Враг божий Корнуэлл Бернард

– И все равно он может подождать, – твердо отвечал я. – Если ты предложишь избрать его, господин, то наверняка получишь отказ.

Артур, видимо, ждал такого ответа и все-таки продолжал настаивать.

– Ты мой друг, – он отмахнулся, не давая мне вставить слово, – и мне бы хотелось, чтобы моего товарища в Думнонии чтили так же, как и в Повисе. – Говоря, он смотрел на расщепленный дуб, теперь поднял взгляд на меня. – Я хочу, чтобы ты жил в Линдинисе, и если на сборе посвященных ты назовешь имя Ланселота, его наверняка изберут.

Артур подразумевал больше, чем сказал вслух. Он намекал, что Ланселота поддерживает Гвиневера и что она меня простит, если я исполню ее желание. После избрания Ланселота в число посвященных я смогу перевезти Кайнвин в Думнонию, стать защитником Мордреда и получить все сопутствующие богатства и почести.

С холма спускались несколько моих воинов. Один из них нес на руках ягненка. Я догадался, что это сиротка, которого Кайнвин придется выкармливать из своих рук. Дело непростое: малышу надо было давать смоченную в молоке тряпицу. Частенько они все равно умирали, но Кайнвин упорно старалась их выходить. Она категорически запретила закапывать ягнят в плетушках или прибивать их шкуру к дереву, но вроде бы здоровье приплода ничуть от этого не пострадало.

Я вздохнул.

– Так в Кориниуме ты предложишь выбрать Ланселота?

– Нет, не я. Борс. Он видел Ланселота в бою.

– Что ж, будем надеяться, что у Борса золотые уста.

Артур улыбнулся.

– Так ты дашь мне ответ?

– Такого, как ты хочешь услышать, – не дам.

Артур пожал плечами, взял меня под руку и повел к дому.

– Как же я ненавижу тайные общества! – сказал он, и я вспомнил, что никогда не видел Артура на мистериях, хотя его избрали в число посвященных годы назад. – Культы вроде этого должны объединять людей, а на самом деле только сеют раздоры. Порождают зависть. Однако иногда надо побеждать одно зло другим. Я подумываю создать новую гильдию воинов. Из всех, кто выступит против саксов. Это будет самая чтимая дружина в Британии.

– И самая большая, надеюсь, – заметил я.

– В нее не войдут ополченцы, – добавил Артур, исключая из числа избранников тех, для кого война – повинность. – Люди предпочтут мою гильдию любым тайным мистериям.

– И как ты ее назовешь? – спросил я.

– Не знаю. Воины Британии? Други? Копья Кадарна?

Он говорил полушутя, но за его словами угадывалась серьезность.

– И ты думаешь, что принадлежность к Воинам Британии, – сказал я, подхватывая одно из предложенных названий, – смягчит Ланселоту отказ принять его в посвященные Митры?

– Возможно, – отвечал Артур. – Главная цель у меня иная. Я свяжу воинов обетом. Вступая в гильдию, они должны будут поклясться на крови, что никогда не станут сражаться друг с другом. – Он улыбнулся. – Пусть британские короли ссорятся – я сделаю так, чтобы их воины не могли сражаться против своих товарищей.

– Сомневаюсь, – буркнул я. – Клятва на верность королю превыше всех других, даже принесенных на крови.

– Тогда я сделаю так, чтобы им трудно было сражаться друг с другом, – упорствовал Артур, – потому что я добьюсь мира, Дерфель. Добьюсь. И ты, друг мой, будешь жить вместе со мной в мирной Думнонии.

– Надеюсь, господин.

– Увидимся в Кориниуме.

Он обнял меня, взмахом руки приветствовал моих копейщиков и вновь повернулся ко мне.

– Подумай о Ланселоте, Дерфель. И о том, что ради мира надо иногда чуточку поступиться гордостью.

С этими словами Артур зашагал прочь, а я отправился предупредить людей, что крестьянским заботам пришел конец. Надо было точить копья и мечи, перетягивать и заново красить щиты. Мы возвращались на войну.

* * *

Мы вышли за два дня до Кунегласа, ждавшего, когда из горной части Повиса придут со своими косматыми воинами его вожди. Он попросил сказать Артуру, что повисцы будут в Кориниуме через неделю, потом обнял меня и жизнью поручился, что с Кайнвин все будет хорошо. Она вернулась в Кар-Свос, где небольшому отряду воинов предстояло охранять семью Кунегласа во время его отсутствия. Кайнвин не хотела покидать Кум-Исаф и перебираться в женские покои, где командовали Хеллед и ее тетки, но я помнил слова Мерлина про убитую собаку, чью шкуру натянули на увечную суку в Гвиневерином храме Изиды, поэтому так долго уговаривал Кайнвин перебраться в безопасность, что она наконец сдалась.

Я добавил шесть своих людей к дворцовой гвардии Кунегласа, а остальные – все Воины Котла – двинулись на юг. Каждый нес щит с пятиконечной звездой, по два копья, меч и большие тюки с твердым сыром, сухарями, вяленой рыбой и солониной. Приятно было снова оказаться в пути, пусть даже дорога проходила через Лугг-Вейл, где кабаны выкопали из земли мертвецов, так что все поле было усеяно костями. Я подумал, что это зрелище напомнит людям Кунегласа о поражении, и поэтому мы полдня провели, закапывая убитых. Всем им еще до первого погребения отрубили одну ступню. Не всех покойников удается сжигать по нашему обычаю, поэтому многих хоронят в земле, предварительно отрубив одну стопу, чтобы душа не могла ходить. Теперь мы заново зарывали одноногих мертвецов, но даже полдня работы не могли скрыть следы бойни. Я ненадолго оставил своих людей, чтобы посетить римский храм, где мой меч оборвал жизнь друида Танабурса и где Нимуэ предала Гундлеуса медленной мучительной смерти. На полу, так и не отмытом от их крови, среди затянутых паутиной черепов я простерся ниц и молил, чтобы боги вернули меня к Кайнвин живым и невредимым.

Следующую ночь мы провели в Магнисе – городе, бесконечно далеком от окутанных туманом котлов и волшебных сказок о Тринадцати Сокровищах Британии. То был Гвент, христианский край, и сейчас он готовился к войне. Кузнецы ковали наконечники для копий, дубильщики готовили кожи на щиты, ножны, пояса и обувь, женщины пекли плотные тонкие хлебы, которые хранятся неделями. Воины Тевдрика были экипированы на римский манер – в бронзовые нагрудники, кожаные юбочки и длинные плащи. Сто из них уже выступили в Кориниум, вскоре должны были последовать еще две сотни, хоть и не под началом своего короля. Тевдрик болел. Номинально войском командовал Мэуриг, принц Гвентский, фактически – Агрикола. Годы не согнули его спину, покрытая шрамами рука все так же крепко держала меч. Говорили, что он больше римлянин, чем сами римляне.

Я всегда побаивался сурового полководца, однако тем весенним днем на окраине Магниса он принял меня как равного. Сперва из-под полога палатки высунулась седая, коротко остриженная голова, следом показался и сам Агрикола, одетый на римский манер. К моему изумлению, он прошел несколько шагов и заключил меня в объятия.

Старик оглядел моих копейщиков. Все тридцать четыре выглядели дикарями по сравнению с его чисто выбритыми воинами, однако Агрикола одобрил их оружие и особенно припасы.

– Много лет, – пророкотал он, – я учу, что нет смысла отправлять воина в поход без мешка с едой, а что выкинул Ланселот Силурийский? Прислал мне сто копейщиков без ломтя хлеба.

Он пригласил меня в шатер и угостил бледным кислым вином.

– Должен принести тебе извинения, лорд Дерфель.

– Полноте, господин.

Меня смутили такие слова из уст прославленного воителя, годного мне в деды.

Он отмахнулся.

– Мы должны были быть в Лугг-Вейле.

– Битва казалась безнадежной, – отвечал я. – У нас не было иного выхода. У вас был.

– Но ведь вы победили? – Агрикола обернулся к столу, с которого ветер пытался сдуть щепку – одну из многих, содержащих списки людей и боеприпасов. Он придавил щепку роговой чернильницей и снова взглянул на меня. – Я слышал, нам предстоит встреча с быком.

– В Кориниуме, – подтвердил я.

Агрикола, в отличие от Тевдрика, был язычником, хотя и не признавал британских богов – только Митру.

– Чтобы избрать Ланселота, – недовольно продолжил Агрикола. Он послушал, как десятник выкрикивает приказы, не услышал ничего, требующего вмешательства, и поднял взгляд на меня. – Много ли ты знаешь о Ланселоте?

– Довольно, – отвечал я, – чтобы выступить против него.

– Оскорбишь Артура? – удивился он.

– Я оскорблю либо Артура, либо Митру, – произнес я с горечью и осенил себя знаком против зла. – А Митра – божество.

– Артур говорил со мной по пути из Повиса, – сказал Агрикола, – и убеждал, что избрание Ланселота поможет объединить Британию. Он намекнул, что таким образом я погашу должок за то, что мы не пришли в Лугг-Вейл.

Артур, похоже, собирал голоса, где только мог.

– Так проголосуй, как он хочет, господин. Достанет и одного голоса против – моего.

– Я не лгу Митре, – резко отвечал Агрикола, – и не люблю короля Ланселота. Он был здесь два месяца назад, покупал зеркала.

Я поневоле рассмеялся. Ланселот всегда собирал зеркала, в просторных отцовских палатах у него была целая комната, сплошь завешанная римскими зеркалами. Должно быть, они расплавились в огне, когда франки захватили дворец, и теперь Ланселот восстанавливал свою коллекцию.

– Тевдрик продал ему отличное зеркало из электрума, – поведал Агрикола. – Большое, как щит, и такое гладкое, что в него смотришься, будто в черное озеро. Недешево продал, надо сказать.

Я не удивился – зеркала из электрума, сплава золота с серебром, и впрямь ценились очень высоко.

– Ему бы в Силурии порядок наводить, а не зеркала покупать, – проворчал Агрикола.

В городе дважды протрубил рог. Агрикола, узнав сигнал, схватил меч и шлем.

– Принц, – пророкотал он и вывел меня на солнце. Со стороны римских укреплений и впрямь приближался Мэуриг.

– Я встал лагерем здесь, – заметил Агрикола, наблюдая, как почетный караул выстраивается в два ряда, – чтобы быть подальше от его попов.

Мэуриг прибыл в сопровождении четырех христианских монахов, которые бегом поспевали за его лошадью. Принц – низкорослый и худосочный – был очень юн (первый раз, совсем недавно, я видел его еще ребенком) и, чтобы казаться старше, держался вызывающе и заносчиво. Все знали его докучную мелочность, любовь к судебным разбирательствам и церковным дрязгам. Он славился образованностью и мог в пух и прах разнести пелагианскую ересь, разъедавшую христианскую церковь в Британии, знал назубок восемнадцать положений британского племенного закона, способен был без запинки повторить генеалогию десяти британских королей до двадцатого колена, а также родословные вождей. И это, говорили его поклонники, только начало. Принца считали юным гением и лучшим оратором Британии, мне же казалось, что Мэуриг унаследовал отцовскую память, но не его мудрость. Именно Мэуриг убедил гвентцев не поддержать Артура при Лугг-Вейле.

Я его не любил, тем не менее должным образом встал на одно колено при появлении принца.

– Дерфель, – произнес он своим необычно писклявым голосом. – Помню тебя.

Он не предложил мне встать, просто прошел в шатер.

Агрикола позвал меня внутрь, чтобы избавить от общества трех запыхавшихся монахов, которым делать было нечего, кроме как повсюду следовать за принцем. Сам Мэуриг, одетый в тогу, с тяжелым деревянным крестом на серебряной цепи, явно не обрадовался моему обществу. Он скорчил мину, потом принялся что-то нудно втолковывать Агриколе. Говорил он на латыни, я понятия не имел, о чем речь. Мэуриг размахивал перед носом у Агриколы пергаментным свитком, однако старик хранил стоическое спокойствие.

Мэуриг наконец выдохся, скатал пергамент и спрятал его под тогу, после чего соизволил обратиться ко мне.

– Ты ведь не ждешь, – сказал он, переходя на язык бриттов, – что мы станем кормить твоих людей?

– Мы принесли свою еду, о принц, – отвечал я, затем осведомился о здоровье его отца.

– У короля свищ в паху, – объяснил визгливым голосом Мэуриг. – Ему делают припарки, и врачи регулярно пускают кровь, но Господу, видать, неугодно, чтобы отец выздоровел.

– Пошлите за Мерлином, – предложил я.

Мэуриг заморгал. Он был очень близорук; наверное, именно слабые глаза придавали его лицу постоянное выражение досады. Принц ехидно хохотнул.

– Ах да, конечно, ты же из тех глупцов, что отправились в края Диурнаха за старым тазом. Это был таз, да?

– Котел, о принц.

Тонкие губы Мэурига раздвинулись в улыбке.

– Ты не думаешь, лорд Дерфель, что наши кузнецы за неделю выковали бы тебе десяток котлов?

– Теперь буду знать, к кому следующий раз обращаться за кастрюльками, о принц.

Мэуриг резко выпрямился от такого оскорбления, но Агрикола улыбнулся.

– Что-нибудь понял? – спросил меня старик, когда Мэуриг ушел.

– Я не знаю латыни, господин.

– Он жаловался, что один из вождей не заплатил подать. Бедолага должен нам тридцать копченых лососей и двадцать телег дров. Рыбины до сих пор не прислал ни одной, а дров – только пять телег. Чего Мэуриг не может понять, так это что прошлой зимой в селениях Киллига был мор, рыбу в реке Уай давно всю выловили, и тем не менее Киллиг обещал мне два десятка копейщиков. – Агрикола возмущенно сплюнул. – Десять раз на дню!.. Десять раз на дню принц является сюда с вопросом, который любой придурковатый писарь разрешил бы в мгновение ока. Если б только его отец препоясал чресла и вернулся на трон!

– Насколько болен Тевдрик?

Агрикола пожал плечами.

– Тевдрик не болен, а устал. Мечтает отдать трон, выбрить себе голову и стать монахом. – Он снова сплюнул на пол палатки. – Однако я с принцем управлюсь. Позабочусь, чтобы его красотки отправились на войну.

– Красотки? – удивился я.

– Он хоть и слеп как крот, а на любую смазливую девчонку кидается, как ястреб на мышь. Их у него много. А почему бы и нет? На то он и принц. – Старик отцепил ножны и повесил их на гвоздь, вбитый в центральный кол шатра. – Завтра выступаешь?

– Да, господин.

– Пообедай сегодня со мной. – Он знаком поманил меня из шатра и сощурился на небо. – Сухое будет лето, лорд Дерфель. Самое лето, чтобы убивать саксов.

– Об этом лете сложат множестве песен, – с жаром воскликнул я.

– Иногда я думаю, что в этом-то наша беда, – мрачно заметил Агрикола. – Мы слишком много поем и слишком мало убиваем саксов.

– Сейчас будет иначе, – пообещал я.

То был год Артура, год предстоящей великой победы.

* * *

Из Магниса мы двинулись по римской дороге, соединяющей внутренние области Британии. Шагали быстро, до Кориниума добрались за два дня. Славно было вновь оказаться в Думнонии. Пятиконечная звезда на наших щитах удивляла встречных, но, заслышав мое имя, селяне опускались на колени и просили благословения у Дерфеля Кадарна, победителя при Лугг-Вейле и Воина Котла. Судя по всему, слава моя гремела по всему родному краю – по крайней мере, среди язычников. В городах и больших селах, где преобладали христиане, нас встречали проповедями: хорошо, мол, что вы идете воевать с саксами, это дело Божье, однако если вы погибнете в бою, не отрекшись от старых богов, ваши души попадут в ад.

Я страшился саксов больше, чем христианского ада. Они были сильным противником – голодным, остервенелым и многочисленным. В Кориниуме нас достигли слухи о ладьях, которые каждый день доставляют к берегам Британии диких воинов вместе с оголодавшими семьями. Захватчикам нужна была земля; они готовились выставить против нас сотни копий, мечей и боевых топоров, но мы по-прежнему не сомневались в победе. Глупцы, мы с легким сердцем шли на эту войну – наверное, после кровавой бойни в Лугг-Вейле вообразили себя непобедимыми. Мы были молоды, могучи, нас любили боги и вел Артур.

В Кориниуме я встретил Галахада. После расставания в Повисе он помог Мерлину доставить Котел в Инис-Видрин, а весну провел в Кар-Амбре, вместе с Саграмором совершая набеги далеко вглубь Ллогра. Саксы, предупредил он, ждут нападения и сложили на каждом холме дрова для сигнальных костров. Галахад прибыл в Кориниум на великий военный совет, который созвал Артур. Он привел с собой Кавана и тех из моих людей, кто отказался пойти в Ллейн. Каван опустился на одно колено и попросил, чтобы я разрешил им вновь принести клятву.

– Мы не присягали никому, кроме Артура, – сказал он, – и тот позволил нам идти под твое начало, если ты согласишься.

– Я думал, ты уже разбогател и вернулся в Ирландию, – заметил я.

Он улыбнулся.

– Игральная доска по-прежнему при мне, господин.

Я приветствовал его у себя на службе. Он поцеловал клинок Хьюэлбейна, потом спросил, можно ли ему и его людям нарисовать на щитах звезды.

– Можно, – отвечал я, – только четырехконечные.

– Четырех? – Каван взглянул на мой щит. – У твоей пять лучей.

– Пятый луч, – сказал я, – означает Воинов Котла.

Он огорчился, но спорить не стал.

Я знал, что Артур меня не одобрит, слишком явно пятый луч подчеркивал превосходство одних воинов над другими, однако те, кто прошел Темную дорогу, заслужили такое отличие.

Я пошел поздороваться с воинами, которых привел Каван. Они встали лагерем возле реки Чурн, протекающей на востоке от Кориниума. Не менее сотни людей расположились на берегу речушки, ибо за римскими стенами места уже не осталось – столько народа собралось в городе. Основное войско стекалось к Кар-Амбре, но вожди, прибывшие на совет, захватили с собой свиту, и в итоге на берегу Чурна раскинулся целый воинский стан. Выставленные у палаток щиты доказывали успех Артуровой стратегии: я видел черного гвентского быка, красного думнонийского дракона, силурийского лиса, Артурова медведя и символы вождей, которые, подобно мне, имели право на собственный знак: звезды, соколов, орлов, вепрей, Саграморов череп и одинокий христианский крест Галахада.

Кулух, двоюродный брат Артура, расположился вместе со своими копейщиками, но теперь поспешил мне навстречу. Мы бок о бок сражались в Беноике, и я полюбил его как брата. Кулух был громогласный, нетерпимый, грубый и неотесанный, и никогда я не встречал лучше соратника в бою.

– Говорят, ты забросил свой хлеб в принцессину печку, – сказал он, заключая меня в объятия. – Счастливчик. Тебе что, Мерлин заклятие сплел?

– Тысячу.

Кулух рассмеялся.

– Я тоже не жалуюсь. У меня три женщины, каждая готова выцарапать другим глаза, и все три брюхаты. – Он ухмыльнулся и почесал в паху. – Вши. Никак от них не избавлюсь. Одна радость – теперь они кусают и этого гаденыша Мордреда.

– Нашего короля? – поддразнил я.

– Гаденыша, – с ненавистью повторил Кулух. – Бью его смертным боем, а все равно не учится, поганец. – Он сплюнул. – Так ты завтра выступишь против Ланселота?

– Откуда ты знаешь?

Я сказал о своем решении только Агриколе, однако новость каким-то образом опередила меня. А может, мое отношение к силурийскому королю было и без того хорошо известно.

– Все знают, – сказал Кулух, – и все тебя поддерживают. – Он глянул мне за спину и сплюнул. – Воронье.

Я обернулся и увидел процессию монахов, идущих по другому берегу реки. Их было человек десять, бородатых, в черных рясах, распевающих какой-то свой гимн. За монахами ехали десятка два всадников; на их щитах, к моему изумлению, красовались силурийский лис и орлан Ланселота.

– Мне казалось, обряды назначены на послезавтра, – сказал я подошедшему Галахаду.

– Так и есть, – отвечал тот. Целью обрядов было призвать на наше войско благословение богов – в них должны были принять участие и друиды, и христианские священники. – Больше похоже на крещение, – добавил Галахад.

– Что такое крещение, Бел меня разрази? – осведомился Кулух.

– Внешний знак, мой дорогой Кулух, что Божья благодать смывает человеческие грехи.

Кулух загоготал, вызвав недовольный взгляд монаха, который, подоткнув рясу, вошел в мелкую речушку. Он неуклюже тыкал шестом, пытаясь отыскать достаточно глубокое место. Забавное зрелище привлекло к берегу немалое количество скучающих воинов.

Некоторое время ничего не происходило. Силурийские воины восседали на конях в некотором смущении. Монахи пели, их одинокий товарищ тыкал в дно шестом, который венчал серебряный крест.

– Так форель не поймаешь! – крикнул Кулух. – Возьми лучше острогу!

Копейщики на нашем берегу громко расхохотались, монахи злобно оскалились, не прекращая заунывного пения. К ним присоединились несколько женщин из города.

– Бабья религия, – презрительно бросил Кулух.

– Это и моя религия, дорогой Кулух, – тихо заметил Галахад. Они с Кулухом пререкались так всю долгую войну в Беноике; этому спору, как и их дружбе, не было конца.

Монах нашел-таки глубокое место, где вода доходила ему до пояса, и попытался установить крест, однако мешало течение. Каждая новая неудача вызывала взрыв смеха со стороны воинов. Среди них были и христиане, но они не старались унять товарищей.

Монах установил наконец крест, хотя и не особо прочно, и выбрался из реки. Воины засвистели и заулюлюкали, увидев тощие бледные ноги, которые монах торопливо прикрыл подолом рясы.

Тут показалась вторая процессия, и при виде ее наш берег погрузился в почтительное молчание. Десяток копейщиков сопровождал запряженную волами повозку, обтянутую белым полотном. В ней сидели две женщины и священник. Я узнал Гвиневеру и королеву Элейну, мать Ланселота, но больше всего изумил меня священник. Это был епископ Сэнсам в полном облачении – ворох пестрого тряпья и расшитых платков. На груди у него болтался золотой крест. Багровела обгоревшая на солнце тонзура, а над ней мышиными ушками торчали черные волосы. Лугтигерн, мышиный король, называла его Нимуэ.

– Мне казалось, Гвиневера его на дух не выносит, – заметил я, ибо Гвиневера и Сэнсам всегда были злейшими врагами. И вот тебе на: мышиный король едет в ее повозке. – Разве он не в опале? – продолжал я.

– Дерьмо иногда всплывает, – проворчал Кулух.

– А Гвиневера даже не христианка, – возмутился я.

– Зато любит дерьмо. – Кулух указал на шестерых всадников, ехавших за повозкой. Их возглавлял Ланселот, на вороном коне, в обычных штанах и белой рубахе. По бокам от него ехали Артуровы сыновья-близнецы, Амхар и Лохольт, в полном боевом облачении – украшенных перьями шлемах, кольчугах и сапогах. Замыкали процессию еще три всадника: один в латах, два других в белых одеяниях друидов.

– Друиды? – изумился я. – На крещении?

Галахад пожал плечами, тоже не понимая, что происходит. Оба друида были молодые, мускулистые, с красивыми смуглыми лицами, густыми черными бородами и длинными черными волосами, зачесанными назад от узких тонзур. У обоих в руках были посохи, увитые омелой, и, вопреки обычаю друидов, мечи на бедре. Ехавший с ними воин оказался не мужчиной, а женщиной, высокой и осанистой. Рыжие волосы пышной гривой ниспадали от шлема и доходили до спины лошади.

– Ее зовут Ада, – сказал Кулух.

– Кто она?

– А ты как думаешь? Младшая кухарка? Она греет ему постель. – Кулух ухмыльнулся. – Никого тебе не напоминает?

Она напомнила мне Лэдвис, наложницу Гундлеуса. Неужто это рок силурийских королей, чтобы их любовницы скакали на коне и орудовали мечом, как мужчины? У Ады был длинный меч на бедре, копье в руке и щит с изображением орлана на плече.

– Любовницу Гундлеуса, – сказал я Кулуху.

– С такими-то рыжими волосами? – возмутился он.

– Гвиневеру, – угадал я. И впрямь, сходство между Адой и высокомерной Гвиневерой, сидевшей в повозке рядом с королевой Элейной, бросалось в глаза. Элейна выглядела бледной, но никаких других следов якобы убивавшей ее болезни я не заметил. Гвиневера ничуть не подурнела от родов. Ребенка она с собой не взяла, да я этого и не ждал. Очевидно, Гвидр в Линдинисе, на руках у кормилицы – достаточно далеко, чтобы его ор не мешал Гвиневере спать.

Артуровы близнецы спешились позади Ланселота. Оба были еще очень юны – только-только доросли до того, чтобы занять место в строю воинов. Я несколько раз их видел и, признаюсь, не жаловал. Они не унаследовали и капли отцовской разумности. Оба были избалованы с детства и выросли жадными, эгоистичными, вспыльчивыми юнцами. Они презирали мать и мстили за свое незаконное происхождение людям, не смевшим поднять руку на сыновей Артура.

Два друида соскочили с коней и стали возле повозки.

Кулух первым понял, что задумал Ланселот.

– Если он крестится, то не сможет участвовать в мистериях Митры, верно?

– Бедвину это не помешало, – заметил я, – хоть он и был епископом.

– Дражайший Бедвин, – объяснил Кулух, – играл с обеих сторон доски. Когда он умер, мы нашли у него в доме изображение Бела, и вдова сказала, что старикан приносил ему жертвы… А, понял. Ты прав. Таким образом он сделает вид, что сам не захотел вступать в число посвященных.

– Может быть, к нему прикоснулся Господь, – возразил Галахад.

– В таком случае твой Господь замарал себе руку, – отвечал Кулух, – уж не взыщи, что я так про твоего брата.

– Не родного брата, – сказал Галахад, стараясь дистанцироваться от Ланселота.

Повозка остановилась у самой воды. Сэнсам выбрался на землю. Даже не подоткнув пышное одеяние, он раздвинул камыши и вошел в воду. Ланселот спешился и теперь ждал на берегу, пока епископ доберется до воткнутой в дно палки. Сэнсам не вышел ростом, и вода доходила до золотого креста на его узкой груди. Он повернулся к нам, своим невольным слушателям, и зычно возгласил:

– Через неделю вы двинетесь на врага. Да поможет вам Бог! А сегодня, сейчас вы увидите зримый знак Божественной силы!

Христиане на берегу перекрестились, язычники, такие как я и Кулух, сплюнули, чтобы отвратить порчу.

– Перед вами лорд Ланселот! – пробасил Сэнсам, указывая на Ланселота, словно мы сами его не узнали. – Герой Беноика, король Силурии и повелитель орлов!

– Чего-чего повелитель? – переспросил Кулух.

– На этой самой неделе, – продолжал Сэнсам, – его должны были принять в гнусное сообщество Митры, лживого бога крови и гнева.

– Никто бы его не принял, – прорычал Кулух под возмущенный ропот других митраистов.

– Однако вчера, – возглашал Сэнсам, перекрывая недовольный гул с нашего берега, – сему благородному королю было видение. Видение! Не тошнотный кошмар пьяного колдуна, а чистый сон, ниспосланный на золотых крылах с высоких небес. Святое видение!

– Ада задрала юбку, – пробормотал Кулух.

– Святая Матерь Божия посетила короля Ланселота, – кричал Сэнсам. – Сама Дева Мария, непорочно родшая нашего Господа, Спасителя рода человеческого! Вчера она явилась Ланселоту в облаке сияющих звезд и прикоснулась к Танлладвиру!

Он снова указал назад, и Ада торжественно подняла меч Ланселота, называемый Танлладвир, что значит «Сверкающий убийца». Она подняла меч над головой, и меня на мгновение ослепил отблеск солнца на стали.

– Матерь Божия, – кричал Сэнсам, – обещала Ланселоту, что своим мечом он стяжает Британии победу! Отныне клинок этот наречется Христовым, ибо он свят!

Справедливости ради надо признать, что Ланселота – человека гордого и весьма ранимого во всем, что касалось его достоинства, – изрядно смутила проповедь. И все равно он рассудил, что лучше окунуться в реку, чем снести публичное бесчестье, когда его откажутся принять в число посвященных Митры. Видимо, неизбежность позора и заставила его отринуть языческих богов. Гвиневера, как я заметил, избегала смотреть в сторону реки и созерцала знамена на земляных и деревянных укреплениях Кориниума. Она была язычница и поклонялась Изиде, все знали о ее ненависти к христианам. Тем не менее она согласилась почтить своим присутствием крещение, дабы избавить Ланселота от прилюдного унижения в храме Митры. Два друида что-то ей говорили, надо думать, забавное – она то и дело смеялась.

Сэнсам повернулся к Ланселоту.

– О король! – возгласил он так громко, что услышали мы на другом берегу. – Вступи в воду жизни, вступи, как малое дитя, дабы принять крещение единого истинного Бога!

Гвиневера медленно обернулась, чтобы увидеть, как Ланселот входит в воду. Галахад перекрестился. Монахи на дальнем берегу молитвенно воздели руки, горожанки упали на колени и восторженно смотрели, как красавчик король подходит к Сэнсаму. Солнце блестело на воде, играло бликами на золотом кресте епископа. Ланселот шел не поднимая глаз, словно не хотел видеть свидетелей унизительного обряда.

Сэнсам возложил руку на его голову и прокричал громко, чтобы слышали все:

– Принимаешь ли ты единственную истинную веру, веру во Христа, умершего за наши грехи?

Ланселот, видимо, сказал «да», хотя никто из нас не слышал его ответа.

Сэнсам еще возвысил голос.

– Отрекаешься ли ты от всех других богов и других вер, от всех нечистых духов, идолов и бесов, вводящих в заблуждение мир сей?

Ланселот кивнул и что-то пробормотал.

– Готов ли ты, – с облегчением продолжал Сэнсам, – отвергнуть служение Митре и признать его гнусным порождением Сатаны?

– Да, – явственно донесся до нас голос Ланселота.

– Тогда во имя Отца, – прокричал Сэнсам, – и Сына, и Святого Духа, объявляю тебя христианином. – Он так сильно надавил на прилизанную макушку Ланселота, что король с головой ушел под холодную воду. Сэнсам держал Ланселота под водой так долго, что я думал, тот захлебнется. Наконец епископ отпустил руку. Покуда Ланселот отфыркивался и отплевывался, Сэнсам закончил: – И провозглашаю тебя благословенным. Отныне ты ратник святого Христова воинства.

Гвиневера, не зная, как быть, вежливо захлопала. Женщины и монахи затянули новый гимн, для христианской мелодии на редкость бодрый.

– И кто такой, Бел меня дери, этот ваш святой дух? – спросил Кулух Галахада.

Галахад не слушал. От радости, что брат крестился, он бросился в холодную воду и вышел из реки вместе с пунцовым от стыда Ланселотом. Тот не ожидал увидеть единокровного брата и в первый миг напрягся, без сомнения подумав о его дружбе со мной, потом вспомнил о своем новом долге христианской любви и дал Галахаду себя обнять.

– Нам тоже поцеловать стервеца? – с ухмылкой спросил меня Кулух.

– Что-то не тянет.

Ланселот меня не видел, а я не считал нужным обнаруживать свое присутствие, но в этот миг Сэнсам, который вышел из воды и пытался отжать влагу из длинных одежд, остановил на мне взгляд. Мышиный король никогда не упускал случая поддеть врага, не упустил и сейчас.

– Лорд Дерфель! – крикнул он.

Я сделал вид, будто ничего не заметил. Гвиневера, услышав мое имя, вскинула голову. Она говорила с Ланселотом и Галахадом, но теперь что-то резко приказала погонщику. Тот ткнул волов стрекалом, и повозка тронулась с места. Ланселот торопливо запрыгнул к дамам, оставив своих спутников у реки. Ада последовала за повозкой, ведя его коня под уздцы.

– Лорд Дерфель! – снова крикнул Сэнсам.

Я нехотя оглянулся.

– Епископ?

– Призываю тебя вслед за Ланселотом вступить в исцеляющую воду!

– Я мылся в прошлое полнолуние!

Мой ответ вызвал смех у воинов на нашем берегу.

Сэнсам перекрестился.

– Тебе надо омыться в святой крови Агнца Божия, – крикнул он, – дабы очиститься от скверны Митры! Ты грешник, Дерфель, идолопоклонник, дьяволово семя, саксонское отродье, распутник, живущий с блудницей!

Последнее оскорбление взбесило меня. Предыдущие были просто словами, но Сэнсам никогда не умел вовремя остановиться и сейчас перегнул палку. Я ринулся в воду под крики воинов, которые стали еще громче, когда Сэнсам, испугавшись, обратился в бегство. Мне надо было преодолеть реку, а он был юркий и жилистый, однако мокрые ризы путались в ногах, так что я довольно быстро его догнал и копьем сбил с ног. Он рухнул на примулы и маргаритки.

Я вытащил Хьюэлбейн и приставил к его горлу.

– Что-то я плохо расслышал твое последнее слово, епископ.

Сэнсам молча глядел на четырех спутников Ланселота, которые тоже подошли к нам. Амхар и Лохольт вытащили мечи, друиды – нет, только созерцали меня с непроницаемым выражением лица. Однако к тому времени Кулух тоже перебрался через реку и встал рядом со мной, как и Галахад. Копейщики Ланселота опасливо поглядывали на нас издали.

– Что за слово ты употребил, епископ? – спросил я, щекоча его горло острием.

– Блудница Вавилонская! – в отчаянии забормотал он. – Все язычники ей поклоняются! Зверь! Антихрист!

Я улыбнулся.

– А мне показалось, что ты оскорбил принцессу Кайнвин.

– Нет, господин, нет! – Он жалобно стиснул руки. – Никогда!