Закон сохранения любви Шишкин Евгений
Замешкавшись в детской и всё еще не зная, чем окончательно укомплектовать сумку для дочки, Марина взглянула на опустевшую постель и внутренне содрогнулась. Подушка, еще, вероятно, горячая, промятая посредине, скомканное одеяло, сморщенная простыня. Ей вдруг почудилось, что Ленку унесли из этой постели навсегда. Марина опрометью бросилась к двери, на лестницу, вдогонку за Сергеем и Ленкой, с криком:
— Погодите! Стойте! — Захлебываясь воздухом, она выскочила на темную улицу к машине с красным крестом. — Не надо ее в больницу! Умоляю вас! Сделайте ей укол и оставьте! У нас участковый врач хорошая. Я медсестру приглашу, уколы будет делать, у меня знакомая есть… Не отдам в больницу! — категорично прозвучал голос Марины. И почти сразу — просительно: — Оставьте, прошу вас. В больнице… Там же сейчас ни ухода, ни еды, ни лекарств. Простыней даже нет…
Сергей, державший на руках Ленку, закутанную в одеяло, молча взглянул на врача. Она стряхнула с раскуренной сигареты пепел, сделала быструю затяжку, шумно выдохнула дым. Свет из открытой двери кабины скупо освещал ее бестрепетное лицо.
— Мне что, вы родители. Температура у девочки высокая, пишите отказ от госпитализации.
Хладнокровие и равнодушие врачихи только сильнее встревожили Марину. Она уж была готова свернуть назад: мол, согласна, везите дочку в больницу! Но Сергей, не колеблясь, понес Ленку обратно в дом. Когда он скрылся в подъезде, на глаза Марины навернулись слезы. «Это тебе, тебе — в наказанье!» — мстительно думала она про себя, хотя казалось, будто за нее так думает кто-то другой и казнит ее дочериной напастью.
Двое суток напролет Марина не отходила от больной. Ленка лежала в жару, губы у нее обметало белым налетом, мелкие пятна на теле умножились и поярчали. Сквозь сбивчивый, прерывистый сон она что-то несвязно говорила, бредила, сучила ногами, сбивала с себя одеяло.
На книжную полку в комнате Марина примостила маленькую иконку с Богородицей, разыскала и нательный крестик, который повесили на шею дочки при крещении. Так казалось спокойнее, будто в детской появился постоянный целитель.
Еще до того, как миновал пик болезни, Марина, передумавшая у постели дочери самые худые думы, порешила сходить в церковь. Надо поставить свечку за здравие дочки и самой произнести покаянную молитву. Правда, ни одной молитвы она никогда не заучивала, на исповеди и причастиях никогда не была. «Всё мне как-то не по себе, — думала она, ломая руки. — Может, сглазил кто-то или порча какая-то на меня. Может, чьи-то черные слова или мысли. Избавиться надо. От всего избавиться…» Она не знала, как замаливают грехи, но надеялась, что их как-то замаливают.
* * *
В тот день, когда она собралась в церковь, над Никольском отгремела гроза. С набрякших низких туч, пронзенных молниями, ударил короткий изобильный ливень. Теперь дышалось легко. Свежесть даже кружила голову Марине, почти не выходившей из дому несколько дней. Солнце еще вязло в тучах, но дождь вконец перестал, только с листьев деревьев падали в лужи крупные капли. Дикий голубь сорвался откуда-то из-под крыши дома, подлетел к луже, сунул клюв в воду, принялся пить. И так же скоро, как появился, вспорхнул, метнулся вверх по-над деревьями. Марина, проследив за птицей, увидела вдали церковный крест над самой высокой синей купольной маковкой. Ей захотелось перекреститься на крест, но она почему-то постеснялась прохожих.
Чем она была ближе к церкви, тем ступала осторожнее, робче. Этот храм, давно ей известный и единственно работающий в новом городе, воспринимался сейчас по-иному: никогда она не тянулась к нему с надеждою искупления.
Обедня уже кончилась. Видать, только что, ибо осанистый батюшка со светлой редкой бородой стоял у аналоя среди прихожан. Низкорослая группа немолодых женщин в платках, сутулый сухонький старичок в беспогонном кителе цвета хаки и альбинос-мужчина в круглых очечках окружили священника, с почтительным интересом смотрели на него, внимая его обыденной, не литургической речи.
Четырехъярусный иконостас поблескивал лаком отреставрированных икон и золотом разделительной колоннады. Под самым куполом, в центре потемневшей потолочной росписи, проступал образ Бога-отца и полукольцом вытянулась надпись в старорусском написании: «Приидите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас». В этой надписи скрывалось много подкупающего смысла и утешения. Из простенков и с квадратных колонн тоже глядели иконописные лики апостолов, святых великотерпцев, Богородицы, Иисуса Христа. Пред иконами, отблескивая на стеклах и окладах, горели в шайбах-подсвечниках восковые, полупрозрачные у огоньков свечки. Эти огни вселяли в душу спокой и тепло. Этот свет размягчал слишком трагическую торжественность церковной атмосферы.
Марина подошла поближе к амвону, чтобы получше разглядеть священнослужителя. Его она увидела впервые. Прежде настоятель был другой, преклонных лет, он и крестил Ленку. Этот же был не так стар, напротив — даже как-то чрезмерно молод для своего сана. Присмотревшись к нему, Марина поразилась его годам: да он, самое большее, ровесник, если не моложе! Достаточно крупный по фигуре, он имел мелковатые черты лица: небольшие светлые глаза, близко посаженные к переносице, полуприкрытые бледные, синеватые веки, худой прямой нос и неширокие худые скулы, с которых сбегала светлая поросль слегка курчавой бороды. Держал он себя с достоинством, что-то с расстановкой отвечал на вопрос старика в кителе и при этом придерживал рукой большой серебряный крест на груди.
«Смогла ли бы я ему исповедаться? Рассказать всю правду до донышка? — спросила себя Марина. — Ни за что! — ответила она скоропалительно на свой же вопрос, с опасением, будто ее принуждают к исповеди. — Язык бы не повернулся признаться во всем этому молодому парню, хоть он и в рясе». Она отвернулась от приходского настоятеля, пошла в притвор, где продавали свечи и пеструю церковную утварь.
Здесь, у прилавка, за которым стояла чистенькая старушка с круглым угодливым лицом, охваченным темным платом, Марина увидела двоих парней и девушку. Эту молодую троицу она повстречала еще у церковной калитки. Парни и девушка подкатили на широкой и длинной, наверняка импортной машине цвета «металлик». Машина была раздрызганной: с помятым задним крылом, обляпанная и свежей, и давней грязью, правая фара — наглухо заклеена скотчем, должно быть, разбита. Один из парней, плечистый и плотный, явно гордившийся своим накачанным торсом, который прочитывался сквозь облегающую футболку, был наголо стрижен и похож на борца. Другой — тощий и угловатый, как подросток, с длинными небрежными волосами, был в расстегнутой рубашке и демонстрировал на толстой золотой цепи внушительный золотой крест с распятием; этот парень был похож на дворового хулигана… Девушка с ними, смазливенькая и смешливая, в кепочке, надетой козырьком на затылок, выступала у них за поводыря. Сперва Марина невзначай, а после уже с любопытством подслушала, о чем они говорили.
— Ты чего? Свечки какие-то дрищёвые купила? — упрекнул девушку «борец».
— Ну ты и лабух! — огрызнулась она с усмешкой. — Толстые в подсвечник замучаешься втыкать.
— Все равно. Надо одну большую взять. Чтоб за всех пацанов, — сказал «хулиган».
— Где тут мужик, которому за здоровье ставят? — спросил девушку «борец».
— Николай Чудотворец?
— Да хрен его знает!
— Ты хренами-то здесь не разбрасывайся, — тихо и смешливо прошипела девушка. — Не в баре сидишь. Фильтруй базар!
— Мне бабка говорила, надо мужику с копьем поставить. Чтоб менты отвязались, — сказал «хулиган», купив толстую длинную свечу.
— Это Георгий Победоносец, — догадалась девушка.
— Точно! — обрадовался «хулиган». — Ему надо. Он ментов копьем мочит.
— Ну, с кого начнем? — спросил «борец».
— Пойдем к иконе Всех Святых, не промахнемся, — указала девушка на мрачноватую икону с маленькими невзрачными фигурками.
— Ну-у, это какая-то тормозная. Давай покрасивше выбери. Кто этот мужик на камне?
— Я ж сказал: надо с копьем!
— Да не спорьте вы. Всем свечек хватит.
— И этому надо, Иисусу. Который на кресте повешен.
— В ящик, на восстановленье церкви, брось стольник.
— Там, гляди, поп стоит. Лучше сразу ему в лапу, надежней.
— Не надо попу, лабухи! В ящик ложи.
— Давай у старух спросим. Они всё расскажут.
— Ладно, почапали. Счас сами разберемся, — приказала девушка.
Краешком глаза Марина подсмотрела, как троица двинулась к иконам. По пути они тыкали друг друга локтями и кивали то на одну сторону, то на другую.
«Да ведь я такая же, как они, безграмотная! — спохватилась Марина. — Толком не знаю, какому святому надо свечку поставить, как помолиться, чтобы дочка скорей выздоравливала. Может, и вправду к иконе Всех Святых идти — «не промахнусь». Нет, лучше — к Богородице с Младенцем».
Пастырь скрылся в боковой двери алтаря. Разошлись и прихожане. Лишь несколько человек рассредоточились по просторному помещению — вблизи настенных образов. Марина стояла возле колонны с иконой Богородицы, держала в руке зажженную свечку. «Дай, Господи, здоровья Ленке. Пусть выздоравливает поскорей, чтобы не было осложнений…» — мысленно говорила она речитативом, как молитву. Но слова выходили какие-то порожние, бездушные. Настоящих религиозных прошений она не знала, а самой сочинить — не складывалось. Она поставила свечку в надраенный медный подсвечник, перекрестилась, отошла от иконы. «Теперь надо за себя еще как-то помолиться». — Марина рассеянно оглядывалась по сторонам и тискала в руках еще одну свечку, покуда без огонька.
В церковь сквозь решетчатые высокие окна прорывались косые лучи солнца, пережившего грозу. Здесь стали видны потоки клубящегося сизого дыма от свеч и кадила, от неизбывной пыли, которая всегда вспыхивает на ярком свету. Сусальное церковное злато духоподъемно засверкало, на некоторых озарившихся иконах отчетливо выступили темные глаза праведников. Перед одной из икон, став на колени, истово молилась какая-то женщина в длинном сером платье. Она размашисто крестилась и отбивала земные поклоны. Это была не та женщина, но она была так похожа на жену покойного милиционера!
Марине стало неуютно. Она отошла в сторону, за колонну, чтобы не видеть чужого моления. Но и здесь не нашла себе нужного пристанища, не нашла, к кому обращаться, о чем просить. На что она вообще надеялась? Зачем сюда пришла, в это святое место? Не ходила, не ходила, а теперь прибежала. Случай назрел? Попросить у Господа защиты для дочки — это святое. А для нее, для нее самой, что просить? Искупления? Раньше-то где была? О чем думала? Ведь еще тогда, когда согласилась взять у Валентины южную путевку, еще тогда — пусть очень приблизительно, пусть шутливо-мечтательно — уже тогда она подумывала о каком-нибудь безоблачном легком увлечении… Зачем теперь сюда приперлась? Чего здесь объяснять? Чего для себя вымаливать? Сперва нагрешить, потом в церковь бежать? Здорово придумано!
В церковь, как в баню, стали ходить, грязь с себя смывать. Вот моду взяли. Воры, проститутки, партийцы коммунистические — все кресты нацепили — и в церковь! Да ведь это всё враньё. Обман! К Господу-то надо в чистоте прийти, в безгрешии, с полной искренностью. Тогда и будет истинная вера. А если иначе — всё выгода, корысть. Какая ж тут вера? Вон и чиновники важные, в телевизоре показывают, к патриарху жмутся. Люди по всей России от нищеты задыхаются, а на этих прохвостах вроде и греха нету. Побудут в церкви, выслушают митрополитов — и вороти дальше на свой карман… Всё это мимо Бога, если любой грех оправдать и отмыть можно. Несчастного милиционера отпевать отказались. Да разве на нем греха больше, чем на других?
Марина заметила, как двое парней — стриженый крепыш «борец» и волосатый «хулиган» — и находчивая девушка в кепке, надетой задом наперед, пошли к выходу. Толстая свеча, броская от своего роста, горела перед большой иконой с изображением копьеносца на коне.
«И у меня всё шиворот-навыворот получится, — погрустнела Марина. — Не надо мне здесь никаких покаяний!» Она подошла к иконе Всех Святых, зажгла свечку. Свечка разгоралась медленно: сперва маленький сизоватый шарик пламени теплился на фитильке, потом занялся сильнее, пламя выросло, потянулось вверх, под фитилем появился расплавленный блестящий воск. Прикрывая ладошкой осмелевшее пламя, Марина поставила свечку меж двух других свечек в пустую капсулу под икону со множеством фигурок святых, быстро перекрестилась и сразу пошагала к выходу, стараясь приглушать гулкий стук каблуков о бетонный церковный пол. Прежде чем выйти на паперть, она обернулась, чтобы напоследок перекреститься. Она уж было занесла руку, но взглянула на свечи перед иконой Всех Святых, от которой отошла, и опешила. Свечка, которую она поставила, сильно накренилась в подсвечнике, покалеченно выделилась среди сестер. Сперва Марина внутренне порывалась вернуться, поправить свечку. И тут же с недовольством раздумала. Чужая она оказалась для этой церкви, здесь не принятая. Да и сама не хочет подчиняться какому-то общему устрою.
Она мелко перемахнула себя щепотью и вышла на улицу. Здесь она глубоко вздохнула, прищурилась на солнце. Не оглядываясь назад, пошла прочь решительным шагом. Даже нищим, которые усердно кланялись у церковной ограды и которых Марина прежде собиралась оделить мелочью, не досталось от нее ни гроша.
16
Спустя несколько дней Ленка окрепла, стала бойчее прежнего. Зато странная болезнь, которая, казалось, выбирает только бездельников и неврастеников, прилепилась к Марине. Раньше она никогда не страдала от бессонницы, теперь изведала изматывающую канитель не утухающих ночных мыслей. Остро ничто и нигде не болело, и в то же время всё тело становилось немощным, мышцы утрачивали упругость и хватку, сознание искажало обычные представления. А самым страшным — самоистязающей пыткой — становился рубеж, грань, когда ночью из бодрствования нужно было перешагнуть в сон. Казалось бы, вот-вот, сон совсем рядом, через секунду-другую организм избавится от реального мира. Но вдруг — внутренний толчок! Вспышка мысли, прояснение сознания. И предсонной заторможенности как не бывало! Потом опять будет все повторяться, но уже под страхом сумасшествия.
Так могло тянуться целую ночь, пока светлый туман за окном не напоминал о наступившем августовском утре. Снотворное Марина принимала с оглядкой, опасалась привыкания к нему и еще большей мороки, а простые успокоительные капли и настои трав уже не действовали.
На Сергее тоже сказывалась ее необычная хворь. Он часто просыпался, оттого что Марина взбивала свою подушку, ворочалась с боку на бок, укутывалась в одеяло с головой, съеживалась в клубок, вольготно раскидывала по постели руки и ноги. Он вставал, ходил курить в кухню, пил воду.
Сегодня Марину тоже истязали бессонные часы. Она бранила себя за то, что после работы, когда слипались глаза, позволила себе немного вздремнуть. Стало быть, перебила ночной сон и обеспечила себя мыслями до утра.
Она лежала с сомкнутыми веками. В сознании мелькали уже знакомые картинки. Опять — покосившаяся свечка перед иконой в церкви, двойник Романа Каретникова у гостиницы «Центральной» и перекошенный рот водителя автобуса, который чуть не задавил ее, похороны милиционера и плачущая женщина в длинном сером платье, Сергей, схлопотавший пощечину на берегу реки, болезнь Ленки… Дальше — размытость, попытка сна. Сбой. И опять неиссякаемым потоком… Вот она перед запотевшим зеркалом в ванной комнате каретниковской дачи целуется с Романом, вот она бежит за Сергеем, который несет дочь в машину «скорой помощи». Марина вздрогнула. В последнее время в ночных бессонных видениях Роман и Сергей причудливо, дико сливались в одного человека; они заимствовали, обменивались чертами друг друга; она иногда начинала путать, кто из них кто, ей становилось жутко: вдруг она нечаянно и разоблачительно окликнет мужа чужим именем. Этот страх еще дальше, к рассвету, оттягивал приближение сна.
«Нужно встать! — сказала себе Марина, открыв глаза. — Когда лежите, а заснуть не можете, лучше встаньте, пройдитесь, подышите свежим воздухом», — припомнились ей занудные банальные рекомендации невропатолога, к которому она обратилась за лекарством от бессонницы.
Марина села на постели, опустила ноги к полу, стала нащупывать ступнями тапки. В этот момент вспыхнул настольный ночник. Сергей тоже не спал или только что проснулся, он и надавил кнопку ночника.
— Ты куда? — пугливо спросила Марина, когда Сергей поднялся с постели.
Он накинул на плечи длинную фланелевую рубаху, которая служила ему вместо халата, сухо, бескрасочно ответил:
— Курить. — И вышел из комнаты.
Марина осталась на постели, чуть не плача пробормотала:
— Как мне всё осточертело!
Шел уже третий час ночи.
«Надо еще выпить снотворного, — решила она. — Если и это не поможет, завтра опять пойду к врачу». — Она уж собралась было встать, потянулась к халату на стуле.
Вдруг дверь открылась. В комнату вернулся Сергей. И Марина замерла. Искурить сигарету он бы не поспел. Он вернулся с чем-то важным! Она не видела глаз мужа, они были в тени, свет ночника падал сбоку, но она почувствовала взгляд этих глаз, выжидательный, неотступный. Губы Марины затряслись, к горлу подступили слезы.
— Кто он? — тяжело и твердо, словно придавив ее огромным камнем, спросил Сергей. — Ты с ним там, на юге, познакомилась?
Марина обомлела. Всё в ней натянулось до последнего предела, наполнилось до самых краев.
«Откуда? Как? Кто ему сказал? Чем я себя выдала?» — стремительно, сквозняком прохватили жгучие вопросы. Но времени на догадки и домыслы не оставалось. А взбунтоваться против мужа уже не хватало сил.
— Сережа… — дрожащим, слезным голосом залепетала Марина. — Сережа… Я так больше не могу. Не хочу я так больше… — Сквозь слезы, застилавшие глаза, она почти не различала лица Сергея — расплывчатое светлое пятно в полуосвещенной комнате. Она только чувствовала: он толкает ее в какую-то пропасть. Она и сама в конце концов с радостью облегчения готова упасть в эту пропасть, лишь бы достичь какой-то перемены, избавиться от нынешней себя самой. — Я плохая. Я дрянь. Я виновата перед тобой. Прости меня… Мне больше невыносимо.
— Этот цветок, орхидею, которую оттуда привезла, он тебе подарил?
— Да, — машинально ответила Марина, оглядывая комнату и пытаясь найти привезенный горшок с орхидеей.
— Так я и знал. Я в цветочный магазин заходил. Там этот цветок очень дорого стоит. У меня таких денег для цветов нет. — Он говорил негромким и каким-то отстраненным, раздумчивым голосом, будто что-то уяснял единственно для себя. — А штраф? Деньги на мой штраф у тебя тоже от него? — Тут Сергей схватил Марину за волосы, рванул ее голову назад, чтобы напрямую видеть ее лицо: — Говори! Его?
— Да, — полубессознательно прошептала Марина, окончательно сваливаясь с обрыва в страшную пропасть.
— Шкура! Ох, ты и шкура!
В первый миг она и не поняла, что он ударил ее. Никакой боли не было — только искры из глаз.
— Сука паршивая! Убить тебя мало!
Марина опять не почувствовала боли. Снова что-то искрило в глазах. От следующего удара в лицо она грохнулась на пол.
Часть третья
1
Каждый год в середине августа Валентину осаждали приятные заботы — готовить старшую дочь к школе. Учебниками, книжками, контурными географическими картами заведовал Сан Саныч, это ему по профессии полагалось. Всем остальным: школьная форма, бантики, туфельки, цветные карандаши — занималась Валентина. В этом году предшкольной хлопотни много выросло: сыновья-близняшки тоже собирались в первый раз — в первый класс.
Сегодня Валентина повесила в шифоньер два одинаковых школьных костюмчика, которые рискованно купила с машины, на ярмарке, — без примерки, на глазок. Костюмчики, на радость, сыновьям оказались впору, с белыми рубашонками — просто на загляденье: парнишки — будто с картинки. Весь вечер Валентина провела в приподнятом духе. С легким сердцем и с легкой руки переделала кучу домашних дел. Хотя разве их все переделаешь, с тремя-то подрастающими детьми!
В доме стояла благостная тишина. Телевизор уже отгремел, отплескал чепухой. Дети уже улеглись — поздний час. Валентина заканчивала штопку «пятки» на колготках дочери. Сидела в расслабленности и мурлыкала песню. Она ведь когда-то в школьном хоре пела: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…» Сестра Марина в рисовальный кружок ходила, «в танцы» бегала, а она — полюбила хором петь. Как грянут, бывало, сорок голосов: «Гайдар шагает впереди!» — так мурашки по спине.
Вдруг ровные мысли Валентины слегка всполошились. Куда ж Сан Саныч запропастился? Спать бы пора. Чего по двору лазит? Она прислушалась: легкое ширканье пилы доносилось из мастерской, которая была в пристрое к сеням. Точить чего-то к ночи надумал? Дня, что ли, не хватит? Ему завтра не на дежурство.
В мастерской Валентина застала мужа за разрушительным занятием. Ножовкой по металлу он распиливал пополам медную трубку-змеевик, служившую главным элементом самогонного аппарата. Рядом, у верстака с тисками, лежал покореженный, с глубокой вмятиной и без горловины, жестяной бак, в который заливалась брага для изготовления самопальной горилки.
— Ты чего? — щурясь на свет электрической лампы, спросила Валентина с опаской. — Какое-никакое, а считай, добро.
— Не добро это, — буркнул Сан Саныч. Оставил свое занятие, сел на чурбан. — Я сегодня, Валь, в роно ходил.
— В роно? — своим ушам не верила Валентина. Внутри у нее что-то радостно защемило, даже появилась перхота в горле, будто хочется сладко-сладко чихнуть.
— В школу я возвращаюсь. Опять — директором. В школе — одни бабы. Совсем без мужиков школа по уму существовать не может, не должна. Начальство сразу согласилось: выходи работать. — Сан Саныч говорил стыдливо, словно бы предавал заявленные прежде принципы. Все понимали, что эти принципы «невозвращения в образование» были взбалмошны, бунтарски-горячны, но и от них отказаться стоило сил. — Бесовщина в России может долго продлиться. Татарское иго двести лет жилы тянуло… Мне одна жизнь отмеряна. За год-другой всю демократию не пересидишь. Детей жалко! Они ж не виноваты, что их отцы так бездарно страной распорядились. Теперь нужно в кулак собраться, протрезветь от угара.
Он говорил оправдательным тоном, говорил простые, заведомые истины, но в душе Валентина ликовала. Примостившись у дверного косяка, она притихла и не смела прерывать мужа. Сколько мысленных уговоров она уже послала ему, чтоб возвращался в школу! Что ж это такое: учитель, директор школы, стал охранником, чужие машины стеречь? Пора выздоравливать! Хватит жулью подчиняться! Стоит шаг сделать, а там, считай, и другие потянутся. Не всем же тряпки по стране возить, на рынках перепродавать. Надо кому-то детей учить уму-разуму, их руки к труду готовить. Народ-то кругом простой, доверчивый. Он видит, что образованный человек скурвился, значит всякому такое позволено. На кого ж равняться-то, ежели директор школы самогонку принялся гнать? И уж соседи-алкаши прознали, повадились по ночам шастать: нельзя ль купить?
Сан Саныч, пряча от жены глаза, рассказывал о том, что за год его отлучки в школе краше не стало, что надо будет в первую очередь доделать ремонт в классах, и главное — кровля, ведь с того памятного весеннего урагана и ливней, так и течет… Валентина слушала его по-прежнему чутко.
В сенях колокольцем брякнул звонок. Кто-то на крыльце давил кнопку, заявлял о позднем визите. Сан Саныч и Валентина переглянулись. «Неужель накаркала? — испугалась Валентина. — Токо подумала — и какой-нибудь ханыга нарисовался. Ну, счас я его отчихвостю!»
— Сама открою. Ты оставайся. Делай дело-то, — сказала Валентина и, настроенная на ругачку с местным пропойцем, подалась в сени.
— Кто там? — резко выкрикнула она в дверь.
— Это я, теть Валь. Лена Кондратова.
Щеколда — в сторону. Дверь отворилась. Свет из сеней оплеснул желтым столпом худенькую племянницу, со вспотевшим раскрасневшимся лицом — видать, от быстрого хода. Глаза встревоженные, большие.
— Папы нет у вас? Нету?.. И не было?.. Я его ищу. Он еще вчера ушел. Маму избил и сам ушел. Мама сегодня целый день проревела. А папа совсем не появился. Поругались они сильно… Я, теть Валь, к вам. Мама мне сказала, чтоб я ничего никому не говорила. Но она сейчас уснула. А я — к вам. Надо папу все равно найти. Вы не знаете, где он может быть?
Валентина пристально смотрела на Ленку. С ее слов она как-то разом ощутила тяготу разлада в семейной жизни младшей сестры. Когда в сенях появился Сан Саныч и спросил:
— Чего стряслось-то?
Валентина задумчиво прошептала:
— Под каждой крышей — своё «Ой!»
* * *
Домой Ленка вернулась в сопровождении Валентины. За ночные путешествия досталось ей от матери по первое число.
— Ты ж недавно болела. Подыхала ведь! Я ночи не спала! Тебе мало? Тебе мало было? — выкрикивала Марина. — Куда ты поплелась? Кто тебя просил? Кто?
— Я записку оставила, — оправдывалась Ленка. — На самый вид положила. «Скоро приду».
— Записку? — на взвинченной ноте набросилась Марина, вытащила из кармана халата сложенный лист бумаги и порвала его в клочья. — Вот твоя писулька! Записку она, видишь ли, оставила… Я с ума схожу. Ночь. А она — поплелась! Сведете вы меня в могилу! Вот тебе за записку! — Не жгуче, всего лишь сухим кухонным полотенцем, Марина хлестанула несколько раз Ленку по заднице.
Ленка матери больше ни словечка впоперек, ни звука в защиту. Своего она добилась: заманила, привела в дом рассудительную тетю Валю. Тетя Валя разберется во всем, на всех найдет управу. Маму успокоит, чего-нибудь насоветует, папу — разыщет. Чтобы не распалять мать дальше, не нарываться на ее словесные наскоки и не получать ошлеин, пусть и безбольных, Ленка скрылась у себя в комнате. Здесь она в два счета разделась и юркнула под одеяло: спящую хлестать и ругать — нечестно, лежачего не бьют.
В комнату иногда доносились звуки голосов, но дом, весь дом, казалось, облегченно притих. У Ленки, которая недавно отхворала, было ощущение, что повсюду в доме спала температура, как спадает она у больного после приема жаропонижающих таблеток.
Две сестры, Марина и Валентина, сидели на кухне, затворясь наглухо дверью, вели непростой разговор.
Обстоятельства приперли Марину к стенке: пришлось во всем сознаваться сестре. Валентина ей, понятное дело, не прокурор — кровная родня, воспитательница заместо матери, но рассказывать ей всё, без уверток, было стыдней, чем перед какой-нибудь наперсницей.
— Да, да, да! Я обыкновенная, слабая женщина! — сквозь слезы, истеричным оборонительным голосом выкрикивала Марина, когда карты открылись. — Ветреная, если хочешь. Способная влюбиться, способная ошибиться. Да! Я сентиментальная. Я чувственная женщина! Я не машина, не деревяшка…
— Ну и чего ты орешь тогда? И нечего реветь и на меня наскакивать. Гордись и не реви! — парировала Валентина какие-то слышимые в голосе сестры упреки. — Ишь ты! Она у нас чувственная, влюбчивая женщина! А я с тремя ребенками, верная мужу, баба-дура?
Шумливый разговор то враз разгорался, будто в костер кидали сухой соломы, то скоро притухал, точно на тот же костер выплескивали ведро воды.
Марина утерла платком хлюпающий нос. Валентина громко вздохнула:
— Сунула я тебе эту проклятую путевку. Сколь раз пожалела! Но с другой стороны поглядеть: свинья везде грязи-то найдет.
Марина молчала, не отозвалась на оскорбительность сестриной пословицы.
— Да-а, — опять вздохнула Валентина. — Морду-то он тебе славно разукрасил. Неделю-то уж верняком не сойдет.
Марина встрепенулась, вероятно, хотела, окрыситься на сестру за «морду». Но вспышка гнева случилась только во взгляде. Опять утерла нос. Валентина жалостливо смотрела на нее: под обоими глазами у Марины — фиолетово-синё, одна щека припухла, верхнюю губу сбоку разнесло, так что при разговоре рот перекашивает.
— Тебе надо административный отпуск просить. Или со знакомой врачихой договориться, чтоб больничный состряпала. На люди с такой физией токо покажись. В лицо не скажут, а за глаза всяко осрамят.
За окном уже чернела полночь. Почему-то стало понятно, что Сергей в ближайшее время не переступит порог дома.
2
Местные жители считали, что хозяйка дома на окраине старого города, старуха годов восьмидесяти пяти, потонула на своей кровати в злополучные весенние ливни — якобы потоп залил горницу до высоты набалдашников кроватной спинки и с головой поглотил в шалой дождевой пучине одинокого человека. На самом деле старуха не утонула, она померла от немощи, еще в ночь до потопа. Просто вспомнили о ней и навестили ее дом спустя ураганные дни.
Близких родственников у старухи давным-давно не было, дальние — внучатый племянник из Нижнего Новгорода — на наследное хозяйство махнул рукой: дом накренился после ливней, маленький сад давно не плодоносил, огород порос лебедой, — словом, родственник обещался приехать на годины: «Чай, тогда и придумаю чего-нибудь. Хоть на дрова продам». Посему нынче дом облюбовали люди бездомные, разными путями оказавшиеся под открытым небом, которое — в этом они были единодушны и уверены — никто и никогда не сможет приватизировать и затмить в нем солнце своей алчностью.
Бродяга бродяге, впрочем, рознь, и здесь, в оккупированном старухином доме, выстроился свой уклад. Одну комнату с печью и маленькую кухоньку заняла, будто по законному ордеру, бывшая фрезеровщица Лиза со своим сыном Юркой; никто и не смел оспаривать преимущественное положение этой семьи, оказавшейся на улице. В другой комнате появлялся люд постоялый, временно чередующийся, как валеты и дамы в тасуемой колоде игральных карт.
Освободившиеся заключенные — и мужики, и бабы из ближней колонии, которым некуда было податься, и они подавались здесь в первый загул на свободе; чумазые малолетние беспризорники, оборвыши-беглецы из детдомов и приютов, согласные украсть и продать всё и вся, включая собственное тело; деревенская баба со стариком отцом с орденскими планками на засусоленном пиджаке, из какой-то глухой деревни, которую лесной пожар спалил вместе с тайгой, баба приехала вымаливать вспоможение у начальства да и примостилась навременно с отцом в здешней халупе, вроде бы до холодов или до получения начальственной милостыни; прикатывал сюда на велосипеде на ночлег и для времяпрепровождения мужчина в толстых очках на резинке, с грязным рюкзаком за плечами, с длинными черными сальными волосами и козлиной бородкой, похожий на постарелого хиппи; частенько наведывался и плотно прикипал к Лизе средних лет мужик, по кличке Моряк, вечно в тельняшке и с широким ремнем, на бляхе которого — морской якорь; волочился здесь, бывало, в сенцах худосочный, как жердь, весь блеклый и вялый парень с большими очумелыми глазами нюхача; его всё пыталась выловить мать и забрать домой, но он прятался от нее в репейнике, на краю одичалого огорода.
— Эх, велика страна Россия! — часто восклицал Моряк, слушая замысловатые и простецкие истории жизни появляющихся здесь, у этого вольного обиталища, людей.
Утром, гонимая голодом и жаждой опохмелки, вся, как правило, с вечера веселая здешняя публика разбредалась; опухлые и изодранные бичи и скитальцы шли на какую-то своеобычную работу. Кто-то возвращался сюда с нехитрой добычей, кто-то уходил навсегда, словно бы отправлялся в небытие, из которого выпал на время…
— О-он… На-а за-а-аводе рабо-отал. Инже-ене-ером. В на-а-ашем цехе. Хо-ороший па-а-арень, — рассказывала Лиза, устроившись на покосившемся крыльце с вязаньем в руках, — рассказывала сидевшему поблизости на корточках Моряку.
Моряк шерудил деревянной кочергой в костре, где пеклась картошка. Свежей картошечкой он разжился только что — накопал на колхозном поле. Костер горел поблизости от крыльца, в палисаднике.
— Все инженеры — люди путёвые. Они в институтах учились. Я когда-то тоже пробовал в институт поступать, — давясь дымом, отвечал Моряк. — Пусть живет.
— О-он четве-ертый день з-здесь. Ви-идать, за-апил. Жена-а из-з до-ома выгна-ала.
— Умный проспится, дурак — никогда, — сказал Моряк.
— Трясет его сильно, — вмешался в разговор Юрка, который тоже вертелся у костра, поджаривал на огне корочку черного хлеба, надетую на вичку.
— Бо-о-олеет… С по-охмелья. О-они вче-ера пи-ли «Т-трою». Во-он пузырьки ва-аляются.
— Не-е, они позавчера «Трою» пили. Вчера — «Фитоаромат», — уточнил Юрка.
— «Фитоаромат» — дрянь, хуже «Тройного» одеколона. «Троя» — тоже дрянь, с нее всегда колдобит, — сказал Моряк с чувством многоопытного питока. — «Боярышник» в сто раз вкусней! — Он причмокнул. — Юрка, подай-ка мне котомку.
Моряк порылся у себя в большой парусиновой сумке. Среди пластиковых пакетов и бутылок выудил пузырек из темного стекла с розоватой этикеткой.
— Отнеси ему, пусть похмелится. Худо с утра без опохмела, — сказал Моряк, протягивая пузырек Юрке.
— «Настойка боярышника», — вслух прочитал Юрка на этикетке. — Ему от этого хужее не будет?
— Не будет. Ты смолоду заруби: всё, что продают в аптеках, в пузырьках, пить позволяется. Вот ежели в хозтоварах «химия» — ее лучше не пробовать.
— По-огляди, е-если спит — не бу-уди-и его, — наказала сыну Лиза и подала красное яблоко. — Н-на, а-анис. Со-очное, за-акусит.
В эти минуты Сергей Кондратов не спал. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами на испревшем и вонючем матрасе на железной кровати возле распахнутого в палисадник окна. В изголовье у него сплющилась набитая сеном подушка, сверху его покрывала вдрызг изношенная доха, от которой отступилась даже моль. Он всё слышал, что говорили на улице у костра. Он отчетливо и обостренно слышал не только голоса, но и всё вокруг: чей-то храп у стены на полу, жужжание мух под потолком, шелест листьев на рябине за окном, даже глухое чаканье вязальных спиц Лизы. Истрепанный запоем, Сергей сейчас весь дрожал в лихоманке мелкой дрожью, а все органы чувств у него напряглись, стали словно обнаженные нервы, особенно — слух. Остро и пугливо Сергей воспринимал окружающие звуки. Во всех человеческих голосах он ждал какой-то угрозы, вслушивался в них. Но и болезненное восприятие звуков, и похмельная лихорадка, и голод были ничтожны, когда вдруг в темных, искривленных алкоголем лабиринтах сознания он натыкался голым сердцем на воспоминания о Марине. Они как шипы пронзали его насквозь… Хотелось кричать, словно и впрямь живые люди резали по живому. Хотелось куда-то бежать, от всех спрятаться или со всеми драться, в кровь, насмерть, до последнего вздоха, чтобы потом умереть, исчезнуть, враз избавиться от всего: от Марины, от себя, от голосов, от навязчивых, непрекращающихся звуков.
Как только Сергей услышал, что Юрка направился с улицы к нему, сразу открыл глаза. Перед собой он увидел грязный, закопченный бок большой русской печи, некогда белёной; поблизости, на полу вдоль стены, на разложенных картонных коробках, спали в обнимку мужчина и женщина, прикрытые ватным одеялом с черными обгорелыми островами. Одеяло было детское, маломерное, из-под одеяла, с краю, виднелись пара женских ног с синеватыми вздутыми венами и маленькими грязными ступнями и голые мужские волосатые ноги; на чашечках коленей синели татуированные звезды. Сергей сильнее почувствовал дрожь, словно сильнее леденило внутренности ознобом. Однако холодно в избе не было — дрожь подстегнули брезгливые обрывки воспоминаний. Вчера мужик со звездами на коленях принес какого-то спирта, отдающего резиной, его разводили зеленым тархуном из большой пластиковой тубы, а на закуску пошла жаренная на костре «дичь» — голуби. Потом женщина, его подруга, раздобыла какие-то пузырьки с ароматной жидкостью…
— Дядь! — негромко позвал Юрка.
Сергей перевел взгляд на пришедшего мальчишку.
— Ты выпей. Говорят, помогает. Мамка вот закуску послала. — Юрка засунул яблоко под мышку, потер о свою куртку и протянул его вслед за пузырьком. — Давай, дядь, я сам открою. У тебя руки сильно трясутся — разольешь. А выпьешь — трясун-то и пройдет, — приговаривал Юрка, сворачивая винтовую пробку с лекарственной настойки. — Моряк сказал: из аптеки, можно пить.
Сергей откинул с себя доху, опустил вниз ноги в ботинках, сел на кровати, глубоко провалясь к полу задом на растянутой железной сетке. Пиджак на нем оказался с чужого плеча; рубашка и брюки — свои, а пиджак чей-то неведомый, маловат, из рукавов далеко высунулись залоснелые обшлага.
— Из горлышка будешь, дядь, или стакан найти?
Вместо ответа Сергей обеими трясущимися руками потянулся к пузырьку, взял его и сразу поднес ко рту. Дрожащими губами он обхватил маленькое круглое горлышко пузырька и запрокинул голову. Горечью спирта с кисловатым ягодным уксусом обожгло язык и горло. Жгучая горечь все же приятна, вселяла предчувствие будущего тепла и расслабленности. Он с жадностью глотал из тесного отверстия ядучую, с крепким градусом настойку. Вдруг поперхнулся, закашлялся, чуть не выронил пузырек.
Пузырек вовремя успел подхватить Юрка.
— Тут еще, дядь, чуть-чуть осталось. — Он посмотрел на пузырек на просвет: — Чего добру пропадать! Я сам… — И сам лихо, в один глоток, допил остатки. Тут же хрустнул, закусывая, анисовым яблоком.
Сергей от яблока отказался, на закуску попросил осипшим голосом закурить. Юрка оглянулся по сторонам, прислушался. Воровски вытащил из кармана куртки пачку «Мальборо»:
— Мамка ругается, что курю. Ты не выдавай меня, дядь. — Юрка открыл пачку, выбрал оттуда самый большой чинарь, вытащил зажигалку. Прикурив окурок от зажигалки, раскочегарил его, усиленно зобая и демонстрируя, что умеет курить взатяжку, наконец протянул Сергею. — Окурок, дядь, потуши или в окно выбрось. Эти вон вчера как… Чуть не сгорели. — Он указал на пожженное ватное одеяло, под которым на полу спала парочка: мужик со звездами на коленях и баба с грязными пятками.
— Чего сейчас? — спросил Сергей. — Много времени?
— Еще до полудня не дошло. Можешь, дядь, еще спать. Мамка сказала, тебе не на работу, завод распустили…
Дрожь в теле Сергея плавно утихала, во все члены пробивалось смягчительное алкогольное тепло, табачный яд тоже сладко дурманил.
В простенке, наискосок от Сергея, висели цветные журнальные вырезки полунагих размалеванных девок и православный календарь с шафрановыми луковками куполов какого-то храма. В этом же простенке — два фотопортрета коммунистических вождей: Сталин в традиционном кителе, с трубкой в руке, и Ленин, согбенный над столом с листами рукописи. На портрете Ленина, прямо на его лбу, резало взгляд короткое матерное слово, наверное, написанное проказливой рукой беспризорника.
Вот оно как: портрет Ульянова попортили, а Джугашвили чист, побоялись, небось… Сергей сожалеюще глядел на фотографию Владимира Ильича. Зря испакостили дедушку Ленина. Этот человек нес высокую идею. Земля — крестьянам, заводы — рабочим! Что дурного в таком замысле? Теперь Ленина предали, дело его погубили. Каждого, кто посмеет желать равенства на земле, обязательно предадут. Вот и Христа предали, он тоже за равенство ратовал… А Ленин-то Христа не предавал, он просто его ученью не верил. Как же так, ученье Христово уж две тысячи лет существует, а равенства для людей нет? Не послали им сверху равенства… Ленин сам решил о человеке позаботиться, свернул башку эксплуататорам, научил народ, как от угнетенья отряхнуться. Спасибо дедушке Ленину за урок…
Спиртовая настойка действовала — Сергей пьянел, предаваясь хлипким, жалостливым мыслям. Портрет Сталина, однако, в нем никакой жалости и снисходительной пьяной простительности не вызывал.
Ленин с классовыми врагами боролся, буржуев выкашивал. А этот усатый деспот работных крестьян — в кандалы, пролетариев — в страх, соратников — в тюрьмы, преданных псов партии — и тех туда же… Хуже зверя правил. Страхом, как чумой, всех перезаразил. А на страхе ничего прочного не построить. Без желания, без души — всё поржавеет и рухнет. Так и вышло. Всё обвалилось… Коллективизация, тюрьмы, тридцать миллионов — плата за Победу. После Победы и то народ в тюрьмах гноил. Вот она власть грузинского изувера. Ни добра, ни любви. Даже от своего кровного сына отказался. В Бога не веровал. Церкви рушил. А что же человек стоит в России без Бога да без любви?
И вдруг сердце, которое сейчас было обманно усыплено спиртом, притихшее и готовое не всё в истории простить, но хотя бы всё принять, словно взорвалось, разлетелось в груди на части. От боли, от отчаяния в глазах — темно. Всё внутри трепещет от взрывной волны, а по обломкам сознания гадюкой стелются мысли про измену Марины.
Сергей закрыл глаза, долго сидел в остамелости. Позднее тронул его окликом Юрка:
— Дядь! Картохи печеные будешь? Соль и хлеб есть. Мамка завтракать зовет.
На улицу к костру, сладкий дым которого приносил в дом плутающий в ветвях рябины ветер, Сергей так и не выбрался. Новая волна опьянения — всё ж настойка крепка для истощенного организма — убаюкала Сергея, вновь принесла утешное беспамятство, умыкнула в сон.
* * *
Кто-то больно ткнул в бок. Сергей конвульсивно дернулся всем телом, очнулся.
— Ты кто? Документы есть? — спрашивали грубо и властно.
Перед ним стояли двое в милицейской форме. Один из них — с автоматом в руках, этот и ткнул Сергея дулом в подреберье. В дверях комнаты теснились Лиза и Моряк, меж ними совал голову Юрка.
— Он бо-оле-еет, — торопясь, а потому еще более растягивая слова, вымолвила Лиза.
— Документы, спрашиваю! — напирал один из милиционеров.
— Он в самом деле здешний. Отлеживается, подгулял маленько, — вступился Моряк.
Ему в подмогу зазвучал и детский голос:
— Он вместе с мамкой инженером на заводе работал. Институт кончил, он воровать не умеет.
— Да? Инженер воровать не умеет? — язвительно спросил милиционер с автоматом и зачем-то опять ткнул Сергея в бок. — На грабителя он в самом деле не похож. Откуда ты? Адрес свой помнишь?
— Оставь этого доходягу. С ним только время терять, — сказал другой милиционер. — Вот эти субчики — наши. Гляди, наколки зоновские.
Сергей не испытывал перед милиционерами страха, его просто опять начинало похмельно трясти, и хотелось спрятаться ото всех, даже от добродушного Юрки. Лишь только стражи порядка от него отступились и принялись разбираться с теми, кто спал на полу, Сергей укрылся с головой дерюжистой, пропрелой дохой.
Всё равно звуки оказались просеченно слышны: и скрип половиц, и возня на полу, и голоса.
— …Начальник, ты мне фуфло не гони. Я киоск не подламывал.
— Руки покажи! Вены!
— Да на, смотри! Я, в натуре, не ширяюсь!
— А эту шалаву где подцепил?
— Сами вы шалавы, менты поганые!
— На вокзале, начальник. Вокзальная она.
— Сам ты вокзальная, хренов папа!
— А-а, я тебя вспомнил. Это ты вместо баранины собаку продала.
— Хо-хо! Целых четыре кило! Жирная дворняжка была! Зажрались! Собачатину за мясо не считают!
— Заткнись! А тебе за киоск придется посидеть.
— Мало погулял. По документам: месяц назад из зоны откинулся.
— Ты меня на понт, начальник, не бери. Я вообще здесь проездом.
— Все вы здесь на свободе проездом…
— Поехали с нами оба! Штаны только наденьте!
Когда милицейский наряд и гастролер с вокзальной подругой отчалили по родному для тех и других адресу, Сергей поднялся со своей пахучей лежанки. На грязные половицы, просочившись меж рябиновых ветвей, падал луч солнца; в столпе света роилась густая пыльная взвесь. От вида этой пыли Сергею стало трудно дышать, ему почудилось, что еще недолго — и он может задохнуться здесь. Он быстро вышел на улицу, на крыльцо. В мозгу толкалась слепая, безвыходная мысль: надо бежать, бежать отсюда, больше здесь нельзя оставаться, здесь или его убьют, или он кого-то убьет с отчаяния. Но вокруг всё было мирно, много чистого воздуха, доброго солнечного света, и Сергей растерялся, утратил настрой побега и не знал, куда двинуться дальше.
— Ка-артошка оста-алась. По-окушай, — предложила доброжелательная Лиза, по-прежнему занятая вязанием на спицах.
— Не-е, не хочу. Не надо, — залепетал Сергей, оборачиваясь к ней.
Увидев Юрку, он кивнул ему и двумя пальцами показал: нет ли закурить?
— Нету, дядь. Уже кончилось, — по секрету отшептал ему Юрка.
Моряк, сидевший на траве и зашивающий длинной иглой свою котомку, заметил их жесты, посоветовал Сергею:
— Вдоль дороги походи. Там курево попадается. У мужиков стрельни. Или бутылок подсобери на остановке. Сейчас еще лето — самый урожай на пушнину, — широко улыбнулся Моряк, ласкательно назвав порожнюю тару теплым жаргонным словом «пушнина». — Чего? Водицы хочешь попить? Ступай к колодцу, там и напьешься.
За домом находился под щелястым навесом колодец. На его срубе стояло погнутое яйцеобразное ведро, цепью связанное с колодезным барабаном. Ведро оказалось вполовину наполненным водой. Сергей склонился над ним, приложил к нему руки, чтобы поднять. Вдруг замер. Он увидел свое отражение в воде — и замер. Он сперва не поверил своим глазам — он себя не узнал! Лохмы на голове вздыбились во все стороны, щетина на лице уже перестала быть щетиной — отросла в короткую торчливую бороду и усы; лицо незнакомо оплыло, веки набухлые, красные, глаза сузились. Сергей тряхнул головой, точно бы стараясь согнать с водяного зеркала идольский образ. Тут же с волос посыпалась какая-то труха, перхоть. В воду свалилась вошь. Маленькая, беленькая, паразитская живность, угодив в воду, тут же заперебирала лапками, забарахталась, ища себе спасения. Сергей ударил по ведру. Загремев цепью, оно свалилось на землю.
3
Больше недели Марина симулировала болезнь, не казала из дому носа. Примочками и кремами выправляла лицо. И жила как на иголках. Каждую минуту ждала возвращения Сергея — ждала со страхом, который мог обернуться и радостью, если придет он покаянно и примирительно, и ожесточением, если он… — но в этом случае и додумывать не хотелось. Со слов Лёвы Черных Валентина извещала ее, что Сергей шибко пьянствует, что квартировал сперва у Лёвы, потом у Кладовщика — в сарае, после куда-то исчез: никто не видал несколько дней. Теперь и звонок в квартиру, и трекот телефона пугали Марину еще сильней, предвещая не столько возвращение мужа, сколько появление какого-нибудь сотрудника милиции с дурными вестями. Телефонную трубку теперь первоочередно снимала Ленка — будто могла гарантировать заслон от беды.
Благо пока все обходилось без прискорбных известий. Телефонный наушник, напротив, однажды загудел веселым незабвенным голосом: по пути в Екатеринбург, куда направлялась на курсы повышения квалификации, к Марине собиралась заехать в гости курортная подруга Любаша.
— Чё? Не ждали? Я не пустая — с тортом, с бутыльком вина! Не бойтесь, долго не загощусь. На ночку! — Шумная, большетелая Любаша в ярко-желтой кофте и черной кожаной юбке, которая на ней с трудом сходилась, всколыхнула настороженную тишь кондратовского дома.
От радости встречи Марина даже прослезилась. Ленке запростецкая хохотливая гостья тоже приглянулась враз.
С Любашей, прямодушной и озорной подругой, Марина могла говорить начистоту, до самой глубины сокровенного, о чем даже Валентине рассказать было запретно.
— Да ведь цыгана-то бьют не за то, что ворует! За то, что поймали! — возопила Любаша и аж подскочила на табуретке, будто подшибли, когда Марина в своем рассказе добралась до рокового признания. — Ну ты, голубушка, и дура! — Она шлепнула себя по толстым бедрам, обтянутым кожей юбки, мотнула большой грудью и пухлым указательным пальцем с красно окрашенным ногтем повертела у виска: — Дура! Да если б все бабы, которые рога наставляют своим мужикам, признавались им в этом? Род бы мужицкий давно вывелся! О-ох! — Любаша кипуче выказывала свои чувства, пересыпая слова охами и ахами, клеймила Марину укоризнами, мельтешила азартными пальцами рук, потряхивала увесистым бюстом. — Мало ли чего ему померещилось! Он чё, тебя с тем богачом за голые ляжки поймал? Да если б даже поймал, надо было глаза вытаращить и отказаться. Не было ничего! Не было!.. Орхидея ему, понимаете ли, дорогой показалась. Да наплевать и растереть! Тебе ее какой-нибудь старый хрыч мог подарить. Понравилась в санатории молодая бабешка — он взял и раскошелился. Чё, не бывает такого?
Марина пришипилась на краешке кухонной табуретки. Сидела, как школьница, отморозившая несусветную глупость, перед грозой-директрисой, которая вправляет ей мозги.
Читать бесплатно другие книги:
