Динамо-машина (сборник) Нестерина Елена

ДИНАМО-МАШИНА

Подруга, которая сначала с тобой договаривается, а затем кидает – это только половина подруги. Даже меньше. Это кусок подруги. Самый настоящий кусок.

Вот уже больше часа я сижу в квартире одного гражданина, пью вино. А этой подруги Светки, которая обещала присоединиться к нам чуть попозже, всё нет. Как нарочно, сегодня днём мой мобильный разрядился, и номера подруги я наизусть не помню. Эх-эх…

– Давайте позвоним Светлане и узнаем, почему же её так долго нет? – оборачиваюсь я к молодому человеку изрядного возраста, который постепенно подсаживается ко мне всё ближе и ближе. И утверждает, что тоже Светкиного номера не помнит. – Ведь она обещала прийти, а её всё нет.

С этими словами я беру телефон и собираюсь звонить Светке на работу, на которой она, по её же собственным словам, вдруг, вопреки вчерашнему договору, сейчас «немного задерживается». Но обязательно присоединится к нам.

Телефон молчит, в нём попросту нет гудка.

– Что такое? – обращаюсь я к хозяину квартиры и выразительно указываю на телефонную трубку. – Гудка нет. Нет гудка, понимаете?

Светкин коллега радостно ответил, что да, сегодня с его телефоном что-то случилось, и он работает только в режиме приёма звонков, позвонить же с него невозможно. Вот завтра придёт мастер и всё наладит. А на мобильном деньги кончились. Во как. Разобранный на запчасти мой мобильный и извлечённая из него карточка – типа: вот, возьми, переставь в свой аппарат, результата не дали. Ясно.

Хотя мне позвонить, правда не Светке, очень-очень надо.

Владелец неисправного телефона разводит руками. Хочет, наверно, чтобы мы были отрезаны от мира. (Зря старается, голубчик…) В принципе, время уже десятый час вечера, скоро я пойду домой.

Об этом и заявляю Светиному коллеге, которого сегодня я вижу второй раз в жизни. Первый раз был вчера, когда я, зашедшая к загрустившей подруге на работу, согласилась разогнать её «тоску». Один из коллег подруги тоже предложил помощь по разгону тоски, поэтому пригласил нас со Светкой пойти с ним в кафе на следующий день. Я и согласилась веселить подругу в кафе с милым дядей, тем более раз он её задушевный коллега. И к концу рабочего дня припёрлась к Светке.

И вот он, этот коллега. Начинает расспрашивать о том, что я люблю и чем занимаюсь. Веселюсь и отвечаю то, что успеваю придумать, – люблю фильмы с Брюсом Ли, Джеки Чаном, военные песни, увлекаюсь конным спортом, рукопашным боем и работаю ну… пусть будет – в серпентарии.

Как я оказалась у него дома? Очень просто. Мы просвистали мимо ближайшего кафе, которое оказалось закрытым… Мой спутник заявил – типа не беда, Света нас в любом случае обязательно отыщет. Не сомневаясь в этом, я села с ним в машину и поехала в направлении, как мне показалось, другого кафе. Ну, очутились мы возле его дома, очень уж он квартиру мне свою показать захотел, – так пожалуйста, тем более что Светка адрес знает и быстрее нас тут найдёт, чем в кафе. Дальние прицелы кавалера я даже в расчёт не принимала – смешно.

Однако Светкин коллега этого не знает. Он не теряет надежды и времени – ставит диск с танцевальной музыкой, зовёт меня на танец, отрывая от экрана, в который я уставилась, попивая вино. Отказавшись даже осматривать замечательную квартиру. А танец – так я на раз, чего ж костями не тряхнуть!

– О, ты очень хорошо танцуешь! – зашептал кавалер и начал страстно прижиматься.

– Да, мы такие, – заявляю я, делая резкий выпад и отскакивая подальше. И ещё успеваю подумать, что в подобные моменты абсолютно все женщины танцуют хорошо. «Значит, это кому-нибудь нужно»…

Кавалер улыбается и несёт ещё по бокалу вина. Подпаивает, поросёнок. Жалко, конечно, напрасны его усилия – ведь он не знает того, что, когда я зла, меня берёт только водка. А сейчас я зла, ух, как зла! Ну, Светка, противная кидальщица! Если уж ей так хотелось пообщаться со мной, то мы давно бы сидели в любом кафе, пили, болтали бы до упаду – и никто, никто, кроме официантов, нас не беспокоил бы! Но вот так вот меня кинуть… Знаю я этот её метод – «Смотри, какого я тебе жениха нашла!» А вот я сиди теперь тут, прилагай усилия к тому, чтобы беспрепятственно вернуться к себе домой. Не в первый раз, конечно, но зачем мне лишние битвы?

Стоп! А может, у Светки что-нибудь случилось? И поэтому она не пришла?

Залпом выпиваю полный бокал вина, ставлю его на стол твёрдой рукой и говорю мужчине:

– Светланы до сих пор нет. С ней, наверно, что-то случилось.

– Нет, нет, – уверенно говорит он, – с ней всё хорошо. Она уже, наверно, у себя дома.

– То есть как это – дома? – поднимаюсь я. – Она же к нам собиралась. – Я вылупаю на него глаза. – Мы же втроём хотели посидеть.

Это должно было случиться. И чем раньше, тем лучше.

– Разве нам плохо вдвоём? – вкрадчиво говорит соискатель моей взаимности.

Не оригинал этот кавалер, нет, не оригинал. Ой, мне становится весело, ой, мои дремлющие молодые силы мобилизуются на битву! Да, дядя, ты попал.

– Как это – двоим? – удивляюсь я. – Нет, я одна такая. Я всегда одна.

– Одна? – слышит нужное ему слово Светкин коллега. – У тебя нет парня?

Слегка пожимаю плечами и совершаю отмашку рукой – типа фи, нету, да и очень надо. И чувствую, конечно, чувствую, что мой ухажёр сразу активизируется. Так, по какому варианту будут развиваться события дальше? Вариантов может быть несколько.

Почему я так хорошо в этом ориентируюсь? Почему просчитываю варианты? Да потому, что я «динамщица» – в самом лучшем, просто артистическом смысле этого слова. Кто-то открытки собирает, кто-то занимается карате – а я с удовольствием (пусть иногда и с некоторым риском для жизни) люблю «динамить» мужчин. Только это тайна. О том, что это у меня хобби такое, ни одна подруга и не догадывается. Они думают, что всё у меня так как-то криво складывается, мальчики все вокруг не нравятся, отношения не клеятся. А на самом-то деле всё со мной в порядке – но только тогда, когда я этого захочу.

А теперь ладно, раз они со Светкой заранее обо всём договорились, я могу ни за кого не переживать, а смело «динамить» милого дяденьку и получать психологическое удовлетворение по полной программе. Кажется, это мне попался «слабый тип», хоть на вид и ничего, крепкий.

– Ты необыкновенная девушка, ты мне сразу понравилась, – лепечет тип, оттесняя меня к дивану. Конечно, я понимаю, что сидя ему говорить гораздо удобнее.

Итак, он произносит речь, и речь примитивную – значит, болтун и не самый решительный. На миг мне даже становится скучно. Я понимаю, что борьба будет недолгой, а потому победа не такой славной.

– Я девушка странная, – выламываясь в сторону, томно говорю я. – Суровая.

– Да, да! – согласно ахает ухажёр и косится на мои военные штаны.

– Да, со мной сложно. Мы, милитари-гёрл, все такие. Поэтому мне нужен особенный мужчина.

Нормальный мужчина (нормальный по моим меркам) сейчас бы уже смеялся. Или поддержал игру. Этот же не смеётся, только смотрит на меня страстно и спрашивает:

– Какой?

Дальше мы говорим о мужских положительных качествах, и по тому, как я себя веду и что отвечаю, он догадывается, что все они у него есть. Но я, такая подходящая – любящая свободу в отношениях, ум, а не красоту в мужчинах, смотрю на часы, говорю, что уже десять, и собираюсь уходить. Кавалер меня не отпускает, упрашивает остаться. Говорю, что нет, пора, завтра с раннего утра у меня конный пробег – марш-бросок на 35 километров со стрельбой по движущейся мишени, поэтому мне надо быть в форме. Грустно улыбаюсь, как будто уходить очень не хочу. Беру свою курточку, солдатский ранец, который я сразу, как пришла, постаралась установить на обувной тумбочке как можно более устойчиво, тяну руку за тяжёлыми ботинками с высокой шнуровкой.

Дяденька чумеет. Он бросается ко мне, хватает за руки, умоляет. Что умоляет-то? Остаться у него.

– Почему? – спрашиваю. – Вспыхнула внезапная любовь?

Дядя слегка шокирован. Мямлит, мнётся. А что? Раз дяде было заявлено, что перед ним «особенная», то вот и пожалуйста – общайтесь! Если сумеете – по-особенному.

Я улыбаюсь, я же такая добрая.

– Но… – хватается он за меня. – Ты же говорила, что ты свободная… Что любишь свободу в отношениях.

Ой, дурачина! Назрел кардинальный вопрос.

– Конечно, люблю.

– Ну так…

– А у вас есть жена? – разбивая его будущую фразу, спрашиваю я.

– Да, – отвечает он, полагая, что на такую его моментальную честность я поведусь.

– И где она?

– Далеко. Там, дома, на Урале.

Я грущу, вздыхаю, просто чуть не плачу. Обуваю ботинок, протягиваю кавалеру ногу: «Завяжите». Завязывает шнурки, снова хватается обниматься. Быстро выставляю ногу вперёд и тяжёлым ботинком упираюсь ему в грудь.

– У, – закусывает он губу. – Только поэтому ты меня не хочешь?

Ай, люли…

– Нет, – низким голосом говорю я. – Не поэтому. Я же милитари-гёрл.

– Да! Да!

– И я люблю мучить мужчин.

Кавалер даже подпрыгнул.

– О, мучай меня, мучай! – возопил он, пытаясь приникнуть ко мне всем телом, но вжался только в рифлёную подошву моего ботинка.

«Вот дурак, – думаю я. – Нет уж, пусть жена тебя мучает».

Хитро улыбаюсь:

– Не хочу.

– Давай, давай!

– Не-а.

Вырываюсь из его рук, хватаю ранец, моментально оказываюсь у входной двери. Да, проиграл ты, батенька. Броситься на меня ты не сможешь – темперамент не тот. Давай, выметаемся из квартиры.

В лифте герой-любовник требует поцелуй. На прощанье. На первом этаже зависает у двери и не даёт мне выйти. Отчаялся… Ускользает из его рук так удачно приглашённая девушка, ну что вот ты будешь делать? А самолюбивый, видать, дядька, не нравится ему проигрывать. Сейчас будет «силой вырывать поцелуй». Хотя бы о малюсенькой победке, но вспомнится ему этой ночью. Фигушки. Не получится и этого.

Проникновенно улыбаюсь, словно скорблю о неизбежности нашей разлуки, страстно вздыхаю и первая приникаю к его губам. Конечно, подло слюнявлюсь при этом. Но коллега гнусной Светки всё равно радуется. Лезет языком мне в рот, б-р-р, ну что может быть хуже! Вот уж понятно, где он работает, – даже язык у него какой-то канцелярский.

Выпустив огромное количество слюней и размазав их по лицу ухажёра (ну вот такие мы странные, милитари-гёрл), вырываюсь и решительно иду на улицу. Весь в тоске, Светкин коллега вприпрыжку бежит за мной, просит бывать у них на работе. Я обещаю. Чего бы не пообещать? Бросаю на него печальный взгляд. Кинутый дяденька, молодящийся и ищущий приключений, остаётся с носом и с остальными своими проблемами.

Я скрываюсь за стеклянными дверями метро, несмотря на то что кавалер пытался схватить меня за руки, но не очень-то решился – я милитари всё-таки.

В тёплом метро хочется плакать. Но я еду, я приближаюсь, я делаю переходы на нужных станциях. Вот, всё, этот последний – устраиваюсь на сиденье полупустого вагона. И теперь только прямо.

Что я думаю? И конкретно о мужчинах? Да ну их. Плохо я думаю и от этого нагло улыбаюсь. Я люблю героев, и ничего, видно, с этим поделать нельзя.

…Нет, определённо сегодня мужчины мстят за обиженных мною собратьев. Словно нарочно, они показывают такие картинки, от которых моё мнение о мужчинах падает до самого смешного уровня.

Напротив меня, на пустом сиденье, которое в более многолюдное время занимают обычно три человека, развалился и спит бутуз в расстёгнутой куртке. Шапку свою он не выпускает из рук и сжимает так, что если бы это была кошка, а не шапка, то орала бы она сейчас дурным голосом на весь вагон. Одет бутуз так, как обычно наряжаются коммерсанты среднего достатка. Значит, или на дело ходил, или это дело обмывал, да перебрал. И всё бы ничего, только спящий коммерсант совсем себя не контролирует, самозабвенно похрапывает, шлёпает губами и время от времени громко пукает. Вижу, как из дальнего конца вагона на него смотрят и смеются девчонки-школьницы.

А бутузик продолжает спать и не понимает, какое влияние на формирование образа идеального мужчины он оказывает сейчас на этих девчонок. Да и на меня тоже, конечно. Очень хочется его презирать, но я думаю о том, что на его месте могла быть и я, пьяная и противная, если бы пила со Светкиным коллегой водку, а не вино. И ещё вспоминаю о позднем времени и о том, что сейчас тоже не совсем идеальные мужчины из органов охраны порядка выгребут из вагона этот образец особи мужского пола планеты Земля – и не дождётся его сегодня домой семейство (у него на пальце я заметила обручальное кольцо – значит, и этот парень кому-то приглянулся). Я вздыхаю и мысленно прощаю его, а чтобы не смеяться над несчастным, пересаживаюсь так, чтоб не видеть его, горемычного. Но даже сквозь грохот вагонных колёс я периодически слышу его и не могу сдержать улыбку.

Вошедший на очередной станции молодой человек тут же примечает меня и подсаживается. Ну понятно, одинокая девушка, которая улыбается сама себе. Спрашивает, почему я еду одна и так поздно – и тут я понимаю, что это экземпляр весьма прилипчивый. Я устала, я подставлена подругой, а потому расстроена, так что сил на борьбу у меня мало. Но что делать? Я на тропе войны, можно сказать, на работе, значит, смелее в бой! (Это я себе мысленно командую.) Так, ехать мне ещё семь остановок, а назначать свидание, на которое я, естественно, не приду, мой новый кавалер не хочет. Ему надо всего и сразу. Он презрительно косится в сторону копошащегося на сиденье бутузика: мол, фу, какой нехороший, я лучше. Эстет, значит…

Стоп, дорогой эстет, придумала! Почему я свой ранец стараюсь ровно держать, почему грела его, прижимая к себе, на улице? Да потому, что есть там кое-что у меня… Остановок осталось теперь шесть, но я всё равно успею выполнить намеченную программу.

Откуда я еду, спрашивает. Ну, пожалуйста.

– Я еду с работы и на работу, – устало вздыхаю я.

– И где же вы работаете, если не секрет? – умильно спрашивает он. Ещё бы – куда это можно ехать на работу, когда время стремится к полуночи?

– Ах, – отвечаю я, – да вот выступала сейчас в болгарском посольстве, а теперь еду в один ночной клуб. Тоже выступать буду.

– О! – восхищается мой попутчик. Информация явно радует его. – Вы, наверно, танцуете! Что-то такое эротическое?

И дёргает бровями, дурачок, и настроение его становится совсем игривым.

Я томно повожу плечами, не отвечая ни да, ни нет. Это ещё больше заводит его.

– А вы, наверно, в группе танцуете, да? Таких же хорошеньких девчонок?

– Нет, – вяло, но в то же время загадочно отвечаю я, – у меня сольная программа.

Дон Жуан мой даже подпрыгивает на сиденье, немного отодвигается, чтобы более детально разглядеть меня. Я не сомневаюсь, что мои слова произвели должный эффект.

– То есть вы одна, да, возле шеста, да? – и он крутанулся, изображая, как ему кажется, танец-стриптиз.

Мужчина и женщина средних лет, что сидели напротив нас, слышали часть разговора и теперь явно ждали, что я скажу ему в ответ.

Я улыбаюсь:

– Немножко не то. Но вы почти угадали. Хотите, покажу?

Молодой человек ошарашен.

– Где? Прямо здесь?!

– А что? Мне ведь скоро выходить, моя остановка скоро. Если хотите, покажу, конечно… – скромно отвечаю ему я, типа как будто это для меня в порядке вещей.

– Да!

Я радужно улыбаюсь ему в лицо, раскрываю ранец и вытаскиваю оттуда стеклянную банку с сетчатой крышкой. Краем глаза вижу, как дяденька и тётенька напротив вытягивают головы в мою сторону.

А в банке прыгают в воде и перебирают перепончатыми лапками милые розовые лягушки из породы кормовых. Замёрзли они все-таки, маленькие, но ничего, чуть-чуть ехать осталось.

Мой спутник вылупает глаза.

– Что… Что это?

– Это? Кормовые лягушки, – спокойно и деловито отвечаю я и, не дав никому опомниться, вытаскиваю одну из них за нежную лапку. Лягушка трепыхается, норовит выскочить, но я перехватываю её поудобнее и поднимаю над своей головой. – Вот видите: их у меня четыре штуки. Сейчас я до клуба доеду, и в 0:30 у меня будет программа.

– И… И… что?

– Что? На глазах изумлённой публики я буду глотать их – одну за другой, одну за другой. Все четыре штуки, – всё так же спокойно отвечаю я, подношу лягушку, которая не перестаёт биться, прямо себе к лицу и открываю рот, будто и в самом деле собираюсь её проглотить. Лягушка розовенькая, и кишочки в её брюшке можно хорошо рассмотреть, так они просвечиваются через кожу.

Молодой человек остолбенел. Про реакцию зрителей напротив я даже говорить не буду.

– Ну, что? Я показываю, – уверенно говорю я, но на миг останавливаю руку с лягушкой в воздухе. – Только один момент: сейчас в болгарском посольстве я проглотила тоже четыре штуки, за это мне заплатили двести долларов. Так что я сейчас живую лягушку глотаю, а вы мне пятьдесят долларов даёте. Понимаете? А то тогда в клубе мне только сто пятьдесят долларов заплатят, что ж я буду лягушек за просто так переводить. Это ж моя единственная работа, понимаете?

Бедняга-попутчик завозился на сиденье. Ему даже сказать было нечего. И куда только делся его игривый настрой?

– Ну? Смотрите, – говорю я и подношу лягушку почти к самым губам.

– Нет! – дёргается вконец обалдевший молодой человек. – Раз лягушка такая дорогая, не надо, может быть…

– Ну что вы! – настала пора мне быть великодушной. – Если у вас нет денег… Так и быть. Вы мне понравились, давайте я вам лягушку бесплатно проглочу!

Этого, конечно, он вынести уже не смог бы, даже бесплатно.

Прослушав сообщение о том, какая сейчас будет станция, мой незадачливый попутчик вскочил с места:

– Да, конечно… Только вот сейчас моя остановка, выходить мне надо… Так что до свидания, до свидания, девушка… Успехов вам, да, да…

Каким ясным соколом он вылетел на платформу станции, которая, скорее всего, была не его, я описывать не стану. Вот и всё, а вы говорите, как пристающего мужчину отшить.

Засовываю бедную лягушечку обратно в банку, она в изнеможении опускается на дно, лежит там, а затем вместе со своими подружками принимается грести по стеклу розовыми лапками с чёрными коготками. Ишь ты, кормовые, а на волю хотят. Плохо, что я про них в гостях у Светкиного сослуживца не вспомнила, но там и без этого удачно обошлось.

Зрители на сиденье напротив сидят в оцепенении и не двигаются. Ну что ж, я старалась.

Вот гадкая я, конечно, и их испугала, и молодого человека, который теперь, наверно, на неделю расхочет с девушками целоваться. Как представит, что кто-то из них тоже может лягушек… У-ух! Ругайте меня, осуждайте, но правда ведь, зачем приставать к девушке, которая едет, едет…

Вот наконец и та станция, которая мне нужна. Беру ранец под мышку и выхожу на платформу. Сидите, лягушки, тихо, скоро уже придём.

А на улице снег и дождь, дождь и снег. Да ещё и ветер, ветер, ветер. Вперёд! Потому что я иду… А иду я к дому, в котором живёт мой герой. Он, конечно, ждёт меня. Он – моя тайна, и про него не будет знать ни одна подруженция, честное слово!

И пусть снег залепляет глаза, дождь течёт по лицу, а ветер пробирает до нитки. Я иду, я дойду, с каждым шагом я ближе к дому, в котором ждут меня. Я хотела там сегодня быть, я обещала – а значит, буду. А что ветер и слякоть – так это даже хорошо, он смоет с меня и руки, и взгляды, и дурацкие чужие слова, и поцелуй Светкиного коллеги.

Да, всё-таки слабоват ветер, мне бы сейчас буран как раз подошёл, или тайфун. Но ничего, вот я уже вижу дом, и, кажется, в окне, третьем сверху, свет горит!

Ну что ты будешь делать… Всё против нас, только ветер навстречу. Я всегда знала, что дорога от метро проходит рядом со стройкой, но кто это тут свежего цемента успел налить? Или бетона, не знаю, только вляпалась я, кажется, конкретно. По самую щиколотку влипли в незастывший раствор оба мои ботинка.

Козни, всё это козни. Мужики-строители мне подкузьмили, хоть я с ними даже незнакома. Мстят, конечно, за обижаемый мною мужской род.

Но я выбралась. Только куда же я пойду теперь, такая грязнущая? Втыкаю ноги во все сугробы, какие попадаются на пути, пытаюсь отчистить ботинки, а тут ещё и слёзы наворачиваются. Нет, это не слёзы, это дождь и снег, конечно! Только что же это я такая маленькая и несчастная? Где мои хитроумные уловки? Это же я, всё та же я, которая глумится над мужчинами, та, что заводит свою динамо-машину и вертит её ручку, вертит, вертит…Что делать-то? Не могу я такая показаться…

Но военные, хоть и заляпанные грязью ботинки несут меня вперёд, и вот я уже, вроде и не желая этого, у знакомого подъезда, вот я в лифте, вот…

Рука сама тянется к звонку, открывается дверь – и вот она на пороге я: мокрый и грязный монстр.

И что? Меня обнимают мощные любимые руки, всю, вместе с курточкой и ранцем, отрывают от пола, кружат. Летят лепёшки грязи с ботинок во все стороны, а слёзы текут и тоже разлетаются.

– Я вля-япалась… – вою я.

– Ерунда… – Меня ставят на место, целуют, и я во всю улыбаюсь сквозь слёзы.

И вот уже чисто вымыты мои ботинки, ни следочка грязи на них не осталось. Набирается в ванну вода, греется чайник, выставляются угощения, выключается компьютер – всё это мне. И герой мой вот он. Почему герой? Потому что мне хочется так думать.

– Знаешь, я не могла позвонить, правда, – говорю я, враз вспоминаю всё, что произошло за сегодняшний вечер, и снова собираюсь заплакать.

– Да ничего страшного. Ты же приехала, – отвечает он, и мне становится крайне стыдно. Такой наивный и великодушный. А я…

– Приехала…

– Как твоя Светка? Удалось её развлечь?

И тут я вспоминаю, что Светку надо бы хорошенько разогнать.

Беру трубку телефона и собираюсь идти в ванную. Но спохватываюсь, подбегаю к своему ранцу, вытаскиваю банку и кричу:

– Ой, чуть не забыла! Вот они, маленькие! Ну-ка, где твой уж? Я ему вкусных лягушек привезла! Сегодня шла мимо зоомагазина и купила! Такие?

Лягушки оказались такие, какие надо, и маленький домашний уж давно не ел. Пищевая цепочка замкнется. Вот такая жизнь.

Погружаюсь в ванну, замираю на дне, как моя лягушка, затем выныриваю, вытаскиваю руку из облака пены и набираю телефонный номер Светки. Через некоторое время слышу её голос, полный любопытства:

– Привет, откуда звонишь?

Так я тебе и сказала, откуда! Ну уж точно не оттуда, откуда ты думаешь.

– Ой, ты знаешь, – начинаю я загадочным голосом, и на том конце провода уже предвкушают услышать интересную историю. Про отношения мужчины и женщины.

И я начинаю рассказывать Светке всё. Что я думаю о ней и её сотруднике. Но лаконично. Потому что меня ждут. Ждут меня, понимаете?

B АКЦИИ НЕБЕСНОГО ЭЛЕКТОРИЧЕСТВА

Холодно, очень холодно было в Москве этим ноябрём. С самого начала месяца часто и помногу шёл жёсткий мелкий снег. Промёрзший ветер нёс его по широким улицам, разметал в переулки, шлифовал им до благородного блеска накатанные дорожки на тротуарах.

В один из ледяных дней, когда на свистящей улице лёгкие не успевают согреть попавший в них ветер, к расселённому аварийному дому, затерявшемуся в старых новостройках Москвы, подъехала облава.

В доме жили. И серьёзно рисковали при этом – тот, кто не имел в столице прописки или регистрации, после облавы обязательно ставился перед выбором: или получать срок за тяжкое нарушение регистрационного режима, или, подписав добровольно-принудительный контракт, отправляться в дальнее-дальнее Подмосковье. Там, среди глухих и сырых Талдомских лесов, стояли вредные-вредные, но очень полезные столице предприятия. Там работали на износ. Получали, конечно, зарплату – не наличными, а переводом на пластиковую карточку (действующую, правда, только в том городе, где работник был прописан). К концу контракта набегала приличная сумма, забирай и иди себе, то есть непременно отправляйся на малую родину – отъезд с завода и возвращение в порт приписки тщательно фиксировались. Но как набегали деньги, так и убегали силы – наступал этот самый полный износ организма.

Всеми способами нужно было стараться не попасть туда, а грозило это только жителям Немосквы и Необласти, которые приезжали в столицу охотиться на деньги. Ведь деньги по-прежнему водились только там. Эти чужие Москве были не нужны – своим рабочих мест не хватало.

Зато очень пригождались Области. Эти люди были Сила, рабочая нужная сила.

В Москве уже давно нельзя было иначе – новый закон оказался суровым, повёрнутым добрым лицом к тем, кто вовремя успел стать в столице «своим», и лицом беспощадным – ко всем остальным.

* * *

Юля проснулась, но глаза открывать не спешила, потому что слышала – Володя чем-то гремит, а значит, зажигает керосинку. Холодно, лучше ещё чуть-чуть полежать на кровати из высоких ящиков и благодарно-жарких армейских одеял. Юля поправила на голове шерстяной платок, сладко повернулась на другой бок и, вытянув шею, понюхала воздух. Скоро запахнет едой – и вот тогда можно будет обрадоваться новому дню.

И правда. Вот в холодном воздухе понёсся дух тёплой рыбы; рыбы горячей; даже слегка подгорающей рыбы. Юля открыла глаза – Володя улыбался и широко махал ей сковородкой.

Юля выбралась из одеял, слезла с шаткой кровати, сразу обулась в крепкие ботинки.

– Юля! Я жду тебя. – У Володи был замечательный голос. На такой голос хотелось бежать с края света.

И сам Володя был очень красив. Быть бы ему артистом. Но он выучился на геодезиста – умел замерять землю, которой до его голоса, лица и тела не было никакого дела. Пока он жив, конечно, не было.

Юля любовалась своим Володей. Выпила воды, которую он дал ей. Выпила ещё, посмотрела на белое дно чашки, ещё раз выпила. Сняла платок, поцеловала Володю, улыбаясь ему и рыбе, отскочила в самый дальний угол крошечной самодельной комнаты и совершила несколько упражнений зарядки, которым позавидовала бы заядлая фитнес-женщина.

Рыба ждала, подёргиваясь на сковородке, снятой с огня. Она не остывала, хотя уже должна была – ведь в комнате, кроме керосинки, не было обогрева.

Ждал и Володя. Он никогда не ел без своей Юли.

Вот они подсели к рыбе. Но тут топот, крики и треск послышались с разных сторон. Кто-то истошно кричал, упираясь, кто-то кричал, напирая. Кто-то громко бежал по коридору, ближе к комнате-городухе, ещё ближе…

Треск и грохот усилились. Под ударами вот-вот должна была упасть дверь.

– Всем оставаться на местах! Не двигаться! – Ломавших дверь было двое или даже больше. Кричали они командно и уверенно.

Дверь вылетела вместе с рамой.

Пока дверь держала оборону, Володя выбил заложенное фанерой и заткнутое тряпками окно, схватил свою большую куртку, завернул в неё Юлю – и выкинул её на улицу. Через секунду за ней полетела Юлина сумка. И рыба.

Выглянув в окно и убедившись, что Юля жива, не разбилась, Володя крикнул:

– Я найду тебя! Я позвоню! Не бойся! Жди! Я найду, вернусь! Жди, Юля!

Через мгновенье звуки послышались уже другие: облава настигла Володю. Кричал он теперь другое – отвлекающее от мысли о том, что Володя в комнате был не один, что надо бы поискать беглеца на улице. Берите, типа, только его, Володю. Его и брали.

* * *

Такой успешной операции давно не проводилось. Больше тридцати человек, нелегально обитающих в Москве и отбивающих хлеб у законных её жителей, удалось задержать и доставить в специальный отдел.

В основном это были артисты и музыканты – Юлины друзья. Володя-геодезист вообще-то искал другой доли, когда-то он грузил мешки с цементом на стройке пристройки к ночному клубу, где выскочившая отдохнуть в перерыве между номерами наёмная танцовщица Юля на него и налетела. До этого Володя жил на строительном складе, но появление Юли изменило его жизнь.

Очень изменило.

– Будем бороться с тем, что мы бедные и ненужные, – сказал он как-то Юле, стоя у построенного клуба и глядя на сияющие хром и пластик автосалона, где в тепле и уюте носились среди покупателей и начальников работники и работницы. – И что впереди нас ждёт наёмное рабство.

Они начали пытаться добывать деньги в Москве – городе будущего.

Они попали в более счастливое время – после окончательной победы демократических сил в правительстве люди стали свободными. Вживление микрочипов – пакостное нововведение, казавшееся поколению родителей Володи и Юли чем-то из мира фантастики, было отменено как нарушение прав человека.

Да, с чипами было – не забалуешься. Несанкционированный въезд на территорию приоритетной зоны страны фиксировался со спутника, оттуда же поступал сигнал – и нарушитель блокировался. Не сунешься. Никак. А сейчас гайки раскрутили – и Москва стала возможна. Оказалось возможным попасть в неё.

* * *

У Юли не было другого выбора.

Она вылетела из окна второго этажа и упала на кучу строительного мусора, засыпанную снегом. Куча была неровной, бугристой, так что дроблёный кирпич, щебень и куски арматуры дали о себе знать Юлиным спине и бокам. Ещё Юля разбила лицо, но осталась жива и ничего не сломала. Володя знал, что делал, когда бросал её на землю. Знал, на какую землю, знал, зачем бросал. Володя…

Юля вскочила на ноги, куртка слетела. Снова завернувшись в неё и привычным движением набросив на плечо ручку сумки, Юля побежала вдоль дома. Что происходит? Всех хватает милиция? Или выборочно? Надо узнать, что там, с той стороны.

Пока Юля бежала, стихли крики, послышался рёв машин; вот он сошёл на нет – уехали… Юля решила вернуться в сгороженную Володей комнатку, которая ей казалась самой тёплой в доме.

Но хорошо, что она не успела обойти дом и зайти со стороны подъезда – мелькнула одна фигура в сером бушлате, вторая, третья. Это была охрана. Если Юля сунется, её моментально схватят тоже. А Володя велел ждать. Неужели он выберется? Неужели не попадёт на заводы? На заводах плохо – заводы отбирают жизнь, и никакая страховка не спасёт здоровье неценных рабочих: на место павшего заступит следующий, их ведь полная страна. Грустное медицинское заключение отправится по месту прописки, а вместе с ним письменные соболезнования и скорбный сувенирный подарок от правительства. Плюс предложение забрать усопшего в десятидневный срок – проезд бесплатно, за счёт страховки покойного работника.

Володя, Володя… Неужели ему удастся? Как хорошо бы было, если бы ему повезло! Повезло бы если бы…

Повезло. Но как ему могло бы повезти? Если не завод, то что? Интим-услуги, по новому трудовому законодательству, могли предоставлять только те, кто начинал своё обучение этому ещё с детства, как балету, и трудился на данном поприще, тщательно охраняемый медициной. Здоровье нации не должно ставиться под угрозу. Было сказано столь решительное «НЕТ» призраку смертельных болезней – что он испугался и отступил куда-то на окраины миров. Спрос на услуги был большой, рынок трудящихся на этом фронте огромный – и все с хорошим образованием и вполне легально, поэтому нелегалов-индивидуалов сурово теснили с рынка – и ждали их или те же заводы, или рабочая тюрьма за Полярным кругом. Поэтому можно было не переживать за то, что Володю принудительно заставят эти услуги оказывать. Учиться поздно, а так не возьмут. Наверняка… Хотя наверняка услуги легче, чем завод…

Легче… Как московский подпольщик-нелегал со стажем, Юля знала и ещё один способ приложения сил этих самых подпольщиков. Небольшие аптеки – яркие, лучезарно манящие позитивными словами о здоровье, призывами приходить за лекарствами именно к ним. Бесплатные, аптеки совершенно бесплатные. Возьми, больной, себе лекарство, лечись на здоровье. Да, оно экспериментальное, поэтому и даром, без гарантии. Пойдёт на пользу: приди, расскажи, врач бесплатно тебя посмотрит. Ну а не пойдёт на пользу – приходи за другим лекарством, ради счастья будущих поколений их много производится. Если же не сможешь уже прийти – значит, не повезло… Пусть только родственники или знакомые сообщат о смерти – похороны за счёт завода-изготовителя, вскрытие и тщательное изучение причины смерти – тоже. Вот на такую работу завербовывали – жить при заводе и испытывать на себе то, что затем появляется в аптеке и испытывается последующими счастливцами. Аптек бояться нечего – там продаётся почти до конца испытанное, проверенное. Но ещё одна проверка не помешает. Поэтому они и существовали – бесплатные.

Юля и Володя обходили стороной такие аптеки. И если вдруг болели – шли за лекарством в аптеку дорогую, но первой категории настоящести. Ну или хотя бы второй, где если и были лекарства поддельные, то не все или частично настоящие. Хотя многие думали: эх! Пропадать всё одно, а вдруг поможет экспериментальное лекарство? Для людей же делается… Володя и Юля не слушали этих отчаянных. Да и, по счастью, не болели.

Только бы, думала Юля, Володя не попал в отряд тех, кого завербуют на фармацевтический завод! На первичные испытания – только бы не туда! Хотя у него отличное здоровье – но ведь можно его сначала испортить, а потом начать лечить новыми лекарствами?! Не думать об этом, не думать! – командовала себе Юля, пробираясь вдоль стены. Пробираясь и оглядываясь – вдруг вернутся, вдруг схватят и её…

Нужно было уходить, скорее уходить прочь отсюда.

Недалеко от места своего падения Юля подобрала зарядное устройство от мобильного телефона. Володя позаботился, выбросил в самый последний момент. Он хотел с ней связи. Телефоно-мобильным способом. Хотел – значит, уверен. Володя… А когда взгляд Юли упал на жареную рыбу, леденеющую на крупчатом снегу, горячие слёзы удержаться в глазах больше не смогли. Володя, хороший Володя спас её, а сам… Где он сейчас сам?

Он отличался от всех танцоров и артистов, к которым Юля тоже когда-то прибилась. Володя был белокур, высок и красив, он делал больше, чем говорил, а говорил меньше, чем улыбался. Он хотел хорошей жизни для Юли и для себя. И он умел держать обещания. В его взгляде было величие, обитатели дома актёрского братства смотрели на Володю как на принца. Потому что короля у них не было.

Некому, кроме Володи, было верить Юле в этой жизни. Некого ждать. Юля была преступницей – она покинула свой маленький умирающий городок и отправилась за деньгами в столицу. Она нарушила визово-регистрационный режим – правила игры, которые придумали знающие дело люди, спасавшие переполненную столицу страны от остальных жителей страны. Страна против страны. И в эту страну Москву тянуло. Тянуло многих – вот ту же Юлю, виноватую в том, что она не смогла наладить себе жизнь там, где родилась. Это чувство вины и не позволяло ей и подобным субъектам качать права. Позволяло лишь таиться, приспосабливаться и выживать.

А ничего, это Юля давно поняла, люди не ценят дороже игры. Игра помогала тем, кто платит, жить интересно – поэтому у неё бывала работа.

Чтобы не рыдать на пустыре, не умереть тут же от одиночества, голода и отчаяния, у Юли тоже должна была получиться своя игра. Да, она дождётся Володю, она переиграет этот город, она выживет. На мобильном телефоне ещё есть деньги, и срок их истекает чуть меньше чем через месяц, как раз тридцатого декабря. С потенциальными нарушителями не церемонилась теперь и телефония – номера не зарегистрированных, опять же, в столице граждан быстро отслеживались и блокировались, так что вернуть эти номера к жизни можно было только вернувшись на малую родину, в тот самый порт приписки. А купленные в Москве карточки имели вот такое свойство – сжигать деньги через месяц. Сколько бы на счету ни было.

Телефон должен работать, ожидая Володиного звонка. Юля должна жить. Юля должна работать. Юля должна.

Она застегнула куртку, съела верную рыбу, вкусную даже в замёрзшем виде. Держась ближе к ограде, чтобы её не видели охранники оцепления расселённого дома, Юля побежала вперёд. Там было легче выйти к дороге незамеченной.

Подтянув застёжки и сделав большую мужскую куртку поменьше – чтобы не привлекать внимания нероскошным внешним видом, Юля заторопилась вдоль забора заброшенного студенческого кладбища. Когда-то студенты массово бунтовали. И сначала были жестоко подавлены (и оказались здесь), затем записаны в герои, а вот сейчас просто прощены и забыты за неактуальностью их экстремистских идей. Кладбище тоже подвергалось сносу: слишком дорого иметь в черте города заселённую никем площадь. Гудели за забором экскаваторы, рычали трактора. Но кладбище Юля прошла быстро – оно было маленьким. Прошла – и направилась к бесплатному подземному переходу (на центральных улицах таких уже было раз-два и обчёлся, а здесь всё же окраина).

Скоро она затерялась в толпе.

* * *

Всякие разговоры были запрещены. Задержанные во время облавы стояли сейчас вдоль стены длинного коридора. Между ними прохаживались вооружённые милицейские охранники. Медленно очередь подтаивала на одного человека – того, кто следующим заходил за чёрную пластиковую дверь кабинета. Больше очередь его не видела: человек уходил через кабинет в другую дверь дальнейшим этапом.

Там, в кабинете, выясняли личность преступника и определяли его судьбу на ближайшее и, на сколько заслужит, отдалённое будущее.

И была судьба у всех, оказывается, разной.

Судьба Володи выглядела неплохо. Подтянутый молодой человек офисного типа в гладко сидящем костюме вошёл в кабинет вслед за ним. Молодого человека кабинетные люди приветствовали, потому что относились к нему с явным почтением. Он уселся за стол в дальнем углу, раскрыл компьютер и с интересом принялся читать-рассматривать что-то на его мониторе.

Володе задавали вопросы, он отвечал. Да, отвечал, собираясь с мыслями, потому иногда подозрительно коротко, а пару раз даже невпопад. Володя думал сейчас о том, как же это будет происходить – то, когда ему придётся подороже продавать свою жизнь. И не очень-то хотелось ему это представлять. Да и делать тоже. Жить вот хотелось. Но как-нибудь хорошо и свободно.

– Повернитесь, я вас сфотографирую, – произнёс молодой офисный человек.

– Я? – Володя резко поднялся со стула.

– Повернитесь, а не прыгайте, – сказал, словно дёрнул Володю за край одежды, лейтенант, который его допрашивал.