Шаг в небо Слюсаренко Сергей
– О! Здоров! – мне показалось, что Толик рад моему звонку – А мне Андрукович говорил, что ты вернулся. Чего не звонил?
– Да, все собирался, а тут сам понимаешь – работа, дела всякие, – промямлил я. Честно говоря, зачем я ему позвонил? У меня, что сегодня день дружбы с предателями? Куда меня несет?
– Давай заходи! Прямо сейчас! – Толик видимо и впрямь обрадовался моему звонку.
Мне не хотелось сейчас идти к нему. Просто не хотелось. И приглашать не хотелось. Но надо встретится. Ведь смотри – в полицаи подался, а жив, и вроде неплохо себя чувствует.
– А давай так, состыкуемся, походим где-нибудь? – я стал прикидывать, где бы. – В сквере университетском давай. Там тихо никого нет.
Через полчаса я уже слонялся между облезлых лавочек в университетском скверике. Он был уютный и тихий. Сейчас все окна в учебных корпусах были темными. Но света от пары фонарей хватало, чтобы чувствовать себя спокойно. Странно, почему я раньше не приходил сюда. Не раньше – тогда, а раньше сейчас, последние дни. Ведь мы любили этот сквер. Обычно после лекций часами торчали, встречаясь и болтая о чем угодно. Раньше… Ведь всего чуть больше чем полгода. А ведь скоро Новый год! Я забыл! Надо будет елку поставить. Надя, наверное, обрадуется.
– Здоров! – Толик думал, что подкрался незаметно, хотя я давно слышал, как он сопит, приближаясь ко мне. Он пожал руку, похлопал по плечу. – Ну, хоть и на природе, но надо!
Толик достал из внутреннего кармана бушлата плоскую фляжку.
– Ну, давай, за встречу! – он протянул мне фляжку, предварительно отвинтив маленькую крышечку. – Давай, давай! У меня такого добра навалом!
Это был хороший, насколько я мог разбираться, коньяк. И у него такого навалом…
– Ну, за здоровье и встречу, – Тольки сделал большой глоток. – Давай рассказывай, как ты?
– Да, что я… – действительно, чего особенного я мог рассказать. – Отбыл в лагере, потом вернулся, вот устроился. Живу как все.
– Да, лагерь не сахар, – сообщил Толик, словно я ему жаловался. Он совсем не чувствовал и не вел себя как бывший полицай. Я ведь помню их, партизанящих. Безнадежных, озверевших от этой безнадежности.
– А я сразу понял, не в полиции надо работать, там никаких перспектив, – Толик без вступления стал рассказывать о своей жизни. – Я через неделю попросился в гражданские службы поддержки. На зрение сослался, я же дальтоник. Ну, мне помогли, конечно, знакомые, и меня взяли в техническую службу электросетей.
Толик рассказывал про службу электросетей. Как он проверял исправность электропровода или ещё чего там. Про то, как сумел запастись и продуктами и коньяком. Случайно набрел на разрушенный склад. А потом он попался на этом, но не сильно. Его выгнали с постоянной работы, теперь он теперь, как и я, понедельщик. Про то, что если бы он не сообразил вовремя, то горел бы синим пламенем, как и остальные полицаи. И, что главное уметь вертеться.
Как все просто. Можно предать, но чуть-чуть. Вроде и ничего плохого не сделал, но уже никто в лагерь не послал. А потом тоже, слегка поработать на власти. И прибарахлиться, запастись. И тоже вроде ничего плохого. И тебе ни лагерей, ни смерти товарищей, но зервудаков, ни крови, ни дерьма и пота. Главное, чтобы помогли в нужный момент и все. И жизни течет не особо сладко, но сытно и спокойно. А интересно, если бы его не отпустили из полицаев? Стрелял бы он в меня? Но ведь отпустили.
– Жизнь штука сложная, – почему-то вдруг назидательно произнес Толик. – Надо вертеться! Вот я не играл в ваши дурацки ролевки, серьезными видами спорта занимался. Вот меня и заметили.
– Ну, почему они дурацкие? – обиделся я. А чего это вдруг все про ролевки говорить стали? – Мы же в красивую жизнь играли…
– Вот она ваша красивая жизнь! – вдруг Толик взорвался прямо. – Где твои рыцари-джедаи, благородные маги и всякие другие орки? Придурки в эти игры играли! А как чуть вокруг все поменялась – где они – активные и благородные. Все всегда одинаково.
Толик жадно хлебнул из фляжки, потом, поколебавшись, протянул мне.
– А ты знаешь, Пыльцын всех самых активных ролевиков сдал властям. Их казнили потом. Вот и не стало джедаев и магов. – Зачем я спорил с Толиком? Он ведь не поймет. – Пыльцын активно с властями работает. Или работал.
– Козел твой Пыльцын. – Толик опять глотнул из фляжки. – Предатель, одним словом.
Странно, себя он предателем не считает.
Я не хотел дальше говорить с Толиком. Он каким был таким и остался. Просто разные ситуации дают проявить разные стороны человека. И разные варианты его судьбы. Мы ещё посидели на скамеечке, похлебали из фляжки, пока она не кончилась. Повспоминали однокашников, а потом тихо разошлись. Тем более что уже было совсем поздно.
Я шел домой медленно. Мне было совсем плохо. Нет выхода. Нет никого кругом, кто хотел хоть как-то изменить жизнь. У меня даже дурацкая мысль появилась – забрать Надю и убежать на какой-нибудь атолл в Океании. Там, небось, нет ни сентов, ни людей. Но от этого стало ещё гнусней. Неужели я один хочу бороться? Но как – ведь кругом люди призраки.
Незаметно я дошел до дома. Надя видимо спала. Тихонечко, чтобы не будить её я протопал в свою комнату и провалился в черный, липкий сон.
Плохая зима в этом году. Начало декабря, пора бы и примораживать, а в воздухе все время висит липкий туман, почти морось. И обидно, я люблю туман, когда идешь, как в сказочном облаке, когда звуки становятся таинственными и кажется, что вокруг только чудеса. А тут – просто испачканный воздух. Мы с Сашкой пришли самые первые. Фонтан, не работал и был почти полностью засыпан листьями. Бронзовые девушки, которые раньше грациозно держали бронзовые венки над водой, теперь выглядели странно. Их скульптурные груди были покрыты инеем и казались мертвенно бледными. Подошло ещё несколько человек. Я помнил всех. Не всех по имени, но это были именно они! Я кинулся с Петрушкевичу, хотел его обнять и похлопать по спине. А все здоровались так, как будто только вчера расстались. Безразлично. Только Арно стал угощать меня колой.
На лавочке напротив фонтана уже сидел Пыльцын. Был он страшный, с перекошенным лицом и слезящимся, незакрывающимся глазом. Нарочно, чтобы подразнить его, я предложил помахать мечами. Меч у меня был почти настоящий, я его даже успел черной краской из аэрозольного баллончика покрасить. Ну, с Сашкой фехтовать не удастся, у него-то почти настоящее оружие. А вот у Зофо – меч как у меня. Володя как-то безвольно взял меч, и странно так на меня посмотрел.
– Давай лучше коньяка хлебнем! – Это Толик предложил мне фляжку. Правда она была огромная, литров на сто. Я ещё удивился, как он её одной рукой держит.
– А зачем драться? – удивился Петрушкевич. Складывалось впечатление, что он не лучший в нашей компании рубака.
– А вот зачем! – я прямо без подготовки нанес ему рубящий удар сверху. Так – для затравки.
Я хотел красивым движением скрестить меч с Зофо, вложил всю силу в удар. А Володя съежился весь и закрыл лицо и голову руками. А остальные смотрели на нас с легким страхом.
– Вы что, так и не будете драться? – я сердился и, с мечом наизготовку, подошел к остальным. – Прямо мертвяки какие-то! Да и то, мертвяки хоть страшные, а вы… Рыба вареная!
– Ну, что замерли?! – я заорал просто уже вне себя. – Давайте, все на меня! Я покажу вам, как мочат зервудаков! Мечи в руки!!!
Реакция последовала совсем слабая. Мечи в руки-то взяли, но стали все также вяло топтаться на месте.
– На меня!!! Что, слабаки? – Я стал размахивать мечом, стараясь зацепить то одного, то другого. И уже не особенно стесняясь больно стукнуть. Ну, хоть что-то их проймет? – Надо только начать драться! Потом все получится!
И тут все замерли и побросали мечи, уставившись за мою спину. Из-за голых крон деревьев выплыла тройка транспортеров. Они зловеще зависли прямо у меня за спиной. Никакого движения, только страшные синхронные взмахи крыльев. Все это длилось несколько секунд. Потом транспортеры рывком перестроились и сели на землю. Так, что мы оказались в центре треугольника, по углам которого стояли машины сентов. У одного из них откинулся вверх люк и оттуда вышел сент. Не обращая ни на кого внимания, он подошел ко мне.
– Ну что, поиграть захотел? – с издевкой и некоторым любопытством произнес сент. – Много знаешь?
Я смотрел в глаза сента, впервые вблизи, нос к носу. Смотрел просто так. А он был так знаком мне этот сент. С золотой фиксой, с запахом перегара и дешевых сигарет изо рта. А у меня бешено колотилось сердце. И немело лицо.
– Я много знаю, – я не говорил, я почти шипел в лицо сенту, – я очень много знаю. Тебе и за сто твоих жизней такого не узнать!
Я сорвался с места и стал рубить мечом сента. Меч проходил сквозь него и вяз в воздухе. Я пробежал дальше и стал рубить их проклятый транспортер. А меч все не попадал и скользил мимо. А я полетел вслед за моим мечем. И уткнувшись носом в землю, я заметил на желтом листике клена мелкий иней. Дальше наступило небытиё.
Проснулся я под все ещё страшные удары сердца. Я заснул, а форточка нараспашку, шторы не задернуты. В окно влезало зимнее воскресение. С солнцем и холодным воздухом. Я мне было стыдно за мой сон. Вернее за меня с деревянным мечом в том сне.
Сегодня суббота. Никуда не идти, ничего не делать. И почему то на душе хуже, чем обычно. Собравшись силами, пошел на кухню. Мельком взглянул на дверь Надиной комнаты. Там было тихо. Ну, наверное, спит. Проснется – извинюсь. Может легче станет. Да не может, а точно. Но хотя, станет легче, а что дальше? Может научиться гнать самогон из брикета? Вдруг поможет на время. А потом сопьешься, и будет все равно. Также все равно, как всем остальным. А если все-таки не всем? Неужели никто и нигде…
Ну, что я за глупости говорю? Да взять хоть Рубана – он, что в деревню свою пошел и все про лагерь забыл? А Евдокия? Да ведь эта женщина сильнее меня в тысячу раз! Она ведь борется, как может. И сохранила себя в этом ужасе. И совсем сумасшедшая идея пришла – я еду к ней. Просто захотелось поговорить. Она ведь умная, не то, что я. Да и до нее на велике час не больше! Надя пусть спит, а я к Дуне съезжу. Про Надю расскажу, про жизнь в городе.
Глава двадцать седьмая
Велосипед беззаботно нес меня по центральной улице города, переходящей в загородное шоссе. Наверное, в каком-нибудь романе написали бы, что здесь за городом и невидно, что мир почти умер. Это было бы неправильно. Вернее все было спокойно – вдоль дороги заснеженные деревья, птички какие-то чирикают. Но дорога пустая. Пустая настолько, что хрупкий снег лежит поверх желтых листьев. Они упали и их не размяли машины, не разметали вдоль дороги. По этой дороге давно никто не ездил. Пока я ехал я окончательно понял одно. Я никогда не буду больше жить как жил до сих пор. Я должен бороться. Неужели я боюсь их, пусть и с безумной техникой, пусть и много их? Нет. Я не могу жить так, как амеба или зомби какой-то. Ради памяти всех, кто погиб. Ради моих друзей. Вот Надя… Но зачем я Наде – если я буду ходить на работу, жрать брикет и трепаться на кухне. Вроде ничего особого я не придумал, но почему-то стало легко. Так легко бывает, когда сделаешь окончательный выбор. Шаг – и ты другой.
Домик, в котором жила Дуня виден издалека. Непонятно, почему он стоит так одиноко. Ни села рядом, ни дачных участков. Может это раньше был дом лесника. Лес то начинается прямо от обочины дороги. Он вынырнул так неожиданно. И показался мне совсем не таким, каким запомнился мне всего месяц назад. Всего месяц? Время что, стало густым как сироп?
Я свернул с дороги на короткую тропинку к дому Евдокии. И остановился у калитки. А как войти? Постучать даже не во что. Громко крикнул:
– Евдокия Андреевна! – в памяти само всплыло отчество. – Можно к вам?
Через мгновение отворилась дверь. На пороге появилась Дуня. Она приложила руку ко лбу, заслоняясь от низкого солнца.
– О, Андрюша! Я и не чаяла тебя опять увидеть! Заходи, чего ты там мнешься.
Я с трудом и неловко протащил через калитку свой велосипед, и толкая его сбоку от себя приблизился к порогу.
– Да положи ты свое вело-чудо, никто не возьмет, некому. Ишь молодец, догадался велосипед добыть. – Дуня потрогала мои ладони. – Продрог, так и руки отморозить можно. Зимой на таком средстве не очень. Ты лыжами запасись. Скоро снег упадет, удобно будет.
Судя по тому, что она была многословней, чем во время нашей встречи, Дуня была рада, что я приехал.
– Ну, рассказывай! – сказала она, когда я, скинув бушлат и ботинки, сел на краешек лавки вдоль стены. – Как там жизнь в городе. Небось, совсем тоскливо?
– Тоскливо. Безысходно, – согласился я. – Кажется, что и не жизнь вообще.
– Да, судя по тому, что с тех пор как ты ушел, я ни одного человека живого не видела, действительно тоскливо. – Дуня говорила со мной, а сама колдовала возле печи, явно собираясь меня угостить чем-то своим. – Ты, оладьи будешь?
– А откуда у вас, – я замялся, вдруг для оладий не надо молока, – молоко? Я слыхал, все коровы сбежали.
– Ну, не все. – Дуня посмотрела на меня через плечо – Попробовала бы моя убежать… И молоко, и сметана. Какие оладьи без сметаны? Небось, давно такого не ел.
– В городе брикет, – не очень понятно сообщил я.
– Знаю, видела, проверяла, – голос у Дуни стал какой-то строгий. – Набор питательных веществ с хорошей порцией депрессанта и транквилизаторов. Причем таких, что привыкаешь к этой гадости за очень короткий срок. Ты его не ешь, надеюсь?
Я понял, какой голос стал у Дуни. Как у преподавателя университета. Профессиональный и серьезный.
– Не ем. У нас гречка есть, – потом подумал и добавил. – Была.
– У вас? Что, родители нашлись? – с надеждой спросила Дуня.
– Нет, от родителей ничего. У нас с Надей.
– Девушка твоя, да? Молодец. Нельзя одному. Она хорошая, да?
– Она такая…
– Только вот пуговица на бушлате на соплях держится, не заметила…
– Она необычная. У нее способности такие, необычные. Но в жизни у нее только неприятности от них.
– Вот как? – Евдокия бросила свою стряпню, вытерла руки о фартук и села на стул напротив меня. – Какие, необычные?
– Она говорила, у нее в истории болезни записано «аномальные возможности массового гипноза», и еще она как то чайник в воздухе остановила, потом, а потом… с ней очень хорошо.
– Да, повезло тебе, если это все – на самом деле. Я когда-то занималась этой проблемой, немного, с медикаментозной точки зрения. Мне показалось, что таких людей не бывает. Как ты говоришь. Но сейчас такие времена… Правда, ты ничего внятно и не сказал, какая она. Но верю, верю.
– Дуня, я больше так жить не могу, – я решился начать разговор, о котором думал в дороге. – Больше так жить нельзя.
– Ну и что ты решил? – Дуня словно не поняла, что я хотел сказать.
– С этим надо бороться. – Я понял, что и сам не могу внятно объяснить, что думаю.
– А ну-ка, расскажи. С чем? Хотя нет, понятно с кем. Почему ты будешь бороться?
– Потому что дальше так жить нельзя, это же дорога к смерти! – ну как она не понимает.
– Кому так дальше жить нельзя? Я знаю массу людей, которым нынешнее положение дел очень нравится. Работа есть, брикет есть, что ещё? Это им дальше так жить нельзя?
– Мне так жить дальше нельзя! – я почти крикнул.
– Так значит, ты просто хочешь себе жизнь улучшить? И в этом вся твоя борьба? – Дуня говорила со мной, как на экзамене. Или это и есть экзамен? – Ведь ты про свою страшную жизнь в городе ничего, кроме этого треклятого брикета, и не смог сказать. Ты ему войну объявить собрался?
– Но ведь бороться можно не только за лучшую жизнь. А гордость, честь? Это не стоит борьбы?
– А ты что, теряешь, за честь не борясь? Тебя унижают, гордость твою уничтожают? – Дуня была неумолима.
– Вот в лагере Вовка, когда его полицай, ну почти полицай, хотел заставить ноги ему целовать – не стал. И погиб. Его убили за это. Вот он боролся, – у меня даже голос дрогнул. Я вспомнил, как тогда было.
И тут я опять подумал, раньше уже подобное приходило в голову. Ведь там, в лагере мы боролись. И борьбы эта была естественной. Потому что мы боролись за выживание. И поэтому были свободны. А здесь, в городе ведь нет борьбы. Есть тупое бытие. И нет врага. Но друзей нет. И нет свободы. Потому, что нет выбора.
– Он не стал унижаться и выбрал смерть, а не унижение. И, видимо, тогда не было другой возможности. Ты же говоришь о чем-то другом сейчас. Так ведь? Ты хочешь с топором пойти на транспортер сентов? Так ведь? Или там, из-за угла камнями кидать? Или у тебя другие средства есть борьбы с режимом? – Дуня просто била меня словами.
– А вы-то ведь тоже не остались в городе, не подчинились системе. Это ведь тоже борьба! – мне показалось, что я нашел правильный аргумент – ведь так?
Дуня неожиданно рассмеялась.
– Это ты на мой диплом на стене насмотрелся? Да я убежала от всех этих академических дел пять лет назад! Я давно тут сижу! Как в один прекрасный момент поняла, что то чему я всю жизнь посвятила, превращается в бизнес, в выкачивание денег у грантодержателей, в постоянные склоки – плюнула и ушла сюда жить. Да – может не права, но…
– Так вы не от сентов сюда… – протянул чуть обескуражено я.
– Да не от сентов! Не от сентов. От себя самой. И бороться с той системой не могла, потому, что она нужна была большинству, и не мне одной её рушить. И не получится и не нужно.
– Но ведь… мы же так и умрем все. В этом гнилом мире. Протухшем мире, – я понял, о чем мне хотела сказать Дуня.
– Не умрем. Потому, что есть такие, как ты. Те, кто хочет бороться. – Дуня меня совсем запутала.
– Так вы только что…
– Нельзя бороться за свой интерес. Это не борьба, это… ну в лучшем случае поиск хорошей жизни, а, как правило – попытка оторвать кусок такой жизни у других. Бороться можно только за что-то большое. За любовь, за родину, за свой мир. Но не за себя. Иначе проиграешь.
– Но я ведь про это и…
– У тебя есть за кого бороться, кроме себя самого? – Дуня опять заговорила строго. – Где твой мир, где твоя родина, где твоя любовь? Ты ведь ни разу не думал о них, когда говорил мне о борьбе? – Дуня вдруг помягчела. – Да не сердись ты. Это не в тебе дело. Поверь, наступит время и все получится само собой. Нельзя сказать себе – я буду бороться. Так поступают авантюристы – революционеры. И ещё подводят теорию. А у нас, подожди – все будет.
– Но как же получится? Все кругом вялые, ничего не хотят и не могут. – Я вспомнил Зенчика в очереди, шарахавшегося от моих слов.
– Люди разные, и чаще всего слабые. И они пойдут за сильным. Но, не за сумасбродом, который уже полчаса поглядывает на разбитую машину и думает, как оттуда автомат достать.
Как она заметила, что я смотрю на наш искореженный Ниссан. Он был хорошо виден отсюда, через окно.
– Давно я те автоматы вытащила и в реку кинула.
– Зачем? А вдруг…
– А вдруг наши власти придут и спросят – зачем вам оружие? – Дуня поднялась и вернулась к своим оладьям. – Ладно, лучше расскажи про свою Надю.
– Надя… – я вдруг понят, что ничего не могу про нее сказать. – Мы вчера слегка поругались с ней. Ну так, непонятно почему, просто.
– Да, как водится. Поссорился с девушкой, углубился в себя, жизнь стала невмоготу ну ты и решил войну начать. Заодно побежал ко мне рассказывать. – Дуня пробурчала эти слова, выкладывая шипящие от жара оладьи в тарелку. – Давай воин, садись, ешь. Выведем твои брикетные токсины экологически чистым продуктом.
– А вот Надя говорила, что ей поставили диагноз – полностью нечувствительна к наркотикам, – неожиданно вспомнил я. – И ещё она электричество чувствует.
– Ну, скажем, электричество и ты чувствуешь, когда батарейку лизнешь, – опять Дуня стала со мной спорить. – Но вот наркотики… Говоришь, её по всяким институтам тягали? Хорошо если она нормальной осталась после этого.
– А скажите, Дуня, – опять я перескочил на другую тему. – Как вы думаете, человечеству впервые с таким пришлось столкнуться?
– Андрюша, – улыбнулась Дуня, – заруби себе на носу, на своем симпатичном пацанячем носу, не надо мыслить категориями человечества. Особенно в двадцать лет.
– Да я не мыслю, мне непонятно, чем это все может кончиться, – я почти обиделся.
– Ведь всюду одно и тоже. Всюду такая …
– Не ищи нужного слова, а то такое ляпнешь, – Дуня ещё больше заулыбалась. Наверное, от того, как я лопал её оладьи. – И запомни, я ещё раз повторяю – бороться против чего-то бессмысленно. Ты рискуешь, когда поборешь это нечто, оказаться перед пустотой. Надо бороться за что-то!
– Я понял, – уныло буркнул я. – Но ведь в любом случае для этого нужно найти силы. Вы правы, с калашом против сентов… Это же не полицаи там и не зервудаки.
– Сила… – Дуня посмотрела на меня как-то очень странно – Сила будет. Очень много силы будет. Ведь все, что есть у людей, не пропадает. Она от ушедших переходит к одному – достойному. Главное – понять, что ты можешь все, абсолютно все. И вот тогда…
Я молча уничтожал оладьи. Почему-то после разговора с Евдокией у меня пропали все те мысли, которые так будоражили меня, когда я ехал к ней. Действительно, жизнь, не ролевка, в ней не станешь, заорав со всей дури, воевать с картонным злом. Да и добро от такой войны получается тоже – картонное.
Дуня пораспрашивала меня про жизнь в городе, про то, как все устроено, про мою жизнь, потом внезапно сказала:
– Я тебе сейчас соберу немножко еды, а ты давай быстрее домой, с Надей своей мирись.
– А почему вы решили… – начал было я.
– А если ты не с ней ко мне приехал, значит точно, поссорились, – хитро глянула Дуня. – Да и по глазам видно, что не только война в мировом масштабе тебя беспокоит.
Дуня встала из-за стола и пошла куда-то, в сени или как это называется. Там она, так знакомо погремела ведрами, пошуршала чем то и вернулась с рюкзаком.
– Вот – откорми свою Надю. Потом вернешь рюкзак. Как привезешь Надю знакомиться. Рюкзак точно верни, это ещё от танкистов мне сидор достался.
– О, – я вспомнил, что Дуня рассказывала мне про танкистов в прошлую встречу. – А вы так и не узнали, они как выжили тогда?
– Да откуда я узнаю, – вздохнула Евдокия. – Они же отсюда ещё задолго до того съехали. Может, слыхал, власти наши разлюбезные решили в Афган войска послать, коалиции помогать. Это только в газетах писали, что пошлют только саперов. А взяли и весь танковый полк туда кинули. И ни слуху, ни духу. Да ладно, давай, а то стемнеет!
Дорога домой была совсем скучной. Солнце свалилось уже куда-то почти к горизонту за высокие деревья, растущие вдоль дороги. Я ехал и думал о разговоре с Дуней. Конечно, она права. Но от этого не легче. Ведь не может же так все дальше идти. А бороться за что-то, за кого-то… И тут меня как током стукнуло. Я тут за вселенную бороться собирался, идиот, а Надю ведь обидел совсем несправедливо и не извинился, бросил там одну. И никого не предупредил, что Пыльцын мог меня заложить и всех тех, с кем я встречался. Тоже мне воин… Дурак. А вдруг Надя проголодалась или захотела пойти куда? У нее же нет документов.
Я напрасно ехал, глядя прямо впереди колеса. Надо было и дальше на дорогу поглядывать. Тогда бы я заранее увидел, что впереди поперек шоссе стоял транспортер. Рядом с ним стояли несколько сентов. Вид у них был совершенно однозначный. Они ждали меня. Вот и все, сон в руку. Отвоевался, подумал я. Я остановился в метре от транспортера, положил велосипед на припорошенную снегом листву шоссе. И стал рядом с ним, молча глядя на сентов. И, совершенно машинально, и как-то естественно, вытащил из кармана бушлата пыльцинский пистолет. Один из сентов повернулся к транспортеру, и прозрачный колпак, тихонечко пискнув, откинулся. Сент наклонился, доставая что-то из машины. Это была штуковина вроде ружья. Я успел подумать, что она похожа на дробовик Чингачгука из кино. Сент навел её на меня. Это было последнее, что я запомнил, прежде чем погрузится в тревожную темноту.
Глава двадцать восьмая
Я сделал глупость. Я ведь запер балкон перед тем, как выйти из дому в субботу. Даже не удосужился посмотреть, вдруг Надя там. Хотя она что, сутки на холодном балконе сидела? Но ведь свет в ее комнате так и горел утром. Как же я смогу открыть балкон, если я умер? А если я умер, то почему я думаю? А если я не умер, то должна голова болеть. Я прекрасно помню, как меня шарахнули. Интересно, когда это было? Вчера, только что или уже тысячу лет назад? А ведь я лежу с открытыми глазами. И ничего не вижу. Совершенная темнота. И у меня есть тело. Вот пошевелил рукой, ногой. Могу нос потрогать. Это уже лучше. Я, наверное, жив, только как-то неправильно. Я даже могу встать. И потрогать затылок. Там нет никакой шишки или ссадины. Как будто я не падал носом в листок с инеем. Какой иней! Это же в давнем сне было! Мои не совсем адекватные мысли оборвал свет. Сначала было просто ощущение того, что исчезла темнота. Потом все явственней и явственней я стал различать обстановку вокруг. Как будто я сидел в темном кинозале на премьере фильма для слепых. И вот он кончился, и включают свет. Медленно-медленно, невозможно заметить изменение яркости, только почувствовать. И уже почти понятно, где я. Уже можно оценить помещение, в котором я находился. Абсолютно круглая комната и посреди этой комнаты я. Лежу на каком-то возвышении. Похожем на обычный матрас на ножках. Мягкий.
Легкий неуловимый звук, словно кто-то моргнул огромным глазом, заставил меня резко оглянуться. Да, и вправду похоже на глаз. На круглой стене как будто великан раскрыл веки размером метра в два. Это, наверное, у них так двери работают. В дверь спокойно, без суеты и важности вошел сент.
– Доброй утро, молодой человек! – сент приветливо улыбнулся мне. – Вижу, что вы уже выспались и неплохо себя чувствуете!
– А перед сном вы всегда так колыбельную песенку поете? – не очень вежливо спросил я.
– Извините, я не понял о чем вы? – сент все также улыбался, но слегка склонил набок голову, так, иронично-удивленно.
– Ну, вчера, или когда там это было, – я старался говорить как можно более сухо, – по голове меня шарахнули. Я бы не назвал мое забытье сном.
– Что вы, что вы! Никто вас не бил. Это так, лучевой парализатор, – лицо сента приняло сочувственно извиняющееся выражение. – Мы же не могли допустить, чтобы вы устроили драку, и она нанесла кому-либо вред. И совсем это не забытье. Парализатор вас отключил на несколько секунд. Потом мы вам снотворного дали. Мы хотели избежать каких-либо негативных эмоций. Вы были так возбуждены, я бы даже сказал, немотивированно агрессивны. Это было по вам видно. Вы так решительно свой велосипед отставили. Точно подраться хотели. И пистолет этот. Ну, зачем он вам? А мы хотели с вами поговорить просто, по-дружески. А если бы вы драться начали, то трудно было бы потом говорить спокойно.
– Вы думаете, я могу считать вас друзьями? – Он что, считает, что я идиот и поддамся на такую хитрость?
– Нет, конечно, мы не настолько наивны, но я уверен, мы подружимся! Вы ведь представить не можете степень нашей симпатии к вам – вы первый из землян, кто находится в модуле малой защиты. – Сент хранил улыбку.
– Где я нахожусь? – я спросил, хотя прекрасно понимал, что сент просто пытается разговорить меня.
– Вы это называете бункерами. Те самые черные обтекаемые сооружения, где мы живем. Да кстати, неудобно как-то, – сент протянул мне ладонь, – меня зовут Михаил.
Я машинально пожал руку и вяло ответил:
– Андрей.
– Очень приятно. Нет, вы не думайте, что я имя свое изменил, чтобы вам легче было произносить. Мое имя действительно Михаил. Именно в честь того самого архангела. У нас с вами эпос общий! Только оно произносится в оригинале непривычно, так что лучше называйте меня так.
– Вы что, имеете отношение к Земле? – я не сдержал удивления. – Нет, я не то хотел сказать, какое отношение вы имеете к нашей религии?
– Все во вселенной едино. Но не стоит спешить, постепенно я вам расскажу… Вы не хотите позавтракать?
– А сейчас утро? – я так спросил, потому, что есть хотелось на целый обед. И объявлять голодовку не собирался. Чего ради?
– Вы правы, утро, – кивнул Михаил. – Простое земное зимнее утро. Посмотрите, какая красота.
Сент достал из кармана маленький пульт (я ещё подумал, ну прямо «Стар Трек» какой-то) и нажал одну из кнопочек. Часть стены напротив входа стала прозрачной. Там был лес, и шел большими хлопьями снег. Все кругом было безупречно белое. И на опушке сидел заяц. И пялился на меня. Сволочь такая.
– Вот, Андрей, возьмите, – сент протянул мне этот самый пульт. – Он управляет всем – входом, температурой воздуха, окнами. Ну, в общем, вы разберетесь сами. Давите на кнопки и все.
– И выход из бункера тоже этим управляется? – я глянул прямо в глаза Михаила.
– Да конечно. Если вы будете находиться у выходного шлюза, просто нажмите вот эту. – Сент показал мне на клавишу зеленого цвета.
– А где этот шлюз? – не унимался я.
– Да куда вы так торопитесь? Все узнаете в свое время. Давайте позавтракаете, и мы пройдемся по всему модулю.
– Хорошо, только скажите, почему вы называете бункер модулем МАЛОЙ защиты? – он, как мне кажется, вообще ничем не пробиваем.
– О, вы уже проявляете к нам интерес, – Михаил дал знать, что обрадовался. – Это залог того, что в дальнейшем наши отношения сложатся хорошо. Каждая наша группа экспансии состоит из основного модуля высшей защиты. Вы их в своих фанатических книжках называете чаще всего звездолетами. Это максимальной степени снаряженный средствами обороны и умиротворения аппарат. Обычно он базируется на орбите осваиваемой планеты, только по ту сторону от центра системы. Это место у вас называется третьей точкой Лагранжа. Гравитационный перекос мы компенсируем. Все – таки масса нашей базы немалая. Потом идут орбитальные матки. Мы отправляем их на стационарную, в вашем случае геостационарную, орбиту. Их обычно достаточно несколько штук для полного решения задачи. Потом идут десантные крейсеры атмосферного базирования, а они в свою очередь высаживают штурмовые боты, это боевые машины, и вот такие модули – места мирного обитания.
– Я помню, как такой ваш модуль сжег российские танки, – мне не понравилось, как сент бахвалился своей техникой. – Очень малая защита. Очень мирно.
– Ну что вы! Нам всем жаль, что в процессе экспансии случаются технические жертвы, но поверьте, нерешительность приводит к несравненно большим потерям. Но ладно, хватит о скучном, вот эта кнопочка на пульте – желтая, вызов питания. Я пойду по делам, а вы позавтракайте, мы потом встретимся.
– А где тут? – я замялся…
– Да поищите сами! Не стесняйтесь кнопки нажимать, – сент махнул рукой, вроде как показывая, что пульт прост как апельсин. – Там много интересного. И не беспокойтесь, процессы выведения отходов и средства гигиены у нас одинаковые. Вы и представить не можете, насколько мы идентичны.
Михаил, или как его, так же спокойно вышел в распахнувшийся глаз отсека.
Действительно разобраться оказалось не сложно. Нашелся и туалет, и умывальник, и в итоге нашлась даже маленькая комнатка, которая была столовой. Вдоль стенки тянулся стол-полочка. А на нем стояли яичница и стакан сока. И вилка, и кусочек хлеба. И соль-перец. Я, честно говоря, ожидал брикет с водой. После завтрака я продолжил изучение пульта. Первая же кнопка распахнула тот самый глаз-дверь. Да, действительно, могу идти куда хочу.
– А, позавтракали? – раздался голос Михаила, стоило мне ступить за порог моего обиталища. Он как будто стоял и ждал за дверью. – Ну, давайте прогуляемся по нашему бункеру. Вам, наверное, более привычно такое название.
– Не могу сказать, что я мне привычно хоть что-то связанное с вами, – то, что меня накормили и вежливы со мной – еще не повод иметь дело с этими сентами.
– Ну, я вас понимаю. Но надо привыкать. Мы пришли всерьез и надолго! – Моя агрессия не производила на него никакого впечатления.
– Ну, одни уже так говорили. Те, кого вы цитируете. – Тут уже улыбнулся я. В основном тому, что удалось уесть сента.
– Никого я не цитирую, что вы, – сент ничуть не смутился, – я же язык ваш по книжкам учил. Вот и бывает, что идиомы проскакивают.
– Вы не те книжки читали. Лучше бы почитали Уэллса.
– Ну, вот тут вы не правы. Уэллс – что? Фантазер и все. Мы читали много книг, которые были важны в вашей истории! Так лучше понять вас.
– Судя по тому, сколько вы народу перебили, вы нас не поняли, – он опять меня раздражать начал. – Мне даже кажется, что вы в основном методами кровавых диктаторов пользовались. Их предостаточно было в нашей истории.
– Мы пользуемся только нашими методами, – сухо ответил Михаил. – У нас достаточный опыт в проведении мирной экспансии.
– Ни фига себе, мирной!!! – Он что, дураком меня считает?
– Именно – мирной! – с энтузиазмом ответил Михаил. – Ведь не скажете же вы, что Земля оказала нам хоть какое сопротивление? И не было никакой войны. Обычная процедура присоединения новой планеты к нашей ассоциации. А вот если бы военная… Вы себе просто представить не можете, как это ужасно – война! Ведь от планеты мало что остается, кроме полезных ископаемых. Это не наш метод. Мы вполне мирные люди.
– А вы люди? – я давно хотел это узнать, поэтому вопрос прозвучал раньше, чем я успел о нем подумать.
– Мы – люди! – Михаил даже, мне показалось, гордо глянул на меня.
– А мы тогда кто?
– Ну, вот это мы и пытаемся выяснить. И с вашей помощью тоже.
– Чем я могу помочь вам? – искренне удивился я. – Вы не вивисекцию мне, с целью сравнительной идентификации, устроить собираетесь?
– Нет, зачем, у нас есть более, э-э-э-э… как бы сказать, более точные и объективные методы. – Вот давайте к нашим врачам зайдем. Вы там много любопытного найдете.
– Да успокойтесь, Андрей, не напрягайтесь, – рассмеялся сент, видя мое замешательство. – Мы не вурдалаки какие-то. Никто вам иголки под ногти загонять не собирается! Я вам просто хочу показать, на что наша медицина способна.
В общем, я ему особенно не верил. Но выбирать мне не приходилось.
Разговор наш происходил, судя по всему, в коридоре или как у них называлось место между обитаемыми и рабочими отсеками. Ничего странного или совсем неземного ни в материалах стен, ни в их конфигурации я не видел. Похоже на обычные обои, аккуратно наклеенные на штукатурку, и на искусственный ковер под ногами. Никаких таинственных приборов или там бродячих роботов. Все скромно.
– Вот, заходите, – Михаил использовал пульт, аналогичный тому, что он дал мне. – Запомните, вот комбинация 111 на пульте, видите там цифры у вас, специально сделали, чтобы вам было проще, это код доступа в медицинский модуль. Если что заболит – добро пожаловать.
– Добро пожаловать заболеть? – я ерничал не всегда по сути, но настойчиво.
– Нет, вы не поняли, – Михаил сделал вид, что не замечает моего ёрничанья, – к врачам. Они помогут.
– Ну, спасибо!
– Всегда пожалуйста!
Прямо разговор двух эсквайров – доктора Ливси и капитана Трелони.
Михаил, распахнув такую же, как в моем отсеке, дверь, пропустил меня вперед, даже руку поставил так, как будто друга в дом приглашает. А навстречу мне шел новый сент. Видимо, тот самый врач.
– А! Наш уважаемый гость! Заходите, заходите! Очень рад видеть! – врач был тоже сама любезность.
– Вот познакомьтесь, наш медицинский бог, зовите его Анатолий Дмитриевич! – представил Михаил.
– Что – у вас все имена русские? Или вы его в Чернигове наняли? – мне было очень неприятно называть сентов нашими именами.
– Нет, мое имя сугубо вокалический аналог, близкий к вашему, земному произношению, – стал серьезно объяснять врач. И состроил очень умное лицо. Прямо профессор филологии. – Вы ведь должны понять, уж если мы нацелены на сотрудничество с вами, то надо быть понятными для вас. Звучание наших имен может быть неприятным для вас. Да и трудно произносимым. Зачем же и вас утруждать и нам доставлять некоторое, как бы сказать помягче, неудобство, коверкая наши имена.
– Не беспокойтесь, Анатолий Дмитриевич, – Михаил решил закончить эту дискуссию, – Андрей разумный парень и со временем привыкнет к такой, с его точки зрения, несуразности. Тем более не у всех такие имена сложные. Вот мое, например, и менять не надо.
– Да и насчет неудобств, – вставил я, скривив гадкую улыбку, – тоже не стоит беспокоиться. Какие вы можете нам неудобства создать? Ни за что.
Понял, что меня коробит. Хитрый.
– Да, конечно, зачем об этом! – согласился врач. – Давайте, Андрей, я вам покажу нечто крайне любопытное. Пока вы спали, мы вам, как бы точнее сказать, медосмотр устроили.
– Медосмотр? – на лице у меня видимо появилось не очень радостное выражение.
– А как бы вы хотели? Вдруг вы больны и нуждаетесь в помощи? – он говорил со мной как с капризным ребенком. – А вы нам здоровым нужны! Как у вас говорят «В здоровом теле – здоровый дух».
– Да что вы все тут цитируете без конца? – как-то мне упоминание о духе не понравилось.
– Вот тут вы совершенно не правы, – вмешался Михаил, – это была пословица, а не цитата. Я разбираюсь в таких цитатах. А здоровый дух – вам пригодится.
– Это предупреждение?
– Вы, наверное, неправильно поняли моего коллегу, – сказал Анатолий Дмитриевич, – Вам ведь так много придется увидеть нового! А для того, чтобы познавать новое, вам понадобится сила духа!
– А вы вижу, специалист в человеческом духе?
– Я специалист в человеческом теле, – а этот врач не так прост. – И в теле ваших соплеменников. И в болезнях ваших и наших тел. Вот об этом и поговорим. Вот, пожалуйте к монитору.
Читать бесплатно другие книги:
