Двери паранойи Дашков Андрей

39

Народец у нас равнодушный, но въедливый. Никто никому на хер не нужен – до тех пор, пока ты не захочешь, чтобы тебя оставили в покое. Наивное желание! Тут уж людишки вопьются в очередную жертву своего любопытства, как пиявки, и не отпустят, не высосав досуха. Поэтому я обходил их десятой дорогой.

Неплохо было бы соорудить повязочку на левый глаз; впрочем, повязочка – штука не менее заметная, чем увечье. Я осторожненько потрогал щеку, подбираясь к глазнице, и сразу же отдернул руку, предупрежденный коротким импульсом боли.

Без приключений я перебрался через каменный мост, хотя дворники и лоточники бросали на меня подозрительные взгляды. Мой маршрут был довольно сложным, зато самым безопасным. Противоположная набережная представляла собой неокультуренные задворки. Нагромождение покосившихся стен, лабиринт заборов; под ногами – месиво из бумаги, окурков, использованных презервативов и пожухлой травы. Бутылки торчали там и тут, будто стеклянные инопланетные грибы. На фонарном столбе болталась околевшая кошка.

Наступал серенький осенний день. Пейзаж смахивал на старый заштопанный гобелен. Небо накрыло город свинцовым ситом. Птицы мелькали в нем комочками грязи. Из подворотен несло тухлятиной и дохлятиной.

Я подошел к тому месту, где через реку был переброшен узкий висячий мост. С другого берега на мост вступили первые «трудящиеся», которые уныло плелись на работу, уже внутренне готовые принести в жертву бессмыслице еще восемь часов своей неповторимой драгоценной жизни. Я различал лица, обезображенные похмельными припухлостями или выражением рабской покорности.

Все это были овцы, не представлявшие для меня особой опасности в столь незначительном количестве. Сближаясь со мной, они зажимали носы и прятали глаза. Одна перезрелая дева испуганно икнула и застучала каблуками, как скаковая лошадь.

О том, чтобы обратиться к кому-нибудь за помощью, не могло быть и речи. Еще недавно я и сам не помог бы такому сквернопахнущему уроду. Действительно, зачем пачкаться? Так что извини, братец Макс, – тебя же предупреждали еще в роддоме, только ты, возможно, не услышал: каждый за себя!

Но во мне не вовремя проснулось человеколюбие. Я снова вспомнил о борзописце, который теперь не так уж сильно раздражал меня своей трепливостью. Как выяснилось, его книжонка не принесла нам с Иркой ни вреда, ни пользы. Я видел в нем если не приятеля по несчастью, то, во всяком случае, «доброго соседа по камере». Очень уж трогательно он все изобразил. Мы с ним были словно два зверька, попавших в одну ловушку, хотя еще ни разу не встречались друг с другом. Обязательно предупрежу его, глупого, дайте только отмыться и приодеться.

Кстати, давно не жаловался: живот раздулся так, что меня ощутимо клонило вперед. Впервые в жизни я испытывал вполне искреннее сочувствие к нашим беременным боевым подругам. Под туго натянутой тканью сорочки прощупывалось что-то упругое и бугристое. Господи, не дай мне сдохнуть, как неразродившейся собаке! Фариа, фокусник-пакостник, развей мои детские страхи…

Наконец-то я очутился среди аварийных домов, подлежавших сносу, – они пялились на меня настороженно и бессильно, словно парализованные старики. За обвалившимися стенами обнаружилось убожество быта. Жалкое и поучительное зрелище. В обнажившихся интерьерах было что-то слегка неприличное. Добавьте сюда обломки мещанского благополучия, свидетельства краха надежд, загубленной юности, тщетных попыток приукрасить уродство. В общем это был слезоточивый памятник ушедшим поколениям, которые не оставили после себя ничего, кроме рваных обоев. К счастью для памятника, у властей не осталось бабок не только на то, чтобы строить, но и на то, чтобы разрушать.

По статистике, бездомных у нас до черта. Говорят, среди них попадаются опустившиеся интеллектуалы. Встретить хотя бы одного такого чистоплюя – я знал бы, что с ним делать.

Питая агрессивные намерения, я углубился в трущобы метров на триста. Никаких признаков братьев по разуму. Даже бродячих собак не было видно, а это странно. Похоже, здешняя богемная публика еще дрыхла в отключке.

И тут потянуло специфической осенней гарью, отдающей погребальными кострами с берегов Ганга. Время, когда жгут опавшие листья, уже прошло; кроме того, этот новый запах казался гораздо менее вкусным, хотя и содержал влажную горечь.

Мой обострившийся нюх вывел меня к трехэтажному кирпичному дому, у которого был шанс продержаться дольше других – уж очень основательно врос он в грешную землю. На стене возле одного из подъездов трепыхался какой-то листок. До меня дошло, что его прилепили совсем недавно.

Я подошел поближе и расправил пальцами размокший кусок целлюлозы, державшийся на комке пережеванной резинки. Это была рекламная афишка, вырванная из какого-то допотопного журнала. Вначале я уставился на Тину Тернер в весьма сексапильной кольчужке-мини и только потом обратил внимание на гораздо более крупную физиономию Мела Гибсона, которую перечеркивала надпись для самых близоруких и сексуально озабоченных: «Безумный Макс – 3».

40

Я облегченно выматерился, затем издал самодовольный смешок. У моего кореша Фариа обнаружилось нехилое чувство юмора. Логично было заподозрить, что и сам он находится где-то поблизости. Я скатал афишку в бумажный шарик и щелчком отправил его в зияющую нору подвала.

Поднимаясь по выщербленным ступенькам, наглая скотина Голиков почувствовал себя в полной безопасности и уже начал прикидывать, что же делать дальше.

Без Ирки мне жизни нет – хоть в шалаше, хоть в отеле «Националь».

Не то чтобы я от горя на себя руки наложил, а просто пусто без нее.

Существовать неинтересно. Не говоря уже о том, что не с кем заняться любовью. Но как вытащить ее из «Маканды», я не представлял. Воевать в одиночку – безнадежно и глупо; обращаться за помощью к ментам – еще глупее. Попасть на тот свет можно было и менее разрушительным для нервов и зубов способом. То, что моей подруге промыли мозги до полного самозабвения, казалось мне несомненным, однако поправимым. На этот счет я являл собою в высшей степени вдохновляющий пример.

Обычно в жизни все так и бывает: чуть расслабился – получи пистон!

До пистона дело пока не дошло, но последовало внятное предупреждение.

Я осмотрел разоренные семейные гнездышки на втором этаже и уже поднимался на третий, когда заметил какое-то движение внизу, на полутемной площадке. Там пробежало существо размером с крысу. Оно ловко лавировало между обломками мебели, кусками обвалившейся штукатурки, спутанными клубками проводки и залежами сантехнического фаянса. Я видел его лишь мельком; через две-три секунды оно скрылось за дверью одной из квартир.

Конечно, это могла быть и крыса, но тогда уж двуногая и бесхвостая.

С черной головой. И со смуглым безволосым телом. Что-то я не слыхал раньше о дрессированных грызунах, пользующихся эпиляторами.

Дробный стук маленьких ножек показался мне в ту минуту более зловещим и многозначительным, чем все Вагнеровские увертюры, вместе взятые. Даже в полумраке я узнал ожившую статуэтку с черного алтаря.

Глюк? Честное слово, я предпочел бы, чтобы тварь была глюком. Во всяком случае, моя эйфория развеялась мгновенно и бесследно. Я даже приостановился, засомневавшись в том, что именно Фариа является автором этой хохмы с «Безумным Максом». Но каким образом Виктор вычислил меня? Ловушка выглядела неоправданно сложной – ведь размякшего тепленького склеротика можно было кончить прямо на тихой безлюдной улице…

И тут я вспомнил кое-что. Вспомнил голых девок в солярии, Айболита со скальпелем, операцию без наркоза, боль под лопаткой, помеху в теле, едва ощутимую опухоль под кожей. Чтобы избавиться от нее без посторонней помощи, надо было лет двадцать заниматься хатха-йогой и еще изобрести соответствующую асану. Похоже, у меня не осталось и двадцати минут, не говоря уже об отсутствии хирургического инструмента. Я чувствовал себя не более уютно, чем кабан в радиоошейнике, выскочивший по глупости за пределы заповедника.

Я решил, что терять мне нечего, кроме своих цепей, и вспорхнул на третий этаж, словно проснувшийся петух на крышу курятника. Здесь было посветлее, чем внизу, – слепые бельма неба зияли сквозь разрушенный чердак и многочисленные дыры в кровле.

Я увидел перед собой три открытые двери – выбор, как в сказке. И будто сказочный герой-придурок, страдающий суицидальным синдромом, я вошел в ту дверь, на которой болтался проволочный крючок и висела табличка с жизнерадостно улыбающимся черепом и надписью «Стой! Опасное напряжение».

Когда-то это была приличная многокомнатная хата – пока не началась эпоха освобожденного труда и коммуналок. Я совершил слалом по безнадежно испорченному дубовому паркету. В огромном коридоре еще сохранился монументальный книжный шкаф без стекол, слишком тяжелый для выноса. Он был набит книжными томами, разбухшими от воды. Насколько я мог судить, эта печальная участь постигла полное собрание сочинений затейника последней крутой заварушки к востоку от Балтийского моря.

Я свернул в захламленный проход, который вел, как потом выяснилось, на кухню, и тут на меня набросился какой-то бородатый папик с кухонным ножом. В любом случае это был не Фариа – а жаль. Нападение оказалось неожиданным: старикан едва не выколол мне оставшийся глаз. Можете себе представить, как сильно он меня огорчил бы.

– Пошел отсюда, шакал вонючий! – завизжал бородатый, брызжа коричневой слюной.

На последний эпитет возразить было нечего, хотя дед тоже не благоухал туалетной водой. Отступая, я разглядел причину его истерики – вдоль стены выстроилась целая батарея пустых пивных бутылок, которые он защищал, как орел свои яйца.

– Спокойно, дедуля. – Я пытался обойтись с ним по-доброму, однако у него от возбуждения заложило уши. Пришлось, улучив момент, легонько стукнуть его по тыкве. Должно быть, я чего-то не рассчитал. Бородатый хрюкнул и привалился к стенке, а потом сполз по ней, устроив стеклянный перезвон, будто поп на колокольне.

Но запах костра все еще манил меня, и хорошо, что я не повернул назад. Прихватив с собой нож, оказавшийся ржавой хлеборезкой с волнообразным лезвием, я прошел по коридорчику до конца. И замер с отвалившейся челюстью.

Интерьер, открывшийся моему взору, был прямо-таки сюрреалистическим. Большая часть крыши отсутствовала. В раковине, доверху засыпанной землей, торчали стебли конопли с увядшими коричневыми листьями. Посреди кухни стояла чугунная ванна, наполненная водой – по всей видимости, дождевой. (Странно, что в свое время социалисты-мальтузианцы не додумались до устройства совмещенных с кухнями сортиров.) Под ванной был разведен костер из обломков мебели. Именно горящий лак и придавал дыму особенный привкус. Рядом лежала куча дровишек, заботливо укрытых рубероидом. В углу стояла двухлитровая бутылка, в которой покоилась голова черного кота. Как голова попала внутрь бутылки, оставалось непонятным, поскольку горлышко было явно слишком узким для нее. Кошачьи зрачки сверкали зеленоватыми и золотистыми искрами. Но не это показалось мне самым пикантным.

Возле окна, занавешенного большой школьной картой звездного неба, на трехногом табурете сидел Фариа, обнаженный до пояса, а какая-то потасканная пятидесятилетняя шлюха, дымившая косяком, массажировала ему шею и плечи. Под табуретом стояла клетка, в которой тоскливо нахохлился почтовый голубь.

41

Моему появлению Фариа нисколько не удивился. Только приветственно осклабился, однако при этом его глаза оставались такими же холодными, безжалостно ясными и пустыми, как всегда. Или слишком непохожими на человеческие, чтобы я мог понять то, что выражал их взгляд. Я открыл было рот, но старик опередил меня, сразу же переходя к делу:

– У тебя есть двенадцать минут. Раздевайся!

Я никогда не был стеснительным парнем, а синюшная массажистка смущала меня не больше, чем голубь. Я по-быстрому отклеил от себя рваные шмотки, оставшись с кольцом на мизинце и цепью на шее, и залез в ванну, прогретую до вполне приемлемой температуры. Не забудьте, что сверху все еще накрапывал дождик, – контрасты были впечатляющие. Ножик я на всякий случай положил поблизости от себя. При виде моего вздувшегося и тугого, как барабан, живота Фариа не обнаружил ни малейшего удивления.

Блаженство…

Я погрузился в воду с головой, соскабливая с себя грязь и дерьмо. Где вы теперь, свиноматки? Мне вас так не хватало! Вы были старательны и умелы. Я вспоминал о нашем совместном купании с ностальгией…

Вынырнув в очередной раз, я увидел, что страж пивных бутылок уже очухался и с унылой рожей принялся за работу истопника, а Фариа набросил на плечи свою белую хламиду и нагревает над огнем лезвие ножа. Мне сразу все стало ясно. Даже зубы заныли от нехорошего предчувствия.

– Дайте хотя бы косяк потянуть, что ли… – попросил я жалобно.

На алкогольную анестезию здесь рассчитывать, по-видимому, не приходилось.

– Нельзя, – сказал Фариа с равнодушием опытного коновала. – Скоро придется побегать.

К последней фразе у меня не нашлось печатного комментария. Сколько можно бегать? И есть ли в этом смысл? Когда-то мы вдоволь набегались с Клейном, а результат все равно был плачевным.

– Вылезай! – скомандовал Фариа, и я оказался голым под ледяным дождиком. Почти сразу же я посинел, словно спелый баклажан. Меня затрясло. Если сегодня я не схлопочу пулю от Виктора, то уж воспаление легких – как пить дать.

Фариа, не оборачиваясь, жестом поманил к себе свою проспиртованную ассистентку. Та швырнула мне какую-то тряпку, больше похожую на собачью подстилку, чем на полотенце. Однако всю свою брезгливость я растерял несколько часов назад. Еще один жест благодетеля – и угрюмый истопник с фонарем под глазом притащил мне одежду и обувь. Старую, рваную, но по крайней мере не пропитавшуюся дерьмом.

– Откуда? – спросил я вполголоса.

– С кладбища, – коротко ответил он и показал мне четыре пенька, оставшиеся от его передних зубов. Улыбка? Черный юмор? Я не был в этом уверен.

Потом я перевел взгляд на лезвие ножа, отливавшее в пламени всеми оттенками красного. Оно было тупым и зазубренным.

Фариа встал и усадил меня на табурет. Капли дождя с шипением испарялись, попадая на темнеющий клинок. Шлюшонка подкрадывалась сбоку с каким-то прутом в руках. У нее были лиловые мешки под глазами, отчего она смахивала на рептилию. Может, она собиралась милосердно двинуть меня в висок, чтобы облегчить мои страдания?

– Придется немного потерпеть, сопляк, – сказал Фариа. – Беатриче тебе поможет…

(«Беатриче»! Я чуть не свалился с табурета. Ну дает, старый маразматик!…)

– Верка я, Верка! – прошептала «сестра милосердия», приблизившись ко мне вплотную. Она покрутила у виска грязным пальцем, очевидно, намекая на странности моего седовласого приятеля, и приоткрыла для обзора свою ротовую полость, усеянную умопомрачительными язвами и волдырями. Косяк намертво сросся с ее нижней губой. Зубов у нее осталось немного, зато все были накрыты стальными коронками. Вдобавок от Верки разило дешевым одеколоном.

Она схватила меня за подбородок своей неожиданно сильной клешней. Эта тщедушная уродина обладала хваткой бультерьера.

– Скажи «а-а-а», – попросила Верка по-хорошему, и я предпочел не рисковать.

Но она хотела всего лишь, чтобы я укусил металлический прут. Пришлось подчиниться. И вовремя – в следующее мгновение Фариа коснулся моей спины своим пыточным инструментом. Я замычал и заскрежетал зубами, выкрашивая пломбы. Боль забилась в теле издыхающим зверьком. Запахло жареным. Несмотря на это, я почувствовал, что имеет место какая-то подозрительная лажа.

Очаг боли переместился. Теперь болело и зудело не под правой лопаткой, а над правой ключицей. И там же оказались ловкие пальцы Фариа. Однако недостаточно ловкие, чтобы справиться с возникшей проблемой.

За свою жизнь я видел, наверное, не меньше сотни американских фильмов, в каждом из которых один из героев (иногда героиня) произносит коронную фразу: «Кажется, у нас проблема…», а другой, с мужественной челюстью, неизменно бросает в ответ: «Доверься мне!…»

Однако нам со стариком было в ту минуту не до базаров. Подсаженный в «Маканде» «жучок» забегал у меня под кожей с резвостью ртутного шарика, спасаясь от раскаленного ножа, которым Фариа безуспешно пытался его поддеть и выковырять.

Это была форменная чертовщина, но я не успел даже удивиться. Мне было больно и щекотно до одури. Я задергался, как электромонтер под током, а изделие «агропромышленного» концерна тем временем пробуравило мой многострадальный живот и нырнуло под джинсы…

(Давным-давно, в другой жизни, один приятель рассказывал мне о своих ощущениях, когда у него выходил камень из почки. Я ему не завидовал. Попробуйте для примера протолкнуть сливовую косточку через сосиску! А теперь представьте, что сосиска обладает кое-какой чувствительностью. Даже единственный камень может причинить невероятную боль. Мне же показалось, что у меня в паху начался настоящий камнепад.)

Фариа заорал: «Держи его!». Скорее всего, он обращался к Верке, потому что та вцепилась в меня, как пантера в поросенка. Мое лицо оказалось прижатым к ее обвисшим усыхающим мешочкам, но, поскольку я весил раза в два больше, то вскоре мы вместе с нею скатились с табурета и продолжали извиваться на полу.

Фариа схватил меня за член, на котором вздулся бугорок размером со спелую черешню, и занес над ним свою хлеборезку, но тут я дико завизжал: «Нет!!! Только не это!» – и старик с видимым сожалением отказался от своего намерения. Сквозь разноцветную подрагивающую пелену перед глазами я разглядел, что бугорок пропутешествовал в обратном направлении и устремился по внутренней стороне левого бедра к колену.

Фариа двинул меня в челюсть, чтобы я отключился и не мешал ему своими судорогами, но позиция у него была неудобная, а положение моей челюсти – трудноуловимое. Поэтому стало еще хуже – мне казалось, что я катаюсь по колючей проволоке, хотя на самом деле это было всего лишь битое стекло.

Тогда Фариа бросил нож и схватился за веревку, однако прежде чем он успел туго перетянуть мне бедро, «жучок» взрыхлил мои тощие ягодицы миниатюрным плугом и устремился вверх вдоль позвоночного столба. Я взвыл так, будто рожал ежика, но потом вдруг обнаружил, что для вытья уже не хватает воздуха. Старик накинул веревочную петлю мне на шею, а истопник-бутылочник навалился на ноги, отчего я стал дергаться с гораздо меньшей амплитудой.

Лишь немного позже я осознал, что должен благодарить Фариа, – страшно подумать, что было бы, если бы «жучок» проник под мой скальп! Пожалуй, моя черепушка вскоре болталась бы внутри кожаного мешочка, как детская погремушка. Но тогда я мог только издавать задушенные хрипы и выпучивать уцелевший глаз. Верка подпрыгивала на моем животе и хохотала, угодив в бесплатный аттракцион. Голубь метался в клетке, хлопая крыльями и раня себе грудь о тонкие прутья…

Блуждающий экспресс жуткой боли превратил секунды в минуты – если верить Фариа, всего их было не больше семисот двадцати. Бессмысленная борьба могла оказаться бесконечной или окончиться смертью от щекотки. «Жучок» несколько раз обогнул мою шею и скользнул в правую руку.

Старик, по-моему, только этого и ждал. На сей раз петля захлестнула предплечье и сдавила его так туго, что прервался ток крови. Немеющие пальцы выпрямились; боль стала вполне терпимой. Подкожный паразит добрался до моего запястья и засел тут. Образовалась гигантская бородавка.

Похоже, эта жутковатая тварь (или устройство?) обладала зачатками интеллекта. Во всяком случае, она каким-то образом воспринимала угрозу и пыталась ускользнуть, пока не поняла, что путь перекрыт. Теперь она выжидала…

Я смотрел, как Фариа подносит нож к моей побелевшей вздувшейся кисти, вдобавок казавшейся мне чужой, – кисти трупа из анатомического музея. За мгновение до того как тупое лезвие разодрало кожу, «жучок» выскользнул из-под него и спрятался в ладони. Я вцепился левой рукой в поврежденное запястье, зажимая рану и одновременно пытаясь покончить с этим дурацким родео.

Фариа поймал пальцами шарик, застрявший там, где у меня на ладони прерывается линия жизни и очень близко к ней подходит не слишком ярко выраженная линия ума. Кажется, в хиромантии это место именуется равниной Марса. Сейчас на ней вырос настоящий Эверест. В его подножие Фариа и вонзил свой корявый инструмент, отчего я снова чуть не взвился под самую дырявую крышу. Но мне не дали: все три спасателя-истязателя зафиксировали меня своими дряхлыми мощами, будто собаку на операционном столе, и седовласый хер(ург) сделал свое кроваво-красное дело.

Он извлек на свет черную горошину, из которой торчали в разные стороны две металлические антенны, напоминающие усики, и три пятипалые ручонки. Четвертая оказалась отсечена хлеборезкой, и жалкий обрубок толщиной со спичку еще вяло подергивался. Уцелевшие ручки вцепились в зазубрины на острие ножа…

Что это было – биоробот? Радиомаяк? Психотропный излучатель? Продукт генной инженерии? В любом случае латинос внушал мне теперь не только страх, но и священный трепет.

Кроме маленьких рукообразных конечностей, снабженных острейшими коготками, тварь, возможно, имела аналоги каких-нибудь органов чувств – слишком миниатюрные, чтобы их можно было разглядеть невооруженным оком. Когда Фариа развязал петлю, стягивавшую мое предплечье, из раны на ладони хлынула кровь. Я застонал и без сил откинулся на спину.

– Давай его сюда! – хриплым голосом приказал избавитель.

Обиженный мною старикан открыл клетку и достал оттуда немного успокоившегося голубя. И все равно птица выглядела так, будто побывала в когтях у кошки.

Я пожалел голубя еще больше, когда понял, что ему уготована печальная участь жертвы. Фариа засунул «жучка» в распахнутый клюв и затолкал поглубже. На несколько секунд голубь, казалось, околел со вздувшимся зобом, а потом отчаянно забился в беспощадных руках, словно хотел избежать чего-то худшего и покончить с собой.

Через пару секунд старик отпустил его, и птица взвилась вверх, унося в своем теле колдовскую игрушку. Ее беспорядочный полет напоминал предсмертное порхание ночной бабочки с опаленными крыльями. И все же голубь вырвался на простор и скрылся за краем рваной дыры, в которой плескалась мутная лужа неба…

Я так и не понял, почему четверорукую штуковину из «Маканды» нельзя было попросту уничтожить. Вероятно, это не моего ума дело. Потом вопрос отпал сам собой. Верка открыла рот и задрала вверх голову.

Над трущобами раздался усиливающийся гул вертолетных турбин.

42

– Время вышло! – объявил Фариа с необъяснимой улыбкой, которая показалась мне злорадно-идиотской. Его беспечальный взгляд не сулил мне ничего хорошего. Примерно с таким же выражением экспериментатор сообщает обезьяне, что ее решено усыпить в интересах науки.

Я не стал выяснять почему, зачем, кто виноват и что делать. Схватил валявшуюся тут же одежду «с кладбища» и начал одеваться, перевыполняя все армейские нормативы. Натянул попиленный «райфл» со следами менструаций в мотне и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. На животе джинсы так и не сошлись – пуговица осталась расстегнутой. Пиджак я надел по-Бендеровски, то есть прямо на голое тело, а поверх него – просторное и длинное черное пальто, скрывавшее до поры до времени все недостатки туалета. При этом я отдавал себе отчет, что в таком прикиде меня не пустят не то что в кабак, но, возможно, даже на благотворительный обед для бедных законопослушных пенсионеров…

И все равно я не успел. Над домом завис «Ми-2» – старая рухлядь с анахронизмами в виде пятиконечных звезд на фюзеляже и невразумительными надписями на хвостовой балке. Зато торчавшие из него стволы были вполне вразумительны. Настолько вразумительны, что, опустив взгляд, я не обнаружил в своем окружении ни главврача Фариа, ни ханыги-бутылочника, ни медсестры Верки-Беатриче.

Я что есть силы дернул из кухни, но меня отсекли от коридора невидимой свинцовой занавесочкой. Пули застучали по ванне и взвизгнули, срикошетив. Сверху посыпались трухлявые щепки и куски проржавевшего кровельного железа. Мышеловка наполнилась едкой взвесью пыли, от которой першило в горле и становилось больно глазу.

Я на секунду растерялся, заметался, пытаясь найти укрытие, потом сообразил, что прятаться надо именно под ванной. Она была единственным предметом в кухне, который выглядел пуленепробиваемым, если не считать кирпичных стен.

До ванны я добрался почти на ощупь. Тут я засучил ногами, отодвигая тлеющие угли костра, после чего забился в щель шириной не более двадцати сантиметров. Туда поместился даже мой живот – очень уж мне хотелось пожить еще немного.

Головешки задымили под дождем – я невольно поставил дымовую завесу, в которой сам же начал задыхаться. Но парни, сидевшие в вертолете, выполняли элементарную задачу: они продолжали тупо поливать свинцом пятачок размерами четыре на четыре метра.

Я услышал, как с грохотом рухнула раковина; потом отколовшийся кусок перекрытия угодил в ванну, и на меня выплеснулось литров шесть воды. Табурет превратился в горку щепок. В приступе неудержимого кашля я мало что соображал, и вдобавок обзор был крайне ограничен.

Вертолет кружил над домом – металлический зомби, мертвое чудовище, взятое напрокат на ближайшем кладбище списанной техники. Его винты злобно рубили в клочки воздух, а сам он, казалось, выбирал, куда бы рухнуть – на сей раз окончательно и бесповоротно. Я не удивился бы, если бы он рухнул прямо на дом – это был самый надежный способ отправить меня на тот свет.

Предчувствие? Да, вроде того. Недолгая пауза возникла весьма кстати. Эти траханные стрелки из «Маканды» решили сделать перерыв, опустошив по два-три магазина. Интересно, чего они ждали – что кто-то предъявит им мой труп?

Воспользовавшись передышкой, я потянулся к брошенной одежде. Во мне был еще очень силен генетический страх остаться без средств к существованию и без бумажек, удостоверяющих личность. Как говорится, без бумажки я букашка…

Эх, не повезло! Паспорт выглядел приемлемо, хотя и отдавал дерьмецом, а вот пачка стодолларовых купюр оказалась прострелена навылет. Обезглавленного Франклина было бы трудновато опознать, если бы не надпись под портретом. Порывшись в карманах, я наскреб немного родных денег. В результате варварского обстрела я остался с двумя намокшими «мазепами» и пятью «хмельницкими» в кармане. Негусто. Хватит на неделю, если скромно жрать.

И тут что-то ослепительно засверкало в углу кухни, справа от меня. Невзирая на риск, я повернул голову и пошире открыл уцелевшее око. Зрелище того стоило.

С ободранного пола бесшумно стартовала маленькая ракета – не что иное, как двухлитровая бутылка, у которой не оказалось дна. Она взлетала медленно, почти вертикально и напоминала елочную игрушку. За нею тянулся шлейф зеленоватого пламени, наталкивавшего на мысль о чертях-пиротехниках…

Мой нейронный калькулятор снова пребывал в затруднительном положении, перегревшись от попыток объяснить очевидное, но необъяснимое. Мне оставалось только договориться с самим собой: либо я по-прежнему нахожусь в психушке, и тогда бояться, в общем-то, уже нечего, кроме доберманов; либо мозг – рудиментарный орган, инструмент с ограниченным набором функций, которым надо пользоваться как можно реже, главным образом при подсчете бабок.

Появились веские аргументы в пользу второго варианта: я разглядел внутри бутылки кошачью голову, поворачивавшуюся в сторону вертолета, как чувствительный элемент головки самонаведения. Из перерезанной шеи тянулись вниз темные жгуты, погруженные в зеленый огонь.

Я понял, что произойдет через несколько секунд. Какая-то сила вышвырнула меня из кухни раньше, чем я успел посоветоваться со своим малоэффективным серым веществом. Я опередил даже автоматную очередь. Что поделаешь – инстинкты. (Так выразился мой папаша, когда я сообщил ему лет двадцать назад, что одна из моих одноклассниц беременна. Я, правда, не уточнил, от кого именно, в противном случае предок мог растерять все свое хладнокровие…)

Пол в коридоре был усеян бутылками, в том числе битыми, и я проскакал по ним, проявляя чудеса ловкости. Снаружи что-то громыхнуло; гул турбин сменился надсадным захлебывающимся ревом. Я догадывался, что это означает. Зенитно-ракетный комплекс дядюшки Фариа не сплоховал, однако радоваться было рано. У кого-то появилась проблема, которая могла стать и моей, если мне не удастся отбежать достаточно далеко. Я слетел по лестнице почти так же быстро, как свободно падающее тело.

Второй этаж…

Наступила тишина. Прямо-таки «ревущая тишина»! Эту закладывающую уши тишину прорезал зловещий шелест вращающихся винтов. Мясорубка останавливалась, а вместе с нею останавливалась и жизнь.

Первый этаж…

Здесь царила почти полная темнота. Я имел все шансы сделаться перед смертью инвалидом, но не придавал этому ни малейшего значения.

Сильнейшее сотрясение застало меня на нижних ступенях лестницы. Удар последовал будто из-под земли, но как раз с землей все было в порядке. Я чуть не свалился в обитель слизняков, однако удержался, вцепившись в перила. Потом и перила предательски зашатались…

Я слышал скрежет – тонкий страшный звук сминающегося металла. Почему-то мне показалось, что трещат чьи-то кости.

Я пулей вылетел из подъезда и, обернувшись, не увидел вертолета. Он целиком поместился ВНУТРИ здания.

Еще через мгновение стена раскололась с тихим звуком «крак!»; из окон выстрелили струи дыма, пыли и кирпичной крошки. Над третьим этажом вспух черно-багровый гриб. Дом разломился, как картонная коробка. Меня обдало горячей волной с примесью мельчайших частиц металла. И все потонуло в сверхплотном облаке, которое жадно глотало падавший с неба скупой черный дождь…