Закон сохранения любви Шишкин Евгений

8

Вечером пошел дождь. Мелкий, обложной.

Звук дождя сам по себе был приятен в знойные июльские московские дни. Жанна с радостью смотрела из раскрытого окна своей квартиры, с восемнадцатого этажа, на арбатскую магистраль, влажно и свежо отблескивающую потемнелым асфальтом. «Ближним» светом горели фары машин; с придорожных столбов разливали свет лампы на гнутых шеях; насыщались густым цветом вывески казино, ресторанов, безотказных в любой час магазинов и кафе. Вся арбатская иллюминация во всеоружии встречала сумерки.

На улицу Жанна поглядывала неспроста: она дожидалась Романа. Хотя вычислить с такой высоты его машину было невозможно, приближающееся свидание тянуло ее к окну.

Она уже виделась сегодня с Романом, встречала его у «Матросской тишины». Она первая обняла его на свободе и стребовала с него обещание, что он приедет к ней на ужин. «Рома, этот вечер — мой! Не зря же я с парашютом прыгала!» Он не понял, при чем тут парашют, его освобождение и ужин, но дал слово: «Буду!».

Жанна опять выглянула в окно, высунула руку.

— Давай, дождик, пуще! — по-детски призвала она.

В Москве дождь — не просто вода с небес. Всеобщее очищение! Дождь в Москве смывает не только пыль с раскаленных улиц и разогретых крыш, не только загазованный зной и исчадные кулинарные и мусорные запахи, он очищает изможденную от миллионной толпы атмосферу мыслей, всеобщий дух города. Капли дождя цепляют на себя дурные помыслы, страхи, обиды людей, роняют на землю, навсегда хоронят в почве или уносят в потоке Москвы-реки. Из реки — дальше, в моря, в океаны, растворяют безвозвратно. «Как интересно!» — удивилась Жанна своим же размышлениям о московском дожде.

Ведь она впервые шла по Москве тоже в дождь. Приехала покорять столицу! Правда, не так наивно, как едут сюда провинциальные глупыхи, которые хотят стать актрисами, певичками, теледивами, танцовщицами и бродят вблизи тусовок знаменитостей или возле киношных студий, чтоб их заметил какой-нибудь режиссер и пригласил стать звездой; лезут на все конкурсы и кастинги или во все глаза глядят в метро на встречный поток пассажиров в надежде, что какой-нибудь добрячок с телевидения их заметит, ухватится и сделает из Золушки принцессу. Ха-ха! У нее не было таких утопических заскоков; она хотела поступить в институт; если не в институт — в техникум; если не в техникум — в ПТУ; если и туда не получится — идти работать: хоть кем, хоть посудомойкой поначалу.

В первый день появления в Москве, в первый московский дождь она, как цыпленок, желтоволосая, крашеная, в желтенькой куртяшке из болоньи, которая стала под дождем липкой и волглой, в джинсах, уже основательно потертых, с цветастеньким дешевым зонтом в руках шла по Воздвиженке со стороны Красной площади на Новый Арбат — поглазеть на высотные дома, которые часто показывали по телевизору. Она шла мимо знаменитого Военторга, мимо Дома дружбы, построенного в восточном стиле с мозаичными панно, мимо маленькой, словно игрушечной, церквушки, белокаменной, со многими мелкими зелеными куполами. Эта церковь Симеона Столпника казалась такой низкорослой еще и потому, что сразу за ней возвышались многоэтажные арбатские «свечки». Шел дождь, и она шла, выглядывая из-под зонта на эти бетонно-стеклянные громадины, какие-то чужеватые для остальной Москвы, но олицетворяющие достаток и избранность. Они казались такими недостижимыми, эти дома!

Она шла по Новому Арбату и стыдилась перед встречными прохожими за свою желтенькую куртяшку, за свои промокающие туфельки и за свой зонт, у которого была сломана пара спиц, и крылья зонта повисли, как крылья у подбитой птицы. У одной из многоэтажек, у популярного на всю страну магазина «Мелодия», к ней подошел длинноволосый парень, фарцовщик. Она отшатнулась от него, потому что даже не поняла, что он предлагал ей купить.

Теперь она жила в этом доме, где «Мелодия».

— Ромка! — Жанна даже взвизгнула от радости. Побежала на звонок открывать дверь.

Ужин получился поистине праздничным и немного семейным… Жанна приготовила жаркое в глиняных горшочках. На столе были сыр, фрукты, красное испанское вино; лучшая посуда; высокие свечи в медных сановитых подсвечниках. Ради случая — ради такого случая! — Жанна надела любимое голубое платье из тонкого дорогого шелка. Они с Романом даже немного потанцевали — тоже знак исключительности вечера.

И все же она не упустила из виду: Роман был как-то слишком рассеян, радостно задумчив, чем-то поглощен. Когда она отлучалась на кухню, он несколько раз куда-то звонил, несколько раз он как будто куда-то спешил, но потом, опомнившись, извинительно улыбался, хвалил Жанну за угощение.

— Разве ты у меня не останешься? — спросила она, поймав в его движениях припрятанный повод откланяться.

— Завтра утром я уезжаю, надо собраться, — ускользая взглядом, ответил Роман.

— Улетаешь в Германию к жене и сыну? — спросила Жанна.

Пока шло следствие, Роман запрещал приезжать в Москву Соне, даже на свидания, чтобы в Германии ни у кого не возникло подозрений, что у него неприятности, чтобы эти неприятности не сказались на репутации сына Илюши.

— Нет, я уеду в Никольск. Есть такой небольшой город. Сутки езды на поезде. Самолеты туда не летают.

— Ты уверен, что тебя там ждут? — спросила Жанна.

— Я уверен в том, что поеду туда завтра в любом случае. Если меня даже там не ждут. Я уже купил билет на поезд и даже смог заказать номер в тамошней гостинице, — улыбнулся Роман.

— Тогда я предлагаю выпить за удачу твоей поездки! — ответно улыбнулась Жанна. В мыслях, однако, себя кольнула: «Ох и дуры же мы, бабы!» Сегодня поутру она с трудом отбила Романа у Марка, у его матери, у всяких разных дел, которые у него накопились за время отсидки. Но, оказывается, все неотложные встречи, водоворот ждущих дел и сама Жанна — для него пустяки по сравнению с какой-то Мариной из какого-то Никольска. Вот и прыгай с парашютом! Своей обиды она все же не выказала. Наизнанку душу выворачивать не стала. И к Роману в душу не полезла. Не растравливала в себе ревность. Придет срок — сам во всем расколется, он врать не умеет. Тогда что-нибудь и придумаем…

«Так просто я тебя, Ромочка, не отпущу, — сказала себе Жанна, разливая из турки в чашки дымящийся пахучий кофе. — Я тоже живая, как твоя дамочка из Никольска. Тоже — женщина!»

Когда на дне маленьких кофейных чашек осталась только гуща, Жанна опять захотела потанцевать.

В танце она прижалась к Роману любовно и откровенно. Обвив его шею руками, дала почувствовать ему свое желание. Он поначалу будто бы сопротивлялся, но сопротивлялся как-то уступчиво. Жанна знала, как его расшевелить, недели изоляции в тюрьме без женского участия тоже ей в подмогу. Она прижималась к нему еще смелее. Его руки теперь могли очевидно чувствовать, что на ней, под ее шелковым платьем, уже нет белья. В полумраке комнаты по стенам и потолку под музыку плыла, колеблясь, большая слившаяся тень двух целующихся людей.

Огоньки свеч встрепенулись, когда Роман снимал с Жанны через голову ее голубое, тонкое платье.

По-прежнему моросил дождь. Огни за окном во влажных потемках казались пронзительными и взволнованными. Бесконечный поток машин по блестящему, омытому Новому Арбату нес на себе красных и белых жуков габаритных огней, иногда среди них пугливо вспыхивал желтый огонек поворотников; искрилась радужным бисером дорогая «Метелица», казиношный вертеп для тусовочной столичной элиты; несколько ресторанов пыжились перехлестнуть зазывными огнями своих конкурентов; фешенебельный магазин терзал светом свои витрины с манекенами — с гордыми чучелами в нарядном тряпье; вереница огней арбатского моста тянулась через невидимую, провалившуюся во мглу Москву-реку, и дальше — опять вспышки реклам с чужестранными названиями фирм, товаров, каких-нибудь косметических безделушек. Огни, снова огни, огни сталинской высотки со шпилем — гостиницы «Украина»… Ах, Москва! Сколько огней, блеска! Сколько нищенства и неукладицы, которой и в глухой провинции не сыщешь! И всё время Москва разная. Утром — притихшая, будто с прошлого вечера чего-то натворила, набедокурила, теперь раскаялась и настроилась жить по-новому, по чести, по уму, но уже после обеда обещания забыты и опять чешутся руки украсть миллион, а вечером хорошенько оттянуться, откаблучить что-нибудь этакое, к примеру, сесть пьяным за руль и обогнать всех лохов на Кутузовском… Москва бывает и тихой, вежливой, умной, внимательной и трогательной, — ее хочется любить, как первую добрую учительницу; бывает зла, жестока, ехидна, на каждом шагу ставит препоны, будто мстит за что-то.

А сколько в ней одиночества! Беспросветного, холодного, старческого. За этими горящими и потушенными окнами домов. Ведь и она, Жанна, в сущности, — часть этого всеобщего одиночества. От одиночества бежала, к одиночеству причалила.

Роман уехал. Жанна стояла у окна.

Однажды, в далеком детстве, ее отхлестал отец. Тонким, жгучим проводом детской скакалки. Не сдуру, не спьяну — за дело: сама наозорничала. В горнице стала прыгать через скакалку и по нечаянности зацепила абажур, сорвала его — электрическая лампочка хлопнула, разнося по всем углам стеклянные осколки. Незадолго до этого отец предупреждал: «В доме не скакать!»

Сполна отхлебнув боли от отцовых стёгов, Жанна убежала из горницы, спряталась в чулане, где и наревелась вволю. Плакала не только от боли, от тех ошпарин, что оставила злоклятая скакалка, но и от обиды на родных, от первого осознания одиночества. Ведь ей было так больно, так горько, но ни мать, ни старший брат, ни сестра не заступились за нее, когда видели избиение. Значит она одна. Совсем одна. Беззащитна! Ей смертельно не хотелось выходить из чулана, не хотелось показываться на глаза отцу, на глаза матери, брата и сестры; особенно — на глаза матери: она-то почему от нее отступилась, предала?! Тягостное ощущение обиды натолкнуло ее на мрачную ошеломительную догадку: ведь эти ее родители — вовсе не ее родители. Ее настоящий отец и ее настоящая мать по каким-то загадочным причинам (может быть, они за границу уехали, может быть, они русские шпионы) были вынуждены отдать ее на воспитание этим людям, в этот лесной поселок. Она должна здесь жить, прятаться в глуши, в чужой семье, чтобы не выдать своих настоящих родителей. А они, настоящие мать и отец, добрые, единственные, еще обязательно за ней вернутся, увезут ее из этого злого дома. Надо ждать. Они приедут откуда-то из-за границы, когда выполнят секретное задание, и увезут ее отсюда в Москву. Она здесь, в поселке, для всех чужая. Даже имя такое никто больше не носит. Тут всё Ирки, Ольки, Светки, а она — Жанна. Особенная.

Со временем странные мысли падчерицы потускли, подзабылись, смазались в сознании.

Распуталась и неувязка со странным именем. Мать, утирая слезу от очередной отцовой оплеухи (по пьянке тот пускал, бывало, в ход кулаки), признается: «Я назвала тебя так, чтоб счастье тебе было. Говорят, у кого имя красивое — и жись красива выйдет. Вот и назвала, как здесь не зовут». Но, может быть, именно с того чулана, в котором впервые испытала отчуждение к родным, Жанна стала примеряться к тому, чтобы сорваться из поселка. И не куда-нибудь — в Москву. Туда, где жили все счастливые люди. Туда, куда летели высоко над поселком самолеты, оставляя в чистом небе светлую манящую полосу.

Москва за окном умывалась ночным дождем. В полутьме комнаты плавились от огней длинные свечи на праздничном ужинном столе. Жанна сидела на розовом пуфе и прикуривала папиросу с марихуаной. Сделав затяжку, она долго не выдыхала дым и прислушивалась к себе. С первой затяжки она еще не чувствовала дурманного действия наркотика, но уже услышала в себе волнение: в груди, в висках — усилился стук сердца.

Спустя некоторое время Жанна со смехом гасила свечи. Дула на пламя и промахивалась. Огонек полоскался, и Жанне становилось смешно-смешно.

Наконец она справилась со свечками и легла в постель. Одна. На свою широкую кровать. Что-то стала бормотать, долго не могла уснуть, радостно хмыкала и гулила, как младенец.

9

Костер на берегу Улузы, под сенью замолкшего сумеречного леса, затухал. Прогоревшие сосновые хворостины покрылись слоем рыхлого пепла. Под пеплом кое-где еще живет, дышит жаром ядовито-красный уголь. Огня уже мало, только там, где еще плоть древесины не выжгло до конца, взмётываются языки пламени: на острие — алые, в основании — сине-фиолетовые, прозрачные. Этот нестойкий огонь сопротивляется ниспадающей на реку, на прибрежный лес мглистой пелене летней ночи. Этот огонь призрачной краской падает на лица сидящих у костра.

По одну сторону, на плащ-палатке, сидят Сан Саныч и Валентина, по другую — на березовом бревне Марина и Сергей. Меж двух супружеских пар, сложив под себя ноги, — Лёва Черных. Время сейчас самое отдохновенное: только что отужинали свежей ушицей, выпили, как полагается под уху, по чарке самогонки «Сан Саныч» — фирменная: Сан Саныч нагнал — и вели непритязательные речи.

— У нас комары здесь — тощенькие. Мелкота. В Сибири во какие… — Лёва сжал ладонь, выдвинул руку напоказ. — Возьмешь его в кулак: с одной стороны башка комарья торчит, а отсюда — лапы. А уж паутов в иной год бывает… Оставь собаку на улице на ночь — съедят. Шкуру-то не прокусят, но морду всю изопьют. До смерти замучают.

— Разве ночью пауты летают? Они ж токо — днем, — усмешливо сказала Валентина.

— Там летом ночей не бывает! — живо откликнулся Лёва. — Полярный день настает. В некоторые дни солнце почти за сопки не уходит. Круглые сутки светло… А бывало, пауты лосей съедали. Облепят беднягу так, что он не знает, куда деться. Ревет милый, мечется. В конце концов залезет в воду, куда-нибудь в озеро, и стоит сутками. Даже морду от этой твари в воде прячет. Вздохнет и прячет. Постоит так недельку в воде, голодный, отощает до предела, потом выберется на сушу и помрет. Тут уж мухи налетят.

— А люди как же? — спросила Марина. — Как там они выживают?

— Туземцы — народ привыкший. У них в крови даже противоядие к такому гнусу выработалось. Остальной народ — людишки промысловые, каленые. Они за деньги хошь чего стерпят. Других там нету. — Лёва замолчал.

Повсюду вокруг костра тоже стало как будто тише, задумчивее. Глубже становилась ночь. Лес по округе стоял в безмолвии. Птицы отщебетали, оттрещали сверчки. Ветер потерялся в дебрях, видать, заплутал в потемках и смирился — уснул до рассвета. Река, чуть белесо светившаяся своей гладью, косвенно отражая последний затухающий свет розовато размазанной по горизонту зари, тоже текла дремотно, движения воды почти не заметить.

— Я как-то раз, — встрепенулся Лёва, — с егерями на вертолете поблизости от Туруханска местность облетал. В сталинскую пору там столько лагерей было! Больше, чем у нас, близ Никольска. Туда на баржах везли и везли. — Лёва с веселым вызовом бросил в сторону Сан Саныча: — А ты теперь представь, Саныч, из теплых-то московских квартир да из теплых чиновных кабинетов — на край земли, в верховья Енисея. Зимой мороз — сорок, а летом… Там в паутиный период по большой нужде сходить — горе. — Лёва коротко рассмеялся: — Нет, никогда интеллигенция не простит за такое Сталина! Они и его победу в войне признать не хотят.

— Репрессии не исключительно против интеллигенции были. Военные, крестьянство, неблагонадежные служащие… — отозвался на излюбленный исторический вопрос Сан Саныч. — Сталин был узурпатор по природе. Тиран по самой сути своей. Для таких даже вера и национальность роли не играют. Окажись он правителем в Китае или в Индии, так же бы гноил людей в лагерях, невзирая на расу.

— Социализм рухнул, так про Маркса сразу все забыли. Отбродил призрак по Европе, — усмехнулся Лёва. — Про Ленина — еще десяток годков, и тоже все перезабудут. Экий мечтатель: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Сейчас, прибежим… А вот Сталин — деятель гениальный, практический. За ним — мировая держава! За ним — победа! — Лёва говорил увесистыми, расчлененными восклицаниями.

— Стравливать своих врагов мастерски умел. В этом ему не откажешь, — кивнул Сан Саныч.

Сергей, как правило, сторонкой обходивший их витиеватые споры, сейчас ввязался:

— Мужики, вы чего? Сталин да Сталин… Мне, по правде сказать, стыдно за нас, русских, когда мы этого грузина возвышаем! Вроде мы неполноценные какие-то. — Сергей стал прикуривать сигарету от головешки. Все следили за ним, наблюдали, как вполупотьмах разгораются, набухают красные крохи табака. Покуда молчали: ясно, что Сергей мысли своей не закончил: — Нынешние кремлевские пройдохи графу «национальность» в паспорте отменили. Но по жизни-то национальность отменить нельзя! Грузин по трупам дошел до власти в России. Возомнил себя отцом народов. Захотел слепить новый строй. Что ему русские люди при этом? Лейся, кровушка! Беломорканалы, коллективизация, храмы разрушенные по всей стране… А начало войны? Когда немцы десятками дивизий нашу границу пересекли, Сталин что, войсками руководил, оборону налаживал? Он спал! Как в армии говорят: харю давил…

— Так он же в договор с Германией верил, — заступился за вождя Лёва.

— Верил? — ухватился за слово Сергей. — Сам любого сдаст, любому пулю в затылок пустит, а такой бестии, как Гитлер, верил? Всю страну подставил, черножопый… Помню, отчим Григорий Степанович рассказывал, он подростком войну на Украине встретил. Отец у него летчиком был. Так их воинскую часть, их аэродром, десятки самолетов, склады — немец в первый же день в прах обратил. Миллионы людей полегли в первые недели наступления немцев, еще миллионы в плен попали. Заводы, города — всё в руинах! Война на четыре года растянулась. Куда глядел верховный? Вся его гениальность в том, что без сердца и без жалости правил. А войну заканчивал? Сотнями тысяч жертвовал. Лишь бы скорей — победителя не судят! Жег русского человека сколько хотел. А мы ему осанну поем. Эх, до чего ж мы простодыры! Перед нехристем, перед тираном с Кавказа колени преклоняем. Сами из себя стадо делаем. Как будто только и ждем, когда какой-нибудь ирод на нас хомут наденет… Конечно, из истории и этого зверя не вычеркнешь. Но в пример приводить — себя позорить. Сталин — чурка. А чурка для русской жизни — зло! Хуже любого славянского дуболома.

— Надо ж, как ты разошелся, — удивился Сан Саныч.

— Ты, Серёга, похлеще евреев Сталина-то костеришь! — засмеялся Лёва. Удержаться от возражений он не мог, вытянул ближе к костру веселый рыжий нос: — Сталин не только среди русских порядок держал. Он и на родном Кавказе быстренько всех — к ногтю. С той же Чечней влёт разобрался. А мы теперь в чеченском дерьме который год купаемся.

Марину, сидевшую рядом с Сергеем, бесконечный мужиковский разговор «про политику» почти не трогал, но упоминание про чеченцев аукнулось раздражением.

Много раз она требовала от себя забыть Руслана, его ненавистный голос «э-э, красавица…», его мерзкого брата Фазила, забыть страшные морщины старика Ахмеда. Но гадкий вкус угощенческого коньяка Руслана, огонек зажигалки в руках Фазила, собственная пьяная тень на курортной аллее не хотели отступать, не вытравились даже радостью встреч с Романом. Если ей случалось теперь на улицах Никольска встретить бородатого кавказца, то опять прожигали воспоминания. Она коробилась, презрительно отворачивалась от встречного, словно они, все эти черные, ухмылисто и злорадно глядели на нее и знали, кем и как она попятнана.

Она сейчас чувствовала, как пылают у нее от досады, от ярости щеки; но в потемках с отсветами костра этого никому не различить.

— Хватит вам! — вспылила Марина. — Все уши прожужжали про эту Чечню! Телевизор, радио, газеты — только об одном. Отделили бы ее от нас или сбросили бы атомную бомбу!

Она поднялась с бревна и пошла в сторону реки. К тому месту, где воткнулась носом в песчаную косу берега Лёвина лодка, простенькая, деревянная плоскодонка. Сергей направился следом за Мариной.

Разговор у костра стал разваливаться.

— Давайте-ка спать. Вам с утра — ни свет ни заря, — ворчливо заговорила Валентина. — Выдумали тоже рыбачить сетями. Вот поймает рыбнадзор. Счас люди злы стали. Большого-то браконьера никогда не посадят, а к пустяку-то и присунутся.

— На всё Божья воля, — безунывно изрек Лёва.

— Божья-то Божья, да, похоже, не на всё, — с иронией заметил Сан Саныч. — Мне батюшка Александр на днях рассказывал: «Прихожу, — говорит, — в церковь рано, задолго до службы, до прихожан. А церковный сторож спит, храпака дает в две ноздри. Что ж, говорю, ты, братец, спишь? А ежели воры?» — «На все воля Божия, батюшка, — отвечает. — Ежели суждено храму быть ограбленному или спаленному, так и будет. Я не спасу. Меня оглушат или хуже того — убьют. А ежели…» — «Да, брат, на всё воля Божья», — согласился отец Александр. А сторожа-то в тот же день и уволил.

Голоса возле утухающего костра смолкли. Темные силуэты исчезли. Лёва забрался в маленький рукодельный шалаш. Сан Саныч и Валентина — в невысокую, избелевшую от времени палатку. Еще одна палатка дожидалась Марину и Сергея. Они покуда сидели в лодке. В тишине.

Заря уже окончательно померкла, и звезды в небе высыпали кучнее, загорелись ярче. Луна тоже налилась светящейся густой синевой, и Улуза серебряно отблескивала. От ближних к реке вётел на гладь воды падали кустистые тени. На другом берегу, в туманной дымке, будто шатры кочевников, проступали стога сена. А дальше, за пустотой луга, на возвышенности, прорывали тьму редкие огонёчки. Там, на угоре, лежала деревня, там еще кто-то не спал.

Было очень тихо. Улуза катилась смиренно, будто бы прикрывшись идеально разглаженной пленкой, матово-сталистой от лунного света. Лишь иногда поверхность реки рябилась — тогда и замечалось течение воды. Проснувшаяся рыбина взбрыкивала хвостом у поверхности или высовывала морду, чтобы глонуть кислорода, — и по реке стлались утекающие круги. Они скоро разглаживались, и вода опять зеркалилась безмятежно.

Марина подняла голову кверху, посмотрела в самую середину неба, где гуще всего звезд. Как много их! Какие крупные, яркие! Там, — там, над морем, — тоже горели яркие, крупные звезды. Господи! как она ждала в первые дни после разлуки звонка от Романа Каретникова! Это были счастливейшие, томительные дни. Дома ожидание было особенное, опасливое: лишь бы Роман не позвонил при Сергее. Она, конечно, не выдаст себя словами, но вдруг выдаст волнением в голосе, краской на щеках. На работе — проще. Возвратившись после отпуска в контору строительного треста, Марина поначалу вздрагивала от телефонных звонков. А уж если телефон трезвонил чуть глуше и продолжительней — звонок междугородный, — у нее всё внутри подымалось на дыбы, она кидалась к аппарату на соседнем столе, на ходу уверяя сослуживцев: «Это, наверно, меня! Я сама возьму!» Сладкое истязание «ждать» имело свой срок. «Ждать» становилось бременем, которое вдохновляло все меньше и меньше, только тянуло и выматывало душу.

Свою тайну Марина между тем держала при себе. Чесался язык, очень чесался — поделиться с подружками или с Валентиной о встречах с московским богачом, в которого влюбилась, с которым готова была сойти с ума и убежать на край света. Но помалкивала. Да и рано ставить точку. Должно ж всему этому быть какое-то продолжение. Должно ж чем-то развязаться. Где-то же есть на земле Роман Каретников, нормальный, здравомыслящий человек, совсем не похожий на подлеца, на подонка, на шизофреника! Пусть он хотя бы в Африке, даже в Антарктиде. Он должен рано или поздно что-то объяснить, сказать хотя бы последнее «прощай».

— Ты чего? О чем так задумалась? — вдруг застал ее врасплох, за мыслями о Романе, Сергей.

— Так. Ни о чем. Про Ленку вспомнила. В первый раз ее в лагерь отправили. Скучает, поди, без нас, — ответила Марина. Немного помолчала. — Не ездите завтра на эту рыбалку. Сердце у меня не на месте. Сетями… Валентина права: вдруг на рыбохрану наткнетесь. Лёва еще зачем-то ружье с собой берет. Говорят, сезон охотничий не открыт. Зачем?

— Не бойся, мы на старицу едем. Сетки у нас так себе, бреднем пройдемся. Здесь совсем клева нету… А ружьё Лёва для форсу берет. У него разрешение есть. И лесничий здешний у него земляк. Из той же деревни, где его мать родилась… Пойдем спать.

Они выбрались из лодки на берег, пошли возле костровища к своей палатке. Сергей обнял Марину. Она покорно прижала голову к его плечу. От его одежды вкусно пахло дымом костра. Может, лучше бы вообще не встречать ей Романа, не знать и не подозревать, что он есть на земле? Может, проще и легче бы жить?

Костер совсем увял. В черной плоти углей еще кое-где шевелились красные червячки. Но ни тепла, ни света от них уже не исходило.

10

Еще до восхода солнца Марина просыпалась и засыпала несколько раз. Сперва ее без умысла разбудил Лёва, пришедший к их палатке поднимать Сергея на рыбалку.

— Не уходи, Сережа, — просительно забормотала она, когда муж стал выбираться из двухместного спальника.

— Не беспокойся, мы рыбы наловим. Я тебе белых кувшинок привезу, — тихо ответил он и поцеловал ее в лоб.

— Ну не уходи, — пыталась клянчить она и вялыми спросонья руками пробовала задержать Сергея.

Позднее рев лодочного мотора вспугнул сон Марины на несколько секунд. Зачем они туда собираются? Ведь опасно! Однако тырканье движка стало ровным и затухающим; моторка отчалила. Основательно разбудил Марину нудный комар. В то время уже выгоревший желтоватый брезент палатки пронизывало высокое солнце, и было светло и душно. Приставучий комар зудел поблизости. Марина поймала его и тщательно растерла в ладони: «Такой маленький, а уже гад!»

Она раздернула шлицы палатки, выглянула, щурясь от солнца.

— Каша уж готова, — приветно крикнула ей от раскочегаренного костра Валентина. — Иди сперва искупнись. Вода теплая.

Вдоль речного русла золотились блики. Солнце уже нагрело прибрежный песок, и ступать на него босыми ногами было приятно. Марина в купальнике вошла по колено в воду, мягкую, со свежей прохладцей, наклонилась, плеснула из пригоршней на плечи, на спину. В это время послышался негромкий рокот: вдали, на стремнине, замаячило пятно. Лодка.

— Может, наши едут? — крикнула Марина сестре, которая ниже по течению драила с песком эмалированные миски и кружки.

Валентина оторвалась от дел, приложила ко лбу ладонь козырьком.

— Нет. Не они, — сказала уверенно.

— Пора бы им приехать.

— Давно бы пора, — согласилась Валентина, принимаясь опять за мытье посуды.

Тут Марина вспомнила странную, неизвестно откуда навеянную вчерашнюю тревогу по поводу нынешней рыбалки, вспомнила, что поутру ей хотелось удержать Сергея. «Зачем мы их отпустили? Глупые бабы! — самоуничижительно подумала Марина, укорила и Лёву: — Вечно этот шелопут смузыкает на приключения. Ему что, он бессемейный. Броди где попало». — Купаться расхотелось: Улуза показалась недружелюбной, затаившей угрозу.

Прошел час.

Затем в бесплодном ожидании истлели еще два часа. И еще — два. Солнце миновало зенит, покатилось к западному причалу.

— Если мотор поломался, то на буксир бы напросились. Или на веслах бы уж дошли, — раздумчиво взвешивала Валентина.

— Вдруг с ружьем в лес поперлись. Заблудились? — выдвигала свою версию Марина.

— Да, считай, блудиться-то здесь негде. Таежных лесов поблизости от старицы нету. Что-то стряслось. Не рыба же к ним косяком прет. Неужель где-то загудели в дороге?

— Твой Сан Саныч человек взвешенный, серьезный. Такой загула не позволит.

— Он в одиночку серьезный. В стае мужики — тот же детсад, токо в штанах у них подлиньше…

Марина хмыкнула, рассмеяться не хватило настроения.

— …У нас на молокозаводе в прошлую осень слесарь Максим погиб. Вернее, себя покончил, — рассказывала Валентина после некоторого молчания: трагические невыдуманные истории так и липли к случаю. — Мужик-то смирный, не хулиганистый. Пошел на охоту, на уток, да попадись ему кабан. Он его и грохнул. А лицензии нет. Думал, обойдется, потихоньку тушу разделает, из лесу перетаскает. Да нет. Назло-то лесничий появился. Максиму бы повиниться. Уж черт бы с ним, с кабаном, штраф заплатить. А он — бежать. Лесничий за ним, пальнул в воздух: «Стой!» А Максим — то ли с испугу, то ли бес попутал, развернулся да в лесничего выстрелил. — Валентина перевела дух. — Домой-то пришел, весь трясется. Говорит жене: я человека убил. Она туда, сюда. В слезы, за голову схватилась, к Максимовой матери побежала. А он в сарай ушел, заперся, посидел там немного и застрелился.

Валентина резко, обрывно замолчала. В наступившей тишине, по которой временами строчили из травы кузнечики, еще больше скапливалось тревоги. Солнце клонилось к горизонту, и отблески на воде стали красноватыми. Иногда солнце пряталось в толстых облаках, и Улуза тускнела, замирала в предчувствии то ли грозы, то ли бури.

Марина лежала на траве ничком, упершись подбородком в сложенные перед собой руки. Смотрела на реку отстраненно, не вглядываясь вдаль. Какая-то беда, казалось, уже непоправимо свершилась, только весть о ней где-то застряла и пока не дошла. Пожалуй, Марина даже бы не поверила, если б ей кто-то сказал, что несчастье миновало Сергея, что он сейчас цел и невредим. Ее болезненные представления о примнившейся беде отрывали от действительности — отрывали настолько, что она уже с тайным и жутким удовольствием представляла себя вдовой… Мысли в диком искусе забегали настолько далеко, что она видела себя в черном платке, в трауре, у гроба мужа, рядом с ней Ленка, которая трет кулачками свои слезные глаза. В душу приходило раскаяние за вину перед Сергеем, хотелось вдоволь исказнить себя, настрадаться, выплакаться. Зато потом, искренно отмучившись, пройдя чистосердечные страдания, обрести независимость от мужа; как положено, год честно повдовствовать, и наконец связать судьбу с Романом, никого не предавая…

— Есть будешь? Целый день без обеда сидим, — спросила ее Валентина.

— Не хочу, — слегка осипшим, скорбным вдовьим голосом ответила Марина.

— Давай хоть чаю попьем. Чего из-за них голодать! — Валентина повесила на треногу над костром походный котелок, бросила на головешки сушняку. — Если живы — никуда не денутся, приедут. Если не живы — знать, тому и быть, воля Божья! — сказала она громко, уверенно. И тут же осеклась: — Через час не появятся — пойдем до ближайшей деревни, попросим мужиков на лодке до старицы съездить.

Марина не откликнулась, по-прежнему лежала, упершись подбородком на руки и глядела на белый песчаный мысок, который омывали мелкие речные волны. Валентина подула на тлеющие головешки — сосновые сухие ветки вспыхнули. Запахло смолистым дымом. Длинная рыжая хвоя быстро занялась летучим пламенем, затрещала. Сквозь этот треск и просочился гул с реки — дробно-частый, оборотистый шум двигателя.

— Едут! — тихо воскликнула Валентина.

Марина стремительно поднялась с земли, но тут же замерла. Она не могла поверить в долгожданный нарастающий шум над рекой.

— Они едут! — убежденно повторила Валентина и широко пошагала к берегу.

Ни радости, ни облегчения в душу не пришло — Марина застывше стояла на месте. Она не могла поверить, что все ее страдания так бесполезно кончились. Значит, всё впустую? Всё благополучно? Значит, нет никакого смысла в том, что изводила себя в ожидании? И конец всем горьким и сладким расчетам на будущее?

Моторка приближалась, отчетливо стала видна троица мужиков. Наконец, лодка круто забрала к берегу и с заглушенным мотором направилась к песчаной косе. Шурша днищем по песку, вползла по инерции носом на берег. Марина еще не разглядела Сергея, но вдруг с ужасом догадалась: он пьян! Еще не различив его лица, она живо увидела присущую хмельному мужу краснину лица, осовелость глаз, полуоткрытый рот, неловкие движения рук — как грабли…

Лёва, вероятно, для самообороны, остался в лодке, склонил курчавую голову к мотору, стал над ним копошиться. Сан Саныч и Сергей неуклюже выбрались на берег. Валентина громко, на высокой ругливой бабьей ноте стала отчитывать мужа:

— Вы чего обещали? Когда собирались приехать? Вечер уже! Скоро солнце зайдет. Бросили нас, двух баб… А вдруг приехал бы кто? Пристал бы к нам? Шпана бы какая… Нализался, как свинья! Глаза твои бесстыжие!

— Ну чего ты, Валь, завелась? Задержались маленько. Родню у Лёвы встретили, — замедленно-пьяным голосом оправдательно лепетал Сан Саныч.

— Родню? А я тебе не родня? Чужая? Сволочь ты хорошая! А еще учитель! — чихвостила Валентина.

— Я теперь не учитель! — взбрыкивался Сан Саныч.

Марина, не сходя с прежнего места, глядела в костер. Но костра она не разбирала. Каждая клетка в ней дрожала от брезгливости — к ней, шлепая высокими голенищами болотных сапог, с елейно-виноватой улыбкой на пьяном небритом лице, которое она видела не видя, приближался Сергей. «Я-то… переживала… Из-за кого? Боже, из-за кого! Белых кувшинок он привезет. Предаст, бросит. На стакан вина променяет!» — лихорадили ее горькие чувства.

— Ты не сердись, Марин. Вышло так, — разводя руками и растягивая слова, заговорил Сергей. — Нас там, понимаешь…

— Я всё понимаю! — Она дерзко и презрительно взглянула ему в лицо и еще больше ужаснулась: «Из-за кого?» — стучало в ее висках. Он показался ей отвратен: лицо обрюзглое, небритое, веки красные, набухшие, голос хрипучий, прокуренный.

— Да чего ты, не сердись, — снова замямлил Сергей, подшагнул к Марине, протянул руки. — Грех невелик.

— Уйди! — Она вся задрожала, губы запрыгали. Она еще острее, глубже увидела сейчас мужа, пьяного, с грязными руками, с чумным взглядом… «Да! Да! Да! — мысленно кидала она ему в лицо. — Я любила Романа! По-настоящему любила Романа! Я и теперь его люблю! И буду любить! А тебя…» — До нее дошел запах сивушного перегара, запах горького табака, и тут что-то внутри совсем сорвалось с катушек, сошло с рельсов, полетело в тартарары. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Со всего размаху она врезала ему пощечину, сильно, так что он пошатнулся и чуть не свалился с пьяных, ослаблых ног. — Уйди! Уйди-и! Уй-ди-ии! — уже не говорила — почти шипела в истерике Марина. Но вопреки своему «уйди!» бросилась прочь сама. От костра, от палаток, от лодки, от людей. Бежала вдоль берега неизвестно куда, что-то шептала трясущимися губами.

* * *

Причина, по которой мужики заторчали на рыбалке, оказалась проще пареной репы. На старице поставили в нескольких заводях небольшие сетки, прошлись с бреднем, впоперек перегораживая неширокое обмелелое русло. Поймали двух подлещиков и одного окунька. Бросили зазря мочить ноги, стали складываться в обратный путь. Тут подвернись пара мужиков, шагают с удочками, тоже уже отрыбачились: улову — три ерша. В одном из мужиков Лёва и признал родственника, однофамильца, двоюродного брата матери. Он жил по-прежнему в родной деревне, поблизости. С ним оказался его сын, военный, подполковник, приехавший погостить. Лёва и того и другого не видал «годов сто»… Сперва выпили бутылку самогона, которую прихватил с собой Сан Саныч. Потом съездили за литрой водки в деревню, что была ближе всех, порешили из совместного улова сварганить уху на берегу. Снова сгоняли в деревню в магазин: денег у отпускника военного пока хватало. Выпили, испробовали ухи из скудного улова, пора и восвояси. Да случись незадача: мотор на лодке забарахлил. Пока искали инструмент, пока продували карбюратор, пока спорили спьяну, в чем поломка, — время шло. Под конец захотели взять еще бутылку: на самый последний посошок. Время опять шло. Слава богу, ружье, которое захватил Лёва, не расчехляли и по пустой посуде дробью не шпарили. А что бабы будут ворчать и ругаться… Так им разве когда угодишь? Они волю мужикам всегда норовят срезать!

Мужикова неурочная пьянка и ответная выходка Марины все планы расклеили. Молча, без обсуждений, порешили собираться домой, хотя прежде задумывали переночевать на Улузе еще ночь. Становище покидали бессловесно. Даже говорун и шутейник Лёва не раскрывал рта, неся на себе вину закоперщика пьянки.

До города добирались по реке — все на той же лодке. Марина сидела бледная, глядела на померклую к вечеру, струившуюся за кормой воду. После пощечины мужу она сбежала в лес, проревелась. Теперь, со слезами выплеснув из себя горечь, сидела присмирелая, поглядывала на Сергея с опасением. Угрюмый, смурной — ни пьян, ни с похмелья, — он сидел с остановившимся взглядом, словно осужденный после приговора жестокого суда. Марине казалось, что он что-то заподозрил, о чем-то догадался после ее «Ненавижу!» и удара наотмашь. Она впервые всадила ему пощечину.

До дому, с берега Улузы, Марина и Сергей тоже добирались в непробиваемом, тягостном отчуждении. Только они переступили порог — в прихожей зазвенел телефон. Сигналы необычные, растянутые — межгород. Сергей оказался ближе к аппарату, снял трубку.

— Не ошиблись… Добрый вечер… Сейчас. — Он пожал плечами, молча протянул трубку Марине.

Лицо у нее вспыхнуло. В горле запершило от какого-то странного чувства обиды, несправедливости, жалости к себе. Всё выходило вкривь, вкось, не так, не по-людски… Ведь это Роман. Роман, конечно же! Она это сразу поняла. Марина дважды перевернула телефонную трубку, чтобы расправить провод и помедлить. Наконец осторожно приложила ее к уху. Никаких слов произносить в присутствии Сергея не хотелось. К счастью, он ушел из прихожей — быть может, почувствовал свою лишность при этом разговоре. Марина робко промолвила:

— Слушаю.

Чуть позже она торопливо придумывала себе алиби: кто бы ей мог звонить из другого города. Одноклассник Миша Столяров. Он живет в областном центре. Она видела его недавно. Миша Столяров хотел узнать адрес одноклассницы Оксанки — это подойдет! Но придуманного алиби не потребовалось. Они с Сергеем по-прежнему не обмолвились словом. Спать легли врозь, в разные комнаты. Как-то само собой получилось, Марина пришла в детскую, села на пустующую дочкину кровать, тут и осталась на ночь. Всё было исключительным, надломным в этот черный день, даже звонок Романа. Перед сном Марина со страхом, будто все еще кто-то мог подслушать, вспоминала короткий разговор с ним. «Марина, я только сейчас имею возможность позвонить тебе… Послезавтра буду в Никольске. Гостиница «Центральная». Буду ждать тебя там, в холле, в двенадцать. Тебе это удобно?»

Через день он будет здесь. Господи! Объявился. Не запылился.

11

До гостиницы по улицам родного города она будто бы не шла, а пробиралась; дала кругаля в три квартала, чтобы отвлечь чье-то внимание… Никольск — не привольное побережье Черного моря, — уездный периферийный город, в котором в любом встречном-поперечном может оказаться неуместный знакомый. Но не только опасение, что ее дорогу в гостиницу кто-то понятливо подметит, тяготило душу, яд от раздора с Сергеем действеннее, чем любой страх, отравлял нынешний день. На встречу с Романом она бы, глядишь, бегом бежала, перья бы распушила, — верти не верти, пусть и разобиделась на него вразнос, но по нему смертельно соскучилась, — ах, если б не проклятая рыбалка и скандал! Марина даже не очень придирчиво отнеслась к своей одежде, всё обыденно, по-рабочему, только туфли надела новые (она их все же купила на деньги Романа — в подарок).

Напротив гостиницы «Центральной», на противоположной стороне улицы, у перекрестка, Марина остановилась, чтобы зорче оглядеться. Угловое здание гостиницы в четыре этажа, с радиальным фасадом, с изяществами архитектурного монументализма: узкие окна с косицами лепнины, мощные рамы, квадратные пилястры — выглядело громоздко и внушительно. Таких домов в Никольске — раз-два и обчелся. Гостиниц — и того меньше. Эта — самая-самая. Окна последнего этажа были в форме больших полукружий; на макушке остроконечной крыши возвышался шпиль, на котором мнимо развевался медный флажок, потускневший от времени.

Марина опустила глаза с неподвижного флажка, который темнел на фоне дальних облаков, прошлась взлядом по узким, слеповатым окнам здания, спустилась к широким двустворчатым дверям входа, и дальше — по радиальным ступеням. Тут нечаянно зацепила глазом афишную тумбу и… И увидела Романа! У нее чуть не вырвался приветственный вскрик. В груди что-то колыхнулось, затрепетало, — как бывает, шквальным порывом на дерево налетит ветер, пронижет крону, и каждый листок заколышется, затрепещет, — так и по Марине прошла волнующая дрожь, будто внутри — горячий порыв ветра.

Роман стоял к ней боком, разглядывал испещренную строчками афишу. Хотя расстояние между ними было немалое, Марина отчетливо видела волосы, которые лежали у него на воротнике серой в полоску рубашки. «Зачем-то волосы отрастил?» Он стоял, засунув руки в карманы брюк, сгорбившись, и, казалось, не мог оторваться от афиши. Марина пораженно разглядывала его. У тумбы стоит человек, который перевернул ее жизнь, который не отпускал ее мысли ни на минуту, с которым она очертя голову хотела убежать от мужа. Вдруг Роман отступил на несколько шагов, сместился от афишной тумбы, так что потерялся за ней. Марина непроизвольно выкрикнула, будто он, не дождавшись ее, уходил:

— Рома! — и резко шагнула на мостовую, чтобы догнать его.

В какой-то момент, находясь уже посреди дороги, взгляд Марины скользнул по дверям гостиницы. В полуотворенной створке она ошеломленно увидела второго Романа. Она вздрогнула, охнула и остановилась посреди улицы. В следующий момент она догадалась, что прежде обозналась, что тот человек у тумбы с афишами не Роман, а его нечаянный двойник. Настоящий Роман выходил из дверей гостиницы, в светлом клетчатом костюме, в красном джемпере, свежий, ровно стриженный, не сутулый. Оторопевшая от двойственности, Марина опять ухватила взглядом человека, который стоял у афишной тумбы. Он был и сутул, и, вероятно, не молод, и волосы у него лохмами наползали на серый ворот рубахи.

Пока Марина мешкала, разбираясь с первым и вторым Романами, светофор на перекрестке поменял свет, ей нужно было либо торопиться идти дальше, либо оставаться посередке улицы пережидать транспорт; но в своем смятении она не воспринимала внешней опасности и рассеянно шагнула вперед. Она сделала шаг, второй, и вдруг резко отшатнулась назад. Прямо перед ней, жарко опахнув запахом металла, бензина, колесной резины и пыли, протащился, пропыхтел старый, громыхающий автобус.

— Бестолочь! Куда лезешь! Варежку открыла, ворона! — заорал из окна кабины водитель, едва успевший увернуть автобус и притормозить.

Марина оцепенела. В воспаленном мозгу стучала шальная мысль: «Если бы меня сбил автобус, весь город бы узнал, что я шла к любовнику». Через несколько секунд она была в объятиях Романа. Он прижимал ее руки к своему лицу, целовал и тихо говорил:

— Наконец-то встретились! Вот и встретились!

Марина стеснялась, старалась увести его подальше от чужих глаз, скованно улыбалась и все еще переживала встряску. Она чуть под автобус не угодила! Может, это знак? Предупреждение?.. Роман ее угробит. Не так, так этак… Хоть бы никто их не заметил.

* * *

В номере уже красовался накрытый стол: шампанское, конфеты, мандарины в ярких кожурках, грозди черного винограда. В вазе стояли белые крупные розы, а на тумбочке трельяжа манила взгляд слюдяная коробочка, перетянутая алой лентой, с изящным пузырьком в форме кувшина. «Французские духи! — испуганно догадалась Марина: коробка гляделись слишком подарочно. — Я их даже взять не смогу. Такие дорогие! Откуда у меня такие могут быть?»

По местным меркам этот гостиничный номер считался люксовым: просторная комната с окнами на две стороны, с большим телевизором, с крепкой, нарочито казенной, тяжеловесной мебелью — на журнальном столе хоть пляши, у кровати толстые спинки на металлических скобах, — с креслами и диваном, которые навечно пропахли табачным дымом постояльцев. К потертому уюту номера относились и омутнелый старый гобелен на стене с восточным орнаментом, и копия с картины Айвазовского в багетной толстой раме, и полинялый узорчатый палас. При закрытых окнах здесь было очень тихо.

Они уже некоторое время находились здесь вдвоем, но всё пока складывалось как-то невстык. Марина по-прежнему недоверчиво осматривалась, вслушивалась в посторонние звуки, чего-то остерегалась. Роман откупорил бутылку шампанского и предложил тост «За встречу!» — это тоже не увлекло и не расслабило. Он рассказывал о том, как провел бессонную ночь в поезде, как почувствовал разницу воздуха Москвы и Никольска — здесь атмосфера плотнее, чище. Она слушала, не перебивая и ни о чем не расспрашивая. Он принимался угощать ее конфетами, вином, она коротко отзывалась «спасибо» и наблюдала, как он суетится, произносит малозначащие слова. Обычно так усердствует именинник, который не знает вкусов гостей, но очень хочет, чтобы они всем остались довольны.

Роман, вероятно, чувствовал их теперешнюю отдаленность и скорее хотел преодолеть расстояние. Он стал на колени возле дивана, на котором она сидела, и обнял ее — недежурно, крепко, задохнувшись. Прошептал:

— Я очень счастлив, Марина. Поцелуемся же наконец по-настоящему. Я столько дней скучал!

Марина не испытывала ни потребности, ни желания близости — она просто узнавала Романа, — узнавала запах его волос, гладкость безупречно выбритых щек, его нежные губы. «Выламываться всё равно глупо. Он такой нежный», — мысленно сговорилась она с собой и крепко обняла Романа за шею. Она отдалась ему без дурмана, без распыла страсти, с некоторой жертвенностью. Она всё еще оставалась никольской — не южной Мариной. Роман этого, кажется, не заметил. Он был слишком поглощен собственной радостью. Он даже слова о любви произнес будто бы для себя — не для Марины.

— Рома, — спустя несколько минут, зовуще произнесла Марина. (Они лежали в постели. Ее голова — у него на плече.) — Я расхожусь с мужем. Ты женишься на мне?

В номере, казалось, замерло всё: плотные гардины на окнах глуше сделали тишину, цветы в вазе напряглись, пружины кровати не дрогнут. Роман прерванно, двумя глотками вздохнул, сильнее прижал к себе Марину:

— Вы… То есть ты… У вас уже бесповоротно с мужем?

— Да, — шепотом отозвалась Марина.

— А как же дочь?

— Дочь со мной. С кем же еще? Я мать.

— Муж всё знает? — Он утяжелил голосом значение слова «всё».

— Да.

— И обо мне?

Она выдержала паузу, затем шепнула:

— И о тебе.

Однажды Марина уже испытывала Романа, в ресторане подстрекнула его: «А если бы я сейчас попросила вас выпить водки?» Он достойно выдержал тот небезобидный тест. Не уклонился, не отделался шуточкой, всерьез хотел подчиниться просьбе Марины, подчеркивая важность для него этой просьбы. А теперь? Что он будет делать теперь? Ведь когда-то Любаша надоумила, как различать чувства: настоящая любовь — когда тебя замуж хотят взять… И все же в эту минуту Марине совсем не казалось, что она притворствует. Она сама уверовала в предложенный расклад и хотела единственно знать правду о любви Романа. Есть ли она? Была ли она? Не тешилась ли она минутной блажью? Или всё было истинно, высоко и неподкупно… В какой-то миг у Марины опять восторженно помутилось сознание, она вновь очутилась на искусительной грани: скажи он сейчас ей: «Ты моя! Я счастлив! Я люблю тебя!» — и мир перевернулся бы; она бросилась бы в безрассудное блаженство, в омут: «Рома, миленький! Давай мы умчимся отсюда! Я не могу без тебя! Всё утрясется потом, уляжется. Главное — первый шаг сделать!» Но Роман не торопился что-либо говорить. Он, вероятно, хотел мысленно объясниться с собой или с кем-то еще. Марина тоже помалкивала, слушая это раздумное молчание Романа.

— В ближайшее время, — заговорил он по-деловому, расчетливо, — мне придется поехать…

— Не надо! Не надо больше об этом, прошу тебя, — оборвала его Марина. — Подурачилась, и хватит.

Он резко поднял голову, взглянул Марине в лицо, заговорил быстро, решительно:

— Поехали со мной! Поехали со мной в Москву! Я куплю тебе квартиру, устрою тебя с дочкой. Я ни о чем не жалею. Я ехал к тебе. Я на крыльях сюда летел!

Но этот вихрь не подхватил Марину, не понес в безумствующем порыве.

— Погоди, Рома, погоди. Ответь мне, только честно, — опять перебила она его. — Твоя секретарша Ирина, она твоя любовница?

— Нет! Никакая она мне не любовница! С чего ты взяла? Я просил ее передать, что не в состоянии приехать.

— А та? Жанна? Та, которая названивала тебе на юг? Она твоя любовница?

— При чем тут Жанна? — вспыхнул Роман.

— Она твоя любовница? — членораздельно и дотошно переспросила Марина.

— Она совершенно ни при чем! Какое отношение имеет Жанна? — морща лоб, возмутился Роман, не ответив впрямую.

— А ты говоришь, поехали, — вздохнула Марина. — Кто я тебе буду в твоей Москве? Любовница под номером «два»? Или под номером «три»? Еще одна содержанка богача? — Они уже сидели на кровати друг против друга. — Вот ты приехал сюда. Весь такой добрый, щедрый. А где ты был два с лишним месяца? Я ждала, мучилась, плакала поначалу, с ума сходила. Ты был — и вдруг растворился, исчез… Мне не нужны оправдания, просто я получила то, что получила. От десертов и мандаринов сыт не будешь. Забавы кончились там, на юге. В подходящем месте с подходящими условиями. Здесь жизнь другая. И может, не надо бы… — Она не договорила, не посмела произнести, что не надо было им сейчас встречаться, чтобы впечатления южного блаженства остались незыблемыми.

— Мне не хотелось тебе говорить об этом, — потупился Роман. — Я физически не мог приехать сюда. Все это время меня держали в следственном изоляторе. После смерти отца раскопали старое уголовное дело, чтобы упрятать меня. Всё из-за денег. Отцовские обязательства, размолвка с братом…

— Ты был в тюрьме? — изумилась Марина, заглядывая ему в глаза. — Ты действительно был все это время в тюрьме?

— Пришлось, — он отвел глаза в сторону.

Снова настала тишина. Марина покорно притаилась, будто соболезнуя недавним злоключениям Романа. Он, похоже, и надеялся на какое-то снисхождение, участие. Но минута смиренности истекла. Голос Марины опять зазвучал с колючестью:

— Вот видишь… Куда я поеду? А если завтра тебя опять посадят? Пусть несправедливо, по наговору, но — за решетку? Куда я? Кому я нужна?

— Мы можем уехать за границу! — выпалил Роман. — Там нас никто не тронет!

— Боже! Да о чем ты говоришь! Какая заграница? Это ты привык кататься по заграницам, а я? Обо мне вспомни! А моя Ленка? Кем она для тебя будет? К тому же у тебя… — Она секунду помедлила. — У тебя уже есть одна семья за границей… Рома, отвернись, пожалуйста. Я оденусь. Мне пора.

Большая комната гостиничного номера показалась какой-то бесшабашной и вульгарной. Марине не верилось, что всё это происходит в Никольске, рядом с домом. Поскорее хотелось выбраться из гостиницы, на улицу, к свету, который струился в окно из узкого распаха сдвинутых тяжелых гардин. Вот она и снова изменила мужу, повалялась с любовником в казенной постели. Выходит, вот так, подленько, отомстила ему за пьянку на рыбалке. Духи с громоздкой тумбочки трельяжа она не взяла, предупредила Романа:

— Это слишком дорого. Мне не нужны расспросы.

— Но если твой муж обо всем знает…

— Нет, он ни о чем не знает. Извини, я разыграла тебя. Обманула, прости меня. В моей жизни ничего не изменилось.

Они расстались в вестибюле гостиницы. Здесь была та же скованность и неуклюжесть между ними, что и в начале их свидания.

— Мы еще увидимся? — спросил Роман.

— Не знаю. Как получится… А сейчас уезжай, Рома. Не вовремя ты приехал. Провожать меня не надо. У нас город маленький… — Она отвернулась от него и пошла к выходу.

Уже через несколько шагов, на лестнице гостиницы, она кляла себя за то, что не обняла, не поцеловала его на прощание. Разошлись так холодно, глупо. А ведь она любила его! Как же все-таки любовь дурит головы! Но Марина нашла в себе силу: то ли гордость, то ли черствость — не возвращаться, не оглядываться. Может быть, сам Роман, сломав ее запрет, кинется вдогонку, схватит ее за плечи, обнимет, никому никогда не отдаст. Она уходила, неся в себе надежду и страх погони. Уходила, сутулясь, вслушиваясь в шаги прохожих, идущих за ней следом. Роман ее не догнал.

На углу, через пару кварталов, Марина обернулась. Мощное здание гостиницы, полукружьем вписанное в перекресток, теряющийся вдали трезубчатый флажок на крыше, — там, в этом достопримечательном доме Никольска, остался в одиночестве Роман. Тот самый Роман Каретников! Именно он. Здесь, в городе, совсем рядом, можно дойти, дошагать, добежать в несколько минут. Но она уходит! В душе всё путалось, перепутывалось: Роман, его двойник, автобус, который чуть не задавил, предложение ехать за границу, стыд от новой измены Сергею, страх, что о приезде московского гостя все узнают. Марина чувствовала в себе смертельную усталость.

Домой она не пришла — приплелась. Ни думать, ни вспоминать ни о чем не хотелось. Хотелось забыться, хотелось стать либо девчушкой с чистой душой и совестью, либо старухой, у которой уже не расшевелить чувства. Она уткнулась в подушку на кровати дочери.

12

Только раз в году Москва становилась такой нарядной и доброй — даже в Новый год она не была столь распахнутой и многолюдной, как в этот день, — вся-вся пронизанная бравурной музыкой, одетая в разноцветные флаги и полотнища, сияющая от вымытых витрин и окон домов, благоуханная от зелени пробудившихся лип, кленов, тополей, от клумб и газонов, которые пылали огнем распустившихся тюльпанов. Это было как во сне: люди все до единого — улыбчивые, милые; в их глазах светилась мечта, исполнение которой вот-вот произойдет. Все они говорили вдохновенно, на радостной ноте и громче обычного. Маленький Ромка еще не ведал многих и многих человеческих правил, но понимал, что это именно так: что, если он потеряется в толпе демонстрантов, где-то отстанет от отца, заблудится, в этом нет ничего страшного — кругом такие светлые лица! Ему даже плакать не захочется.

Праздник Октябрьской революции тоже проходил с демонстрацией на Красной площади, но был строг, был холоден — и по своему настроению, и по погоде. Люди, казалось, немножко важничали и побаивались смеяться. Ромка не любил его, вернее не мог и сравнивать с Первомаем. В Первомай душа у него парила от счастья. Он не знал, в чем это счастье, ведь, в общем-то, ничего особенного не происходило: никаких диковинных гостинцев или угощений, — но это было точно счастье. Настоящее, первое счастье в жизни!

Уже с вечера, накануне праздника, в Ромке начинало прорастать ликование. Он вертелся возле матери, которая наглаживала ему темные брючки, белую рубашку и белые носочки, и непременно проходила утюгом по носовому платку, который сразу закладывала в карман брючек. Иногда, если погода позволяла, мать готовила ему синенькие шорты и желтенькие гольфы. Весь гардероб Ромка развешивал на спинку стула перед своей кроватью. Черные ботиночки чистил самолично, пачкался обувным кремом, но дергал щеткой туда-сюда, пока не появлялся блеск. Ему хотелось прямо сейчас примерить всё наглаженное, начищенное, но он терпел. Ему совсем не хотелось спать, он непоседливо кружил по комнатам, но укладываться спать нужно было пораньше, потому что проснуться надо было тоже очень рано, чуть свет. Ромка ломал себя, забирался в постель. Но долго не мог уснуть, глядел в окно, за которым ночная Москва вместе с ним готовилась к завтрашним впечатлениям.

На демонстрацию Ромка отправлялся всегда с отцом, мать оставалась дома, готовила вещи к поездке за город, так как после демонстрации семья уезжала в Барвиху, где у Каретниковых была дача. Отец в праздничное утро был тоже необычен, и, хотя почти всегда носил светлую рубашку и галстук, на это мероприятие обязательно надевал новую рубашку и новый галстук, иногда — новую шляпу, — он тоже очень торжественно принимал Первомай и предстоящий поход на Красную площадь; отец имел привилегию министерского работника наблюдать за шествием праздничных колонн с гостевых трибун у Кремлевской стены. В этот день он становился тоже очень-очень добрым, не ворчал ни на мать, ни на своего водителя и не ругался грязными словами.

Выходу на праздничную улицу предшествовал праздничный завтрак. С апельсиновым соком и шоколадными конфетами. Шоколадные конфеты в доме не переводились, но чтобы поутру, на завтраке, перед Ромкой очутилась ваза с трюфелями, — такое могло случиться в редкий раз. Отец, прежде чем взяться за бокал с какао, за гренки, за ветчину и сыр, выпивал со словами «За праздник!» большую рюмку коньяку и смачно закусывал выпитое толстым кольцом лимона. Ромка с изумлением смотрел отцу в рот: как он может с таким аппетитом жевать эту кислятину, которая попискивала у него на зубах. Мать тоже, казалось, восхищенно следила за отцом.

Взяв приготовленные надутые цветные шарики и шелковый флажок, Ромка выходил с отцом на улицу — они жили на Большой Бронной — и по переулку выбирались на Тверской бульвар, напротив Хужественного театра. Здание МХАТа — квадратное, безоконное, скучное — вызывало у Ромки недоверие. Ему казалось, что там, за глухими стенами, какие-то бородатые мужчины и женщины в париках и длинных платьях взаправду, а не понарошку и не на сцене творят свои темные делишки и занимаются чем-то таким, чего взрослые не показывают детям.

До Кремля добирались по зигзагу: по Тверскому бульвару и по улице Горького (тогда еще никто и не помышлял вернуть ей первоначальное название — Тверская). Маршрут выбирали неспроста: улица Горького была самой разодетой, самой цветистой и начищенной в столице.