Двери паранойи Дашков Андрей
А чему удивляться? Не было ничего странного в том, что богатой стерве захотелось расслабиться на юге и прихватить с собой дрессированного мужичка. Внешне я тогда выглядел вполне представительно, и меня не стыдно было показать на пляже. Хоть в плавках, хоть без.
Добиваясь своего, Фариа не пожалел денег, тем более что деньги были не его. Надо полагать, Эльвира задолбала всех. Я понял, почему ее бизнес процветает. Она перла к цели, будто бронепоезд. Мне неведомо, на какие рычаги она нажимала, однако в конце концов боссы «Маканды» согласились снять свой строжайший запрет на «вывоз тела». Правда, с одним условием, имевшим для меня неприятные последствия, но, как говорится, за все надо платить. Спасибо Фариа – вызволил; без него я, наверное, умер бы «на девушке». Славная смерть – для пенсионеров.
В общем, меня начали готовить к «свадебному путешествию». Пришлось пройти какое-то дурацкое тестирование и обследования, которые выявили мою полную безынициативность и пассивность на грани дебильности. Кстати, аппаратура здесь оказалась посерьезнее, чем в психушке. С головой, облепленной датчиками, как лягушка бородавками, я тыкал пальцами в разноцветные квадратики, отвечал на вопросы типа «Чем птица отличается от самолета?», разглядывал на экранах мониторов послойные срезы собственных мозгов и бесконечные зазубрины энцефалограмм, тупо пялился на кляксы Роршаха, которые не вызывали ни малейших ассоциаций, и беседовал с голографическими призраками, пытавшимися выяснить, что я думаю о какой-то там «свободе».
Мною занимались продажные докторишки, но не они являлись последней инстанцией. Кто-то нарушил безмятежность моих снов. Я не помню, чтобы в них вторгались видения или голоса. Все было гораздо проще и страшнее. Лежа в своем тесном пластмассовом гробике под номером тридцать семь, я ощущал постороннее присутствие – ВНУТРИ черепа. И еще в гробике появился запах. Ни с чем не сравнимый запах.
Кто-то препарировал мое дремлющее сознание, рылся в нем и погружался, как в трясину. Теперь я могу отождествить по крайней мере запах – это была почти нестерпимая вонь, исходившая от латиноса, который нашел меня в подземелье «Маканды».
Когда Виктор убедился в том, что я не в состоянии не только сбежать, а даже рассказать кому-нибудь о своем завидном положении, меня снабдили пачкой совершенно настоящих документов – от свидетельства о рождении до потертого в нужных местах удостоверения дружинника десятилетней давности. Мелочь, а приятно. Какая тонкая, продуманная детализация!
Все документы были на имя некоего Строкова Виктора Борисовича, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения. Вручая их мне, «тезка» снова с ухмылкой похлопал меня по морде. То есть вдохновил и напутствовал.
Кроме бумаг, у меня появились ключи от несуществующей хаты, новые украинские деньги на мелкие расходы, сотовый телефон, несколько пластмассовых кружочков, которые, оказывается, назывались жетонами, а также огромная куча всевозможных шмоток, начиная с китайских носков и заканчивая канадской дубленкой. Универсальный гардероб – на любые случаи жизни. Это барахло хранилось в номере 2-24. Там не было только галстуков. Единственный и неповторимый болтался у меня на шее.
Через надельку появилась Эльвира, немного подавленная и вялая, но по контрасту с прошлым это мог заметить только я один, если бы придавал значение подобной чепухе. Она потрясла у меня перед носом авиационными билетами и загранпаспортами. Оказалось, что мы летим в Барселону, а оттуда нам предстоит добираться на морском пароме до Пальмы на Мальорке. Все-таки деньги – великая вещь! Даже Фариа ими не побрезговал и попользовался на славу.
Кстати, билетов было почему-то три. Сия загадка разрешилась очень скоро. Виктор привел с собой высокую, сильную, красивую, хотя и немного мужеподобную девицу по имени Зоя. Из сопроводительного текста следовало, что «Маканда» предоставила Эльвире секретаря-референта и переводчика в одном лице.
Я разглядывал секретаря равнодушно, как гинеколог-пенсионер. В одежде соблюден деловой стиль. Короткая стрижка под мальчика. Ниже миди-юбки виднелись стройные, но чересчур мускулистые ноги. Костяшки пальцев на руках были разбиты, а ногти коротко подпилены. Глаза настороженно метались по сторонам. Ее «анх» был оформлен в виде броши и прикреплен к лацкану пиджака.
С моей уродиной она быстро нашла общий язык. Виктор удалился, и буквально через полчаса выяснилось, что Зоя – активная лесбиянка. Вскоре она уже кувыркалась с Эльвирой на диване, а та называла ее Зайкой.
Меня Зайка возненавидела с первого же взгляда, несмотря на то, что я был кроток и пуглив, как овечка. Все стало на свои места – «Маканда» прикрепила ко мне пастуха, вернее, пастушку. Это и было одним из главных условий сделки. Что ж, тогда я не возражал, а потом чужая предусмотрительность обернулась членовредительством.
Пока две дамочки знакомились поближе (ближе некуда!), я паковал свои чемоданы и надевал купленное Эльвирой барахло. Вкус у нее был будто у заслуженной гангстерской подруги. На запястье я нацепил какую-то фирменную золотую болванку со стрелками и камешками, на шею – якорную цепь с распятием, на правый мизинец – кольцо с рубином. Курили мы отныне только «мальборо» и носили солнцезащитные очки от Флетчера. Напоследок меня отправили в здешнюю парикмахерскую и маникюрный кабинет. После того как мой затылок ощетинился пятимиллиметровыми волосками, я превратился в вылитого «крестного папу» регионального масштаба.
Пора было выдвигаться в аэропорт. Виктор лично явился проводить меня на ратный подвиг. Должно быть, я действительно считался в его заведении уникальным экземпляром и ценным кадром, приносящим кучу бабок на голом месте…
Все вместе мы спустились в подземный гараж. Здесь нас ждал Эльвочкин бронированный «мерс» и два «вольво» с ее холуями.
Из черной норы туннеля тянуло осенним холодком. Хозяйка набросила норку; «секретарь» Зоя была одета немногим хуже. В одной руке она держала «ноутбук», а другой многозначительно потирала тяжелую челюсть, не сводя с меня своих неласковых лесбийских глазок. Я держался скромно, получив от Виктора указание усваивать манеры и понты чуждой социальной прослойки.
Присутствие Зайки вызвало вялый интерес у штатных телохранителей Эльвиры. В отличие от меня, они еще не знали о ее приоритетах, но в любом случае рассматривали эту девку в качестве вероятного конкурента.
В салоне «мерса» я насчитал четверых, включая себя и вооруженного водителя. Зоя села впереди, а мы с Эльвирой – сзади, прижавшись друг к другу, словно влюбленные голубки, хотя места было предостаточно. По этому поводу я вам вот что скажу: иногда даже самые жесткие бабы теряют разум и чувство меры.
Тачка тронулась, и гладкая ненавистная рожа Виктора наконец-то сгинула с моих глаз. Я мягко покачивался в уютной темной утробе «мерса», ничего не предчувствуя и ничего не ожидая…
Сумерки в мозгах…
Холод в сердце…
Пустота вместо души…
В автомобильном чейнджере прочно и надолго засел Кенни Джи со своим саксофоном, издавая звуки, которые для меня мало что значили и не пробуждали меланхолии.
Кто-то плел нить событий, но я еще не подозревал об этом. Фариа готовил мой побег без моего участия. Малейшая попытка осознания могла испортить все. До определенного момента латинос оставался полновластным хозяином темной башни по имени Макс и контролировал все, что происходило в ее подвалах и на верхних этажах.
Однако он был не в силах справиться с ветром, подувшим извне. Ветер усиливался. Начинался ураган. Бесплотные щупальца уже опутывали башню, раздвигая камни…
32
Когда мы выехали за ворота «Маканды», Эльвира достала из бара бутылку «Дом периньон». Я выпил два бокала, не оценив вкуса вина, и позже не почувствовал даже легких признаков опьянения.
Я сидел, уставившись прямо перед собой, то есть на торчавший над подголовником переднего сиденья кустик Зоиных волос. Город снаружи меня не интересовал – я не получал приказа его разглядывать. После третьего бокала Эльвира принялась зевать во весь рот, как сытая кошка. Ее вполне можно было снимать в рекламном ролике под девизом «шампанское – лучшее снотворное». Потом она сползла пониже и захрапела, привалившись мордой к моим ребрам.
Зоя обернулась и протянула мне последний документ, которого мне не хватало для полного комплекта (чуть не написал – «счастья»), – загранпаспорт с открытыми визами в Испанию и Италию. В книжечку была вложена тонкая пачка песет и лир – наверное, для того, чтобы я всякий раз не клянчил у «мамочки» денег на сигареты.
Не знал, что мы собираемся еще и в гости к макаронникам. Мне не доставало только траханья с Эльвирой в гондоле посреди венецианского канала – а ей могло взбрести в голову и не такое.
И тут я поймал себя на том, что начал критически оценивать действительность и исподтишка поглядывать по сторонам. Например, на дверные замки «мерседеса». Мой интерес был далеко не академическим. Кроме того, исходивший от Эльвы приторный парфюмерный запах внушал мне отвращение (почти забытое чувство!), как будто под боком пригрелось гигантское жирное земноводное, пытавшееся выдать себя за царевну. В то же время я снова почувствовал, что галстук затянут слишком туго. Я поднес к нему руку, чтобы ослабить узел, когда в зеркале заднего вида вдруг появилось лицо Фариа. Появилось – но не отразилось. Разница существенная.
Это было действительно неожиданно. Я даже невольно бросил быстрый взгляд влево. Отремонтированный компьютер в моей башке мгновенно вычислил углы: старик должен был устроиться у Эльвиры на коленях…
Еще пару секунд назад в узком зеркале отражались сосредоточенные глаза водителя – теперь же их закрасила нездешняя тьма. Из этой тьмы проступило лицо, которое могло принадлежать живому человеку или… отрубленной голове. Я видел только один, правый, глаз Фариа и почти полностью – его рот.
Он беззвучно прошептал что-то. Я с трудом прочел по губам. Всего два слова: «Не сейчас».
Хорошо, старик, как скажешь, – я и без того уже твой должник до гробовой доски. Впрочем, по-моему, это не всегда означает «пожизненно».
Несмотря на кондиционируемый воздух, я вспотел. Ладони стали влажными, пальцы слегка подрагивали. Со мной все было ясно: я боялся тех, кому еще недавно принадлежал душой и телом. Боялся до тошноты. Моей безмятежности как не бывало. Динамики истекали фальшивой романтической сладостью; я задыхался внутри роскошного катафалка, отделанного красным деревом и велюром, а также под прессом зловещего человеческого молчания. «Фариа, ты не забыл, что я ни черта не умею?!.»
Впереди неизменно плыли два красных фонаря «вольво». Фары второй сопровождающей машины так же неизменно светили нам в корму. Вскоре весь этот караван казался мне похоронной процессией. Вот только я пока не мог понять, кого хоронят. Не хотелось думать, что меня.
Мы ехали по плохо освещенным улицам. Некоторые из них я уже не узнавал. За четыре года многие дома радикально преобразились. В основном это касалось первых этажей, на которых размещались магазины и забегаловки с помпезными и просто нелепыми названиями вроде «Мон Пари», «Бристоль», «Европейский дом», «Венеция». Особенно мне понравилась надпись «Частное предприятие «Анис». Дико? Смешно.
Вульгарное и кичливое тщеславие разбогатевшего быдла нагло перло из всех витрин и кабацких залов. Под внешней чистотой фасадов скрывались выгребные ямы, полные трупного яда, и подвалы с замурованными в стенах скелетами. Аккуратненькие интерьерчики, украшенные орхидеями, отдавали гнильцой. Шлюхи обоих полов выстраивались в очередь, привлеченные призраками красивой жизни. Но к чему сводилась эта жизнь? К тому, что теперь их трахали не в подворотнях, а в спальнях, обставленных арабской мебелью? Или, может быть, к осквернению «лучших в мире» итальянских унитазов? А как насчет того, чтобы начинать расплачиваться уже сейчас? Не будет вам, свиньи, покоя ни днем, ни ночью!
Во мне было столько злобы, скопившейся за последние месяцы и полностью подавленной, что я невольно проецировал ее вовне. Из меня бил настоящий фонтан. Эльвира беспокойно зашевелилась рядом; ее лицо болезненно исказилось, как будто она видела сон о том, что в поданном на десерт мороженом с клубникой оказался живой таракан.
Снаружи стало еще темнее – «мерседес» выехал на трассу, ведущую в аэропорт. Слева разлегся огромный пустырь, справа тянулись кварталы одноэтажных частных домов. Большинство домишек, окруженных редеющими садиками, были сейчас невидимы; всего три или четыре мигнули подслеповатыми окнами. В этой простой и обычной картине было что-то апокалиптическое: угасающие огни, сдавленные безграничной, бесформенной чернотой неба и земной тверди…
ОНО появилось опять – за моим левым ухом, над головой спящей Эльвиры. Бесплотное облако; воронка, излучающая запредельный ужас, который каким-то парадоксальным образом вытеснял мелкий опустошающий страх перед болью и физическим уничтожением. Это была смерть, если верить Фариа, но также и совершенное безразличие к жизни, сомнительная свобода на краю вечности, абсолютный культ неповторимого мгновения…
«Пора!» – прошептал голос старика. По-моему, на этот раз его услышал не я один. Водитель начал внезапно тормозить. Энергия, накопленная в моих мышцах, достигла исключительной концентрации. Собственные руки казались мне вылепленными из вещества звездных ядер. Они были сгустками плазмы, в которых происходили неизвестные реакции.
Я стремительно рванулся вперед и ударил водителя кулаком в висок.
Я был в хорошей, если не в лучшей форме, и этим все сказано. Дальше автомобиль двигался, никем не управляемый. Потом, не теряя времени, я заехал локтем в лицо Зайки. Но она тоже успела ударить – до чего же тренированная стерва!
Хорошо, что у нее была невыгодная позиция, иначе она отключила бы меня. Ее твердый, как чугунная отливка, кулачок болезненно скользнул по моим ребрам с правой стороны, а через мгновение мой локоть расплющил ее красивый носик. Зоина голова врезалась в боковое стекло. Стекло выдержало; «секретарь-референт» угомонилась.
Я откинулся на спинку сиденья и вправил вывихнутый мизинец. Хотел было снять и выбросить кольцо с рубином, но решил, что эта штука стоит денег, а деньги мне могут вскоре понадобиться – и в приличном количестве.
Тут Эльвира начала продирать глаза – поздновато. Я схватил ее за горло двумя пальцами и лишь слегка придушил это животное, не обращая внимания на то, как оно хрипит.
Секунды, оставшиеся до смерти, таяли внутри черного катафалка, который несся со скоростью восемьдесят километров в час. Я был абсолютно спокоен. Самое худшее, что мне грозило, это быстрые похороны со звуковыми эффектами и фейерверком. Многим чувакам и чувихам получше меня повезло гораздо меньше.
И все же я не возражал бы против того, чтобы отложить эту душещипательную церемонию на более поздний срок. Я попытался открыть заднюю дверь. Черта с два. Какая гадость, какая гадость этот ваш центральный замок! Мне пришлось снова обняться с вырубленным мною же водителем, от которого несло дорогим одеколоном. Моя правая рука шарила у него на поясе и подмышками в поисках пистолета, а мои пытливые глазки забегали по панелям в поисках заветной кнопки, рычажка или хрен его знает чего…
На виске у водителя расплывался огромный кровоподтек. Хорошо еще, что его руки не прикасались к рулю, а нога осталась на педали тормоза. «Мерс» лишь немного сместился к полосе встречного движения. Навстречу летели слепящие пятна фар. На этом фоне почти терялись красные фонари ехавшего впереди «вольво».
Расклад не внушал оптимизма. Прыгнув вправо или влево, я так или иначе попадал под колеса. Вопрос был лишь в том, что предпочесть в качестве соковыжималки: легковой автомобиль, упорно державшийся сзади, или косяк дальнобойных грузовиков, который пер навстречу, сияя, как заря коммунизма.
Казалось бы, выбор ясен. Но тут я увидел Фариа, стоявшего слева на обочине. Его призрачная фигура в белых лохмотьях и с развевающимися седыми космами олицетворяла вторжение иррационального и мистического в мир привычных фобий и безразличных машин-убийц.
Когда «мерс» поравнялся со стариком, тот выбросил вперед руку. Что-то сверкнуло, как будто в автомобиль ударила молния. На мгновение я ослеп. Запахло озоном, мое лицо обдало волной горячего воздуха с примесью аромата горящей резины. Тотчас же после этого в салон ворвался ледяной осенний ветер.
Я наконец нащупал что-то твердое и поспешно схватил пистолет водителя. Он оказался подозрительно легким. Не было возможности разобраться, что это за пушка и как из нее стреляют.
Различая пока только белые и черные пятна, я перевалился через Эльвиру и толкнул дверь от себя. На месте замка в ней зияло почти идеально круглое отверстие диаметром сантиметров в двадцать. Стекло, как ни странно, осталось неповрежденным. Дверь теперь висела свободно, но ее прижимал к кузову набегающий поток; мне удалось открыть ее, когда расстояние до первого встречного грузовика составляло не более двухсот метров. Заодно я окончательно прозрел.
К тому времени я доверял Фариа, как родной маме. Поэтому прыгнул без промедления, стараясь не зацикливаться на живописных картинах, которые рождались в моих проветренных мозгах. Воображение у меня и до «работы» в «Маканде» было буйное, а сейчас вообще наступил ренессанс. Мне хватило считанных мгновений, чтобы родить целую кучу вопросов. Я представлял себе во всех деталях, что случится с человеком, попавшим под грузовик при встречной скорости около ста пятидесяти километров в час. Ну а кроме шуток? Превратится ли труп в целую отбивную или развалится на куски? Поместятся ли останки в трехлитровую банку? Сильно ли засорится радиаторная решетка? Испачкается ли лобовое стекло? Появится ли на бампере хотя бы небольшая вмятина? Можно ли будет обнаружить капли крови и волосы на выхлопной трубе?…
С этими утешительными мыслями я вывалился на мокрое шоссе. Я ожидал удара и даже множественных ударов, но то, что последовало через долю секунды, превзошло любые ожидания.
Я попал в мясорубку, в редуктор разваливающейся карусели; меня раздавили бешено вращающиеся шестерни и нарезали на куски ослепительно сверкающие ножи. Я катился по гигантскому рашпилю дороги – небо, асфальт, небо, асфальт, небо, асфальт… Сияющие глаза железных ангелов-каннибалов жадно следили за мной. Вдобавок оглушительно завыл сигнал грузовика; от этого дикого, почти звериного рева дрожь пронизывала искалеченное нутро.
Я ударился головой – казалось, отбойный молоток проломил череп; нервы обожгла боль – боль, сопровождавшаяся вспышками видений, черными кляксами пустоты, истошным визгом тормозов. Боль расплескалась до небес, по которым катился шарик Земли, сорвавшийся с орбиты.
Часть четвертая
Безумный Макс – 4
33
Вспомнил! Вспомнил, где я видел эти семь букв, выстроившихся проклятым аккордом: МАКАНДА, МАКАНДА, МАКАНДА! Вспомнил в самый неожиданный момент.
Человеческий мозг похож на игральные кости в стакане: ты встряхиваешь их, бросаешь – и никогда не знаешь точно, какая комбинация выпадет. Я проверил эту теорему на себе.
Мой череп был стаканом; удары об асфальт заменили руку игрока. Меня тряхнуло и бросило так, как мне и не снилось; в результате нечто всплыло из черной трясины – на сей раз это был воспроизведенный с абсолютной точностью кусочек книжной страницы с печатным текстом.
Я знал, знал: даже из продырявленной памяти не может пропасть бесследно то, что было прочитано не менее двухсот пятидесяти раз слева направо, справа налево, сверху вниз и снизу вверх в течение четырех лет! Флеминг в своем «Живи и дай умереть» ссылался на «Древо путешественников» Патрика Ли Фермора, Патрик Ли Фермор – на отца Косме, а мне ничего не остается, кроме как вложить все это в следующую матрешку:
…
…Еще более зловещим является то, что существует определенное количество преступно-мистических сообществ колдунов с совершенно кошмарными названиями: «ле Маканда», названное по имени знаменитого гаитянского отравителя, «ле Зобоп», по имени банды, «Мазанкса», «Капорелата» и, наконец, «Влинбндинга». Это, как пишет Косме, были преступные формирования, чьи боги требовали – вместо обычных петухов, голубей, коз, собак или свиней в обрядах Вуду – жертвоприношений «безрогих козлов», которые, разумеется, обозначали людей…[14]
Эти строчки промелькнули, будто дурное знамение – хвост кометы в покосившихся небесах, – а тем временем я продолжал тереться об асфальт. До обочины я, естественно, докатиться не успел. Надвинулся первый ангел и накрыл меня своей тенью.
Душная, ревущая тьма…
Адская полифония…
Дьявольский оркестр во славу эффекта Допплера…
Внутри меня отчаянно забилось что-то. Впервые в жизни я почувствовал себя пустотелой куклой с вложенным в туловище резиновым шариком. Плотный компактный сгусток находился внизу живота, и его швыряло из стороны в сторону в полном соответствии с законами инерции…
Ангел сдернул с меня подол своего стального плаща и умчался прочь, сменив надсадный вой на низкий утробный рык. Зато приближался следующий – четырехглазый, извергающий отравленный дым, шелестящий негуманоидными ногами-колесами… В этот момент я понял, что колесо изобрел тот, кто первым продлил и соединил между собою четыре «ступни» свастики. В моем положении это было чрезвычайно ценное и полезное умозаключение.
Вскрикивая от боли и ломая ухоженные ногти, я цеплялся за едва заметные неровности дороги – пытался побыстрее убраться с проезжей части. Ясное дело, меня плохо слушались не только руки и ноги, но даже язык. По-моему, я раскусил его во время убийственных кувырков; во рту было полно крови. Выдохнув, я изверг из себя целый фонтан. В глазах пульсировали чернильные кляксы. Удивительно, как я не потерял сознания. Ну а мертвой хваткой держать пушку уже стало моим коронным номером.
Подозреваю, что выглядел я как чудом уцелевшая жертва авиакатастрофы. Золотые часы превратились в бесполезную побрякушку. Минутной стрелки словно не бывало, часовая застыла на двенадцати…
Из последних сил я подтягивался на одной руке – асфальтовое шоссе казалось вертикальной стенкой. Следующий грузовик с ревом пронесся мимо; шины промелькнули всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Меня обдало освежающим дождем грязи.
Ползи, Макс, ползи. Если бы не этот дикобраз, ворочавшийся в кишках, я считал бы, что в целом приземлился удачно.
Наконец я кое-как дотащился до обочины и свалился в неглубокую канаву. Здесь было спокойно и уютно, однако не очень сухо.
Я не настолько глуп и наивен, чтобы позволить себе расслабиться в такую минуту, хотя должен признаться, что испытывал огромное, почти непреодолимое искушение отлежаться. Но стремление уцелеть победило. Я смотрел в ту сторону, куда умчались «мерседес» и оба «вольво». Что-то должно было случиться. Позже я осознал, чего ожидал: воплей клаксонов, звука удара, огненной вспышки…
Ничего подобного не произошло. Грузовики проезжали мимо, а на противоположной полосе автомобили притормаживали, выстраиваясь в два плотных ряда. Назревала пробка.
С разбитой головой соображал я плохо, но догадывался, что это означает. Я предчувствовал охоту, словно пуганый заяц. То ли водитель пришел в себя, то ли очнулась лесбиянка-телохранитель, во всяком случае, «мерседес» избежал столкновения. На Эльвиру мне было наплевать, однако семь-восемь мужиков с пушками – это, как ни крути, целый карательный отряд.
Все повторяется в этом скучнейшем из миров – рано или поздно, через год или спустя тысячу лет. Если бы не разбитые губы и прокушенный язык, честное слово, я бы рассмеялся. Антураж изменился, но сама ситуация разительно напоминала мне начальную расстановку в парке, где за мной охотились люди из «Черной жемчужины». Только на этот раз появления собачек-спасительниц не предвиделось. На Фариа я тоже не очень надеялся; старик был непредсказуем, да и возможности имел небеспредельные – Виктора-то он все равно не сумел бы уделать…
Я принялся, пока не поздно, изучать пистолет, оказавшийся «вальтером» небольшого калибра. Я снял его с предохранителя и начал отползать подальше от дороги. Потом кое-как встал на ноги. Трехсотдолларовый костюмчик превратился в рваное тряпье – повезло, что хоть туфли не слетели. Меня шатало, и двигался я по синусоиде. Казалось, кто-то вбил гвоздики в мои локти и колени. Он привкуса крови во рту хотелось блевать.
Я очутился на пологом склоне, постепенно переходящем в пашню. Ловить там было нечего и некого, кроме меня. Непонятно, на что я рассчитывал, – весь пустырь был как на ладони, особенно если осветить его фарами. Но тут опять повезло: через пару десятков шагов я наткнулся на железобетонную плиту. В ней имелось отверстие примерно полутораметрового диаметра. Какое-никакое, а укрытие.
Я подполз и заглянул в дыру. Это был колодец с бетонными стенками и металлическими скобами вместо ступенек. Дна я, конечно, не увидел. Фариа, старый хитрец, обо всем позаботился. Вообще-то, полагалось на всякий случай бросить в колодец камень, но тут я услышал позади себя визг тормозов.
Оглянулся: появились мои красавцы. Не тот вариант, когда отряд не заметил потери бойца. На обочине стояли оба «вольво» и «мерседес» – целый и невредимый. Кто-то орал, перекрывая шум двигателей. По-моему, это Эльвира хрипло ругалась матом, исходя желчью. Ее мальчики повыскакивали наружу, как свора гончих псов, заклацали своими пушками, растянулись цепью и двинулись в мою сторону. Но не только мальчики – одна из темных фигур явно принадлежала существу в юбке. Она была слишком худой для Эльвиры – значит, «секретарь» Зоя решила, что с пластической операцией можно и обождать.
Я же предчувствовал, что сегодня скучать не придется…
34
Я сунул «вальтер» за пояс брюк, схватился за верхнюю скобу и полез вниз. Тот, кто делал эти ступеньки, очевидно, думал, что лазить по ним будут либо лилипуты, либо чересчур любознательные школьники начальных классов. От боли хотелось выть. Я с трудом находил одной ногой опору, а поставить вторую ногу было практически не на что. Поэтому большую часть времени я висел на кистях. Разбитые пальцы могли в любую секунду разжаться независимо от моего желания…
Темнота стала почти абсолютной. Задрав голову, я мог увидеть круглый кусок ночного неба с призрачным ободком. Спустившись метра на три, я услышал журчание воды. «Журчит – значит, неглубоко», – рассудил гениальный Макс и продолжал спуск.
Уже не было слышно шума проезжавших по дороге автомобилей. Во влажной тьме гулко плескалась вода. Запахло экскрементами, поэтому скажем так: «плескалась жидкость». Еще через пару метров моя нога неожиданно погрузилась в нее по щиколотку и ступила на скользкое дно.
В ту же секунду сверху ударил луч фонаря, показавшийся мне ослепительным. Я почувствовал себя как мотылек под абажуром лампы. И было очень похоже на то, что скоро мне оборвут крылышки. Убить меня сейчас не составляло ни малейшего труда, но, по-видимому, телохранители Эльвиры не знали точно, что от них требуется. Одно дело – ловить фраера в чистом поле, и совсем другое – лезть за ним в какую-то вонючую нору.
«Не стрелять!» – прозвенел сталью голос Зайки, и я облегченно перевел дух, насколько это возможно в канализационной системе. Игра в прятки становилась все интереснее. Неужели эта стерва полезет за мной? Я ценил ее пылкую привязанность…
«Тридцать седьмой, назад!» – крикнула Зоя. Это уже относилось лично ко мне.
«Пошла ты…» – пробормотал я в ответ и осмотрелся.
Я стоял на подземном перекрестке. Здесь соединялись три горизонтальные трубы большого диаметра, внутри которых я мог бы двигаться согнувшись. Конус света, падавшего сверху, метался и дрожал. Кто-то спускался сюда с фонарем. Моя фора стремительно таяла. Прикинув, где примерно находится центр города, я пошел в ту сторону.
В колодце запах был еще сносный, но в трубе… Словами этого не опишешь. Что же это мне так везет? До сих пор был в дерьме фигурально, а теперь и натурально! Идти быстро я не мог – ноги увязали в скользкой и топкой жиже, а стенка трубы, которую я ощупывал левой рукой, была покрыта толстым слоем какой-то холодной слизи. Впрочем, понятно какой. Встречное течение тошнотворного ручья тоже существенно замедляло движение.
Потом кто-то шумно зашлепал по нечистотам за моей спиной. Оказалось, не так далеко, как мне хотелось бы. Я оглянулся и снова увидел свет фонарей.
Я находился на самой границе освещенного пространства. Преследователей было несколько. Они почти бежали, проявляя похвальное рвение. Ребята честно отрабатывали свое жалованье. Представляю, как они при этом меня проклинали! Вместо ужина в кабаке им пришлось совершить прогулку по дерьмоленду.
Вообще-то, наибольшие опасения мне внушали отнюдь не ребята. Я совсем не жаждал встретиться с Зоей – может быть, потому, что она единственная из загонщиков принадлежала к персоналу «Маканды», а я уже знал, на что способны кадры из этой организации. Кроме того, не следует забывать о том, что я повредил ее римский носик. Она не обманула моих ожиданий, но это произошло чуть позже.
…Левая рука провалилась в пустоту. Боковой туннель? Да, однако тут труба была меньшего диаметра. Ползти внутри нее на четвереньках я, конечно, смог бы – в САМОМ крайнем случае. Я дернулся вправо. Сделав несколько шагов, оказался возле какого-то проема, забранного сварной металлической решеткой. Я вцепился в прутья распухшими пальцами и рванул решетку на себя. Она поддалась с ржавым скрежетом…
Скачущее пятно фонаря приближалось. Мои нервишки начинали пошаливать. Я снова чувствовал себя живым, но пока не получал от этого особого удовольствия.
Мне удалось отодвинуть решетку настолько, что я сумел протиснуться в образовавшуюся щель. Как пишут в книгах для юношества, я сделал три шага в неведомое… и наткнулся животом на огромный маховик. Резиновый сгусток внутри меня снова напомнил о себе упругими колебаниями и вспышкой боли.
Я потрогал живот – он заметно раздулся и затвердел. Похоже на заворот кишок, но с чего бы это? Становилось страшновато – и уже не только оттого, что за мною гнались вооруженные моральные уроды. Пришлось расстегнуть ремень и ослабить его на пару дырочек. Чуть полегчало, однако ненадолго.
Я обогнул маховик и попал в лабиринт, образованный толстыми вертикальными трубами. Что называется, заблудился в трех соснах, только «сосен» оказалось штук тридцать. Сделав несколько поворотов, я потерял всякое представление о том, где нахожусь.
Снова заскрежетала решетка; гладкие бока цилиндров посеребрил слабый электрический свет. Пользуясь этим ненадежным ориентиром, я пятился все дальше и дальше в темноту…
Лес из труб вскоре закончился; я нырнул в изогнутую кишку, которая вывела меня к бетонному аппендиксу. Преодолев восемь ступеней металлической лестницы, я вознесся на другой уровень – не менее чистый и отнюдь не благоухавший лавандой. Единственное, что утешало, это отсутствие шагов за спиной. Но петь «я от бабушки ушел…» было еще рано. «Бабушка» оказалась хитрее, чем я думал.
Она поджидала меня за ближайшим поворотом.
35
То, что я увидел, могло послужить прекрасной иллюстрацией к какой-нибудь книжонке о закате и крахе технократической цивилизации. Зоя сидела прямо в дерьме, скрестив ноги и держа на бедрах включенный «ноутбук». Компьютер опасно покачивался, когда она пробегала пальцами по клавиатуре, запуская короткие пьески для процессора без оркестра.
Фонарик она засунула под воротник пиджака (или под бретельку бюстгальтера). Ее лицо было подсвечено снизу – получался страшненький эффект. Кровь из перебитого носа запеклась в складках по обе стороны рта и скопилась над верхней губой. Слабое свечение экрана придавало коже зеленоватый оттенок, и эта амазонка из «Маканды» стала похожа на мутанта-упыря, обитающего в городской канализации. Или на Горлума, окончившего платные курсы программистов.
На мое появление Зайка никак не отреагировала. В ее необъяснимом спокойствии было что-то абсурдное, почти шизофреническое. Если она решила поиграть в «тетрис», то выбрала для этого неудачное время и неподходящее место…
Поскольку она сидела у меня на дороге, а я не видел смысла возвращаться назад, в руки Эльвириных мальчиков, то я поднял «вальтер» на уровень ее лба и пошел прямо на нее.
Она даже не посмотрела в мою сторону. Прямоугольная жидкокристаллическая лужа портативного оракула целиком поглотила ее внимание. Не знаю, что они там придумали вдвоем – эта тварь и «дух из машины», – но я вдруг почувствовал боль, совершенно отличную от той, которая до сих пор отдавалась в разбитом теле. Ничто не причиняло плоти новых повреждений; боль не имела физической причины; кто-то транслировал ее прямо в мои нервы, как будто они были тысячелепестковой антенной, принимавшей сигналы чудовищного эфира.
Для начала мне всадили раскаленный прут под лопатку – точно в то место, куда «доктор Менгеле» вшил свой блядский приборчик. Издав дикий вопль, я резко выпрямился и стукнулся головой об трубу. В глазах вспыхнули бенгальские огни, а затем стало еще темнее, чем прежде. Мне почудилось, будто череп превратился в расколотый грецкий орех. Через воображаемую трещину вползало что-то кошмарное – худшее, нежели похмелье, фрикаут и душевная болезнь, вместе взятые, – липкая взвесь ужасных снов, похищавших мысли о свободе, тени надежд, призраков радости…
Боль распространилась по всему телу; ослепший, я оказался в гнезде дикобразов, жаливших меня своими иглами со всех сторон. Потом я захлебывался в аквариуме, полном яда, и снова услышал знакомое шипение. Начал затягиваться узел под подбородком, по шее заскользило что-то холодное, слегка шершавое…
Зоя подтаскивала меня к себе, словно пойманную невидимой сетью чумную собаку. Теперь уже я не наступал на нее, а покорно плелся по узкому проходу терпимой боли через минное поле боли нестерпимой и убийственной. Нематериальный поводок сокращался до тех пор, пока я не оказался в непосредственной близости от укротительницы беглых параноиков.
* * *
…Она улыбалась, но не мне – своему отражению в экране. К той минуте я ее уже почти любил. Ее зловещий оскал был тогда для меня самой ласковой улыбкой в мире. Я возвращался в материнское лоно – туда, где возможно избавление от боли, страха, тревоги… Короче говоря, в рай умалишенных.
– Тридцать седьмой, сидеть! – приказала Зайка.
Я безропотно подчинился и сел рядом с нею, позабыв обо всем, даже об окружавших нас нечистотах.
– Выбрось пистолет!
Нет проблем. Булькнув, «вальтер» канул на дно зловонного ручья, струившегося между нашими ногами. Зоя достала перепачканные в дерьме наручники и швырнула их мне на колени.
– Надень!
Как прикажете. Я взял «браслеты» и накинул скобу на левое запястье…
В этот момент мой взгляд случайно упал на экран компьютера. Я увидел бессмысленные (как мне вначале показалось) последовательности латинских букв – непроизносимые сочетания согласных и ряды гласных, похожие на запечатленные в символах крики и стенания. Чаще других повторялось буквосочетание «loa». Или «lllllllloooooooooooooaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa»? Не помню…
Вероятно, это было попыткой отразить визуально некие заклинания, молитвы, звуковые коды. Все просто: приемник, передатчик и волны, несущие заряд психоделического кошмара. Эффективность его была сногсшибательной – я испытал действие этого оружия на себе.
Неудивительно, что Зайке понадобился компьютер, – запомнить подобный бред представлялось невозможным. Но где-то должен был находиться излучатель – скорее всего, в крышке «ноутбука» с обратной стороны экрана.
Мерцающие знаки напоминали насекомых, выстраивавшихся друг за другом под влиянием неведомого инстинкта. Инстинкт управлял жизнью и смертью.
Слова власти… На экране были слова власти – вернее, неисчислимое разнообразие их приблизительных вариантов. Компьютер решал какую-то вероятностную задачу, совершая миллионы перестановок в секунду в поисках комбинации, способной послужить ключом, отворяющим двери восприятия…
Это я сейчас такой умный. А тогда ничего подобного, разумеется, не могло прийти мне в голову. В опустошенном черепе завывал черный ветер отчаяния; сильнейший приступ клаустрофобии раздавил меня в подземной ловушке; змея, обвившая шею, позволяла вдыхать ровно столько воздуха, чтобы я не сдох от остановки сердца.
Я бездумно пялился на бегущие строчки, которые навевали морок и приговаривали меня к окончательному уничтожению. Через несколько мгновений действительно стали слышны кое-какие звуки: шорохи джунглей, шум тропического ливня, стук барабанов в затерянных селениях и голос колдуна, бормотавшего заклятия…
Вдруг по экрану прошла рябь. Цепочки символов распались, рассыпались на фрагменты; потом вся эта мозаика превратилась в радужную паутину, напоминающую бензиновую пленку на воде.
Зоя произнесла несколько нехороших слов сквозь зубы. На потревоженной глади возникло лицо Фариа – точнее, ТРИ ЧЕТВЕРТИ лица. Поначалу я принял его за ущербную луну. Возможно, недостающую четверть раньше составляли парившие рядом обломки – теперь они напоминали раздробленную яичную скорлупу.
Одна глазница была пустой, левый краешек рта отсутствовал, так же как и значительная часть челюсти. Ветвящиеся трещины доходили до ноздрей, а вверху исчезали под волосами несимметричного скальпа. И это лицо продолжало разрушаться, будто старая церковь. Я видел, что от него отслаиваются мелкие частицы размером чуть больше экранного зерна и уносятся хаотическими течениями, которые перемешивали их, словно те были песчинками на дне прозрачного ручья. Фариа тщетно пытался удержать свой раскалывающийся на части, размытый и тающий виртуальный образ такими же объеденными изуродованными пальцами…
Вскоре у меня не осталось сомнений в том, что старик неведомым образом сражался с кремниевым монстром и постепенно проигрывал – его изображение распадалось на глазах, пожираемое вирусом. Но он отвоевал для меня несколько секунд относительной свободы.
36
Наваждение отступило. Постороннее влияние сделалось вполне контролируемым и осознанным – как газетная ложь. В ту же секунду я вмазал «браслетами» по экрану. «Ноутбук» скончался с тихим потрескиванием и, свалившись с Зоиных бедер, плюхнулся в дерьмо.
Зайка резко выдохнула. Я не успел закрыться – она нанесла удар двумя сложенными пальцами.
Эта сука быстро соображала и мгновенно поняла, что игры закончились. Поэтому напала не для того, чтобы меня вырубить. Ей нужен был мой труп, и она почти получила его.
Она двигалась с механической точностью. Ее твердые, будто сучья, пальцы пробили мое левое глазное яблоко; им не хватило совсем немного, чтобы достать до мозга. Меня спасло то, что я отклонился назад.
Боль вспыхнула в голове, как атомный взрыв. Я потерял контроль над мышцами и упал на спину. Тут же наступило удушье. Вместо крика я издал хриплое рычание. В такт с пульсацией крови по черепу стучал паровой молот.
Какое-то время я ничего не слышал, не видел и не осязал. В агонии мои ноги задергались, словно лапки обезглавленной лягушки под током. Кажется, я попал в живот этой чертовой бабенке, наклонившейся, чтобы прикончить меня. Она отлетела на пару метров и скорчилась, уткнувшись мордой в трубу, но я, к сожалению, этого уже не видел. Фонарь погас – утонул или разбился…
И тут произошло внезапное изменение – необъяснимое, почти пугающее.
Я стал совершенно нечувствителен к боли. В полной темноте нетрудно было поверить в то, что я похоронен заживо. Ничто не имело цены. В эту минуту я даже не сожалел об утраченном глазе.
Вскоре я сумел подняться и утвердился на ногах. В кого же меня превратили? Точного ответа нет до сих пор.
Грязной ладонью я вытер с левой щеки потеки теплого липкого вещества. Наступил на корпус «ноутбука» и раздавил его – будто сломал хребет электромеханической крысе. И только теперь осознал, что не дышу. Поднес руку к шее – галстук так глубоко врезался в кожу вместе с воротником сорочки, что его трудно было поддеть ногтями. Но я все же поддел – совершенно безболезненно разодрав себе горло…
Зоя начала шевелиться – я слышал ее прерывистое дыхание где-то поблизости. То, что мне наконец удалось схватить пальцами, вовсе не было сложенной вдвое и простроченной нитками полоской ткани. Я выдавливал кровь и внутренности из скользкого змеиного тела. Тварь громко зашипела, затем шипение перешло в пронзительный свист. В руку впились зубки, острые, как иглы. Я дернул посильнее, и зубки разжались…
Превращение галстука в существо отнюдь не казалось мне иррациональным – моя вера в рассудок пошатнулась гораздо раньше. Я держал в руках разорванную на две части змею. Оба куска судорожно извивались, орошая меня ледяным дождем. Я отбросил их в темноту. В ту же секунду в мои легкие ворвался воздух. Я несколько раз жадно вдохнул. Но сердце билось ровно, как метроном.
Возле моего левого уха раздался тихий голос. Тот самый безликий голос, который я слышал когда-то в комнате с черным алтарем. Звуковой двойник молчаливого латиноса. Мне показалось даже, что я снова почуял его запах, пробившийся сквозь вонь экскрементов.
– Мы еще встретимся, амиго! – пообещал зловещий голос.
И пропал.
* * *
…Рычание во тьме. Зоина голова врезалась мне в живот. Я ошибся, дав ей время прийти в себя. Впрочем, у меня не оставалось выбора.
Снова падая на спину, я успел ударить ее ладонями по ушам. Но ее барабанные перепонки, наверное, были сделаны из жести. По-моему, она хотела попасть мне коленом между ног и промахнулась. Я выпрямил руки, пытаясь вцепиться ей в горло, однако в зоне досягаемости находились не столь уязвимые части тела. Наконец мне удалось повалить ее, и через секунду я оказался сверху.
Я по-прежнему не испытывал боли. Кроме того, я больше не чувствовал ненависти. Я просто делал неприятную работу, которую не мог сделать никто другой. Мой ум был совершенно ясным, а удары – профессионально точными и очень эффективными. Тем, что Фариа называл направленным взрывом.
Спустя несколько секунд Зоя затихла.
Я наклонился к ее губам. Она не дышала. Во всяком случае, так мне показалось.
Лежа на ней, я понял, что не способен идти и даже ползти. Мной овладели смертельная слабость и опустошенность. Расплата за концентрацию, мать ее так! Созерцательное сознание и дыхание – вот все, чем я отличался от трупа.
Поскольку созерцать было практически нечего, кроме собственных угасающих ощущений в связи с хлюпающими звуками, которые издавало чужое дерьмо, я начал размышлять о том, как бы протянуть еще немного. И внезапно вспомнил о крестах, восстанавливающих искалеченные организмы. Черт возьми, мое положение было настолько хреновым, что я нисколько не опасался побочных эффектов и вредных последствий любого лечения, будь оно хоть трижды некромантией!…
Я пошевелил пальцами правой руки, убедился в том, что еще могу двигаться, затем схватил Зоин «анх», который был стилизован под брошь. На мое счастье, он уцелел во время нашей борьбы в партере. Оторвать его оказалось не так уж трудно – стоило мне потянуть, и он отвалился от пиджака, будто плавник от дохлой рыбы.
На брошь этот предмет (предмет ли?) был похож только с внешней стороны. Сам «анх» оказался холодным и твердым на ощупь, но из него росли какие-то липкие щупальца или лапки длиной в несколько сантиметров. И они ШЕВЕЛИЛИСЬ.
Я ощущал их беспорядочные прикосновения, словно поймал паука. Они суетливо извивались – вероятно, искали, во что бы вцепиться. Но мои пальцы их почему-то не устраивали.
И тогда я совершил странный, безрассудный поступок. Мне не пришлось отбрасывать сомнения – их попросту не существовало. Не знаю, что руководило мною – может быть, память клеток? Или гены, извращенные другими крестами, которые принадлежали прежде слугам герцога? Как бы там ни было, я поднес «анх» к левой стороне лица. В пустой глазнице возник очаг фантомной боли, словно кто-то вложил туда тлеющую головешку…
Боль утихла совсем недавно, но теперь ее разбудили щупальца креста. Они проникли вглубь, раздвигая поврежденные кровоточащие ткани. Через секунду «анх» выскользнул из моих пальцев и намертво застрял в отверстии черепа.
Попытка извлечь его привела лишь к тому, что я заорал и потерял сознание.
37
И снова моя душонка отправилась в круиз. Всякий раз, когда я намеревался подохнуть, ее почему-то тянуло в то неописуемое место, где шумела призрачная река и божественные тени давали понять, что каждый из двуногих – всего лишь пыль на ветру. Лучшим доказательством этого являлась моя полная пассивность, неспособность влиять на ход событий, кошмарное бессилие. Похоже, мне пытались намекнуть, чтобы я не лез в дела, находящиеся вне моей компетенции. Что же это за дела? Например, жизнь. Я не знал того, кто дал мне подержаться за нее на время; не знал и того, кто придет объявить об окончании срока аренды. С извинениями или без. В любом случае Свиноголовый не выглядел вежливым парнем.
* * *
…Я снова застал странный маскарад на террасах у престола Господнего. Или в полях Иалу[15] – кому как больше нравится. И были тени, и были новые вещие сны. Черная крупа сыпалась с небес – манна для тех, кто уже не испытывает жажды.
На этот раз Свиноголовый нехорошо обошелся с каким-то мертвецом или мумией. Для начала он положил тело в огромный ящик. Гроб, говоря по-нашему. Накрыл металлической крышкой и запаял его шаровой молнией.
(Я будто смотрел любимый фильм детства. Хотелось пустить слезу в припадке ностальгии, но у моей антропоморфной тени не оказалось слезных желез.)
Гроб пронесся надо мной, как железный метеорит, и рухнул в реку.
Брызги взлетели до небес. Некоторые остались там и превратились в сияющие капли звезд.
Наплыв. Чужая смерть, не моя. Моя ждала за спиной – шут без лица, колодец без дна, жутчайший шепот живьем зарытого в землю.
Темнота.
Я «ощутил» сквозь металл присутствие слепых рыб, скользивших рядом в вечном мраке. Но то были не рыбы, а рыбьи скелеты, уносимые струями ледяного течения…
Что-то царапнуло по стенке гроба. Все замерло. Только субстанция потусторонней реки двигалась дальше. «Текла»…
Подвижное в мертвом…
Нескончаемые игры сверхразума…
Неизбежное искажение неизменного закона…
Слабый шум. Касания рук (лап, когтей, крыльев?). Собакоголовый и Птицеголовый возились с гигантским гробом. Их стараниями запаянная крышка консервной банки приоткрылась.
Бессмертный в собственном соку…
В щель брызнул звездный свет…
Из-за реки вернулось еще одно существо – с женским телом и коровьей головой. Достала меня эта кунсткамера! Но я не мог даже удалиться или удавиться…
Бедный мертвец! Мое убогое воображение! Не разобравшись, я принял троих антропоидов за тесную компанию некрофилов. Потом оказалось, что все далеко не так просто. Хотя что-то сексуальное в этом было – как выражался старик Зигмунд, «по ту сторону принципа удовольствия»…
Ритуалы в пространстве и ритуалы в черной земле…
Волосы на теле и ногти на руках и ногах растут после смерти. Как долго? Трое суток, неделю, две?…
Как навязчивы чужие мысли, чужие кошмары, чужая жизнь! Кто-то размышлял вместо меня о зловещих тайнах жрецов, занятых бальзамированием человеческих тел…
Сколько веков сохраняется семя?…
Сколько веков…
Сохраняется…
Семя…
38
Органы чувств – неплохое изобретение матушки-природы, но в канализационной трубе об этом думаешь в последнюю очередь.
Во-первых, я возрадовался очередному воссоединению моей Психеи с телом. Это сулило новые томления духа и услады плоти (правда, теперь я наверняка не красавец, и еще придется поискать любительницу острых ощущений, которой захочется чмокнуть меня в левую щеку, – а все благодаря проклятой лесбиянке!).
Во-вторых, неплохо было бы решить, в какую сторону идти. Даже положение женского тела не могло помочь мне в этом. Мы так увлеченно боролись с Зайкой, что я не помнил, откуда, собственно, притопал. Пришлось определять направление течения дедовским способом и двигаться ему навстречу.
После возвращения из загробного санатория я чувствовал себя так, будто неделю отдыхал в Сочи. Кошмары, оказывается, иногда освежают. К плотному комку в животе я настолько привык, что уже почти не замечал патологии. Мелкие раны, полученные в результате моих каскадерских трюков, быстро затянулись. Даже левая сторона лица не болела. Я опасался притрагиваться к «анху», хотя у меня было такое ощущение, что во впадину глазницы вросла оправа бесполезного монокля.
Начался самый нудный поход в моей жизни. Ох не завидую я «майнерам», особенно нашим, отечественным! Когда идешь согнувшись в три погибели, каждый метр кажется десятью, а минута – часом. В темноте не видно ничего, что могло бы дать представление о пройденном расстоянии. Собственное дыхание заглушает другие звуки, а на зубах вязнет жвачка из страха и надежды, которую нельзя выплюнуть. При этом ничто так не угнетает, как вполне реальная перспектива ткнуться лбом в непреодолимое препятствие вроде решетки или слишком узкого люка…
Не могу сказать, сколько времени прошло. Судя по тому, что я дважды помочился, не меньше пяти часов.
Читать бесплатно другие книги:
