Россия за облаком Логинов Святослав

— Я из ружья и стрелять не умею, — пробормотал Горислав Борисович. — И вообще, я в городе был.

— Я всё понимаю, — протянул майор, — вот для уголовного следователя ваше нарочитое алиби будет весьма подозрительным. В общем, так: ваше монетное дело — у меня, и следователю я его показывать не буду. Но и от вас жду полной откровенности. Чтобы не я из вас информацию клещами вытягивал, а вы мне помогали.

Горислав Борисович молча кивнул.

— С Нумизматом точно не знакомы?

— Совершенно точно! Я и прежде там ни с кем не знался. Приходил, сдавал монеты, получал деньги и сразу уходил.

— Последнее время что-нибудь старинное продавали или хотя бы просто показывали кому-нибудь?

— Нет, конечно! Уже десять лет — ничего!

— Савостины могли что-нибудь продавать?

— Не знаю. Вряд ли… Туда Платон товары возил: гвозди, ещё кой-что, а оттуда — нет.

— Понятно… Туда, значит, возил. А выручку куда девал?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. А Нумизмат, похоже, знал. Вот только за александровские рубли людей не убивают. Когда вы последний раз в девятнадцатом веке были?

— Недели полторы назад. Ну да, в четверг. Миколку из гостей забирали.

— Ну-ка поподробнее… У кого он там гостил?

— У Платона в Ефимкове кум живёт, Чюдой… то есть Матвей Степанович. Мы обычно у него останавливались. Он мужик со странностями, ни о чём не расспрашивал, а нам и удобно.

— И часто у него младшие Савостины гостить оставались?

— Первый раз. Он там неделю всего и прожил, а потом мы за ним приехали.

— То есть шастали туда-сюда частенько. Время там идёт как и у нас?

— По-разному бывает. Но если редко ездить, время там почти стоит. В шестьдесят четвёртый год Платон четыре года подряд ездил. Тогда там недород случился, цены стояли высокие, так он и сено возил, и картошку, и лук. Рожь тут покупал, там продавал.

— И почему прекратил ездить?

— Дорога закрылась. Я один иду — попадаю нормально, а обозом едем, то только в шестьдесят пятый. А сейчас уже и туда не попасть, по семьдесят седьмой год дорогу затоптали.

— То есть бизнес у Платона Савостина был поставлен хорошо…

— Да какой же это бизнес? Он чаще сеном торговал. Там покосов не хватает, сено весной дорожает, а тут травы полно: коси — не хочу! Платон для этого и косилку купил, и конные грабли.

— Здесь они или пропали?

— Здесь.

— Чем ещё торговал?

— Овсом, луком репчатым. Вещи всё такие, на которых дата не проставлена.

— А выручка где — не знаете.

— Не знаю.

— А сами вы, когда в одиночку ходили, — зачем?

— Ну, хотел посмотреть, пройду или нет.

— А если без «ну», поконкретней?

Горислав Борисович вздохнул и жалобно посмотрел на майора.

— За грибами ходил, — признался он, — и на болото за ягодами. Орловы мшаники мелиораторы испоганили: высушить — не высушили, и расти теперь ничего не растёт. Ни клюквы, ни брусники… А знаете, какая там морошка была сто лет назад? У крестьян жатва, озимые убирают, так за морошкой никто не ходил, один я на весь мох.

— Чёрт знает что! — не выдержал майор. — Вы хоть понимаете, что говорите? В позапрошлый век за морошкой! Это даже не микроскопом гвозди забивать! У меня слов нет приличных, чтобы ваше поведение охарактеризовать!

— Это не микроскоп, — сказал Горислав Борисович. — Это время. Сломаешь что-нибудь ненароком — вся история наперекосяк пойдёт. Вот я и старался тихонечко ходить, чтобы ничего не испортить. И Платону гвозди возить не велел, только сено и всякое такое…

— А платочки?

— Я их уже десять лет не вожу, с тех пор, как понял, что не дело это.

— А вы уверены, что не дело? — вопрос был задан таким тоном, словно другой человек спросил. — Вам никогда не хотелось переменить всё это безобразие, исправить историю, чтобы вместо нынешней помойки была у нас нормальная, человеческая страна?

— Это опять провокация? — спросил Горислав Борисович. — Вы ждёте, что я начну говорить вам в пуговицу, что живём мы хорошо и всё у нас есть?

— Нет, это вполне серьёзно. Мне, например, до омерзения надоело, что моя страна, которую я люблю и которой хочу гордиться, вот уже сотню лет находится в глубочайшей заднице. И мне порой отчаянно хочется отлистнуть эту сотню лет и переписать историю набело.

Горислав Борисович согласно покивал.

— Да, конечно, вы молодой, энергичный человек, вы мечтаете о переменах. А я — старик. Я помню Сталина. Я пережил Хрущёва, Брежнева, перестройку… Хотите, я расскажу вам политический анекдот? В конце концов, это пикантно — рассказывать политический анекдот майору госбезопасности. Только он очень старый, ему больше двух тысяч лет. Так вот… Умер в Сиракузах тиран Дионисий. Народ ликует, лишь одна старушка стоит у стеночки и плачет. Её спрашивают: «Бабка, ты чего?» — «Да по Дионисию плачу, сыночки…» — «Ты, никак, рехнулась, старая! Он, что, родственник тебе?» — «Упаси боже, он мне никто…» — «Так, может, доброе что для тебя сделал?» — «Нет, что вы, ничего, кроме зла, от него не видала…» — «Так, может, родне твоей, или друзьям, или знакомым что доброе сделал?» — «Скажете тоже… я о таком и не слыхивала…» — «Так что ж ты тогда плачешь?» — «Ой, сыночки, стара я, четырёх тиранов на своём веку пережила, каждый новый был хуже прежнего. Вот и горюю, кто-то на место Дионисия придёт».

— Понятно, — произнёс майор. — Что на это сказать? Когда у власти тираны, так обычно и бывает. Отсюда вывод: нечего тиранам власть давать.

— А как её не дашь, тирану-то? Он спрашивать не будет, сам возьмёт.

— Не так это будет просто. Ведь мы знаем, где в прошлом наделаны глупости, а он — не знает. Тиран всегда приходит под маской избавителя, когда общество устало от катаклизмов. А мы как раз катаклизмов и не допустим. Силой против истории прать — самая большая дурь, а кой-где слегка подтолкнуть в нужную сторону — почему бы и нет?

— Не боитесь, что через сто лет ваш слабенький толчок всем нам такого пинка даст, что от России и вовсе мокрого места не останется?

— Если по уму действовать, то не даст. Подобные сценарии легко просчитываются. Впрочем, это дело не сегодняшнее. А пока вам всё равно здесь сидеть, так сводите наших людей в девятнадцатый век и обратно. Год этак в тысяча восемьсот шестьдесят третий. Туда вы, кажется, тропы не затоптали?

— У меня так не получится, — сказал Горислав Борисович. — Один я сходить могу, а если вместе с кем-то, то он и должен дорогу выбирать.

— Это как?

— Цель должна быть у человека. Просто так время сквозь себя шастать не позволяет. Вам надо, вы своих людей и поведёте, а я просто рядом буду. И учтите, я не таксист, которому адрес назвали, он и привёз. Пока идём, вы всё должны растолковать: куда и зачем. Врать на туманной тропе нельзя, так что заранее примиритесь с мыслью, что я должен всё о ваших планах знать. Правду, только правду, всю правду. До конца не договорите, так до конца и не дойдёте.

— Крутенько! — признал майор. — Врать без веской причины я не приучен, но чтобы всё до конца договаривать — такое мне тоже непривычно.

— Не хотите — можете дома сидеть.

— И когда надо будет исповедоваться?

— На дороге. Сейчас-то зачем? Тут можно безнаказанно врать.

— Спасибо за разрешение! — саркастически заметил майор. — Но я и сейчас врать не стану, а то ещё войду во вкус… А пока давайте по-честному выяснять, что же всё-таки произошло на берегу. Нумизмат и его братки застрелены из ружья, причём двое — выстрелом в затылок. Кстати, сам Нумизмат оружия не имел, а один из его подельщиков ни разу не успел выстрелить. Отстреливался только тот, о котором мы пока ничего не знаем. Так что, стрельбу начал… как бы это выразиться поаккуратней… человек с ружьём.

— Нет у меня ружья, и стрелять я не умею!

— А у Савостиных ружьё было и по крайней мере двое из них стрелять умели хорошо. Это вам не хотелось бы исправить?

— Хотение тут ничего не значит. Во вчерашний день не пройти. И даже на сорок лет назад — тоже. Я пробовал, не получается. Наверное, нельзя туда, где ты уже родился.

— А вообще, где граница пролегает?

— Не знаю. В тридцать седьмой меня не тянет и в семнадцатый — тоже. Вот в тринадцатом году я был, ещё в ту пору, когда платками торговал. Ходил смотреть, какие там цены на фабричные материи.

— И как?

— Никак. У них уже своего полно, невыгодно там торговать.

— Ну и ладно. Двадцатый век мне неинтересен, я там и без того жил. А вот в шестидесятые годы девятнадцатого — охота. Раньше — тоже не надо, там крепостное право, дикость… Так что, шестьдесят третий год — а?.. Сводите?

— Скажите, — медленно спросил Горислав Борисович, — а бороды вы и ваши сотрудники отпустили специально, чтобы в прошлое ехать? Вы уже тогда всё знали?

— Говорите, врать покуда можно? — майор усмехнулся. — Если врать, то бороду я отрастил, чтобы девушкам нравиться. А если честно, то ничего толком мы не знали, но догадывались. И на всякий случай — готовились. Сначала хотели проследить, как вы туда поедете, что повезёте с собой, что привезёте оттуда. Полагали, что полгода или хотя бы пара месяцев у нас ещё есть. Жаль — не вышло. Только и успели, что бороды отрастить. А сейчас и вовсе расслабились. Вы в город отправились, я тоже… дел-то поднакопилось. На базу как раз оборудование завезли и лошадей — вот ребята и не углядели за Савостиными. Теперь локти кусают.

— Лошади — зачем? — спросил Горислав Борисович.

— Оборудование у нас достаточно тяжёлое, на себе не стащишь. На джипе его в девятнадцатый век тоже не повезёшь, прадеды помрут со страха. Значит — лошадь и телега. Вернее — десять лошадей и десять телег. Группа у меня — двадцать человек плюс научники… как раз и выходит.

— Куда столько? — ужаснулся Горислав Борисович.

— В девятнадцатый век, мой дорогой, в девятнадцатый век.

— Я понимаю — учёные… А что за группа в двадцать человек?

— Официально это охрана.

— Оружие не повезу, — быстро сказал Горислав Борисович.

— Какое оружие? Ничего серьёзного мы и не собираемся брать. Только для самообороны. У каждого автомат с удвоенным боекомплектом и больше ничего. Автоматы в этих условиях ничего не решают, вы сами видели, что опытный человек с двустволкой в руках сделал с людьми Нумизмата. А ведь у бандитов были автоматы. Было бы время, я бы сам перевооружил своих на карабины системы Шапсо. Французы были ими вооружены ещё во время Крымской войны. Случись что, у автомата боекомплект расстрелял, а дальше что? В сегодняшнее время за патронами не пошлёшь, вот и превратится современное оружие в никчемушные железки. Но времени на перевооружение нет, так что пусть будут автоматы. Во всяком случае, все будут знать, что не надо стрелять без толку.

Горислав Борисович в который уже раз убито кивнул. Его не отпускало ощущение, что он зажат в мягкие, но неумолимые тиски. Вроде бы всё делается правильно и для его же, Горислава Борисовича, блага, но почему-то в выигрыше всё время оказывается майор. Может быть, это оттого, что майор чётко знает, чего хочет, а Горислав Борисович в лучшем случае вяло сопротивляется, ибо не знает даже, чего он не хочет.

— А неофициально, — спохватился Горислав Борисович, — ваши люди кто?

— Неофициально эти ребята привыкли исправлять ошибки политиков. Надеюсь, и сейчас они не оплошают, и мы сумеем поправить кое-что в российской политике девятнадцатого века.

— Вы с ума сошли! Это же история, она уже состоялась!

— А кто платочками торговал?

— Платочки историю не меняют. Но всё равно, глупый был, о возможных последствиях не думал. Теперь, как видите, не торгую.

— Понятно. В двадцать лет красоты нет — и не будет. В тридцать лет жены нет — и не будет. В сорок лет денег нет — и не будет. В пятьдесят лет ума нет — и не будет. Во сколько же лет вы поумнели? Куда как за пятьдесят. Я так думаю, что прижала вас нужда, и вы поправляли своё финансовое положение по мере сил. А как стало жить полегче, то и о высоком задумались. Вот и нас история поприжала. Разница лишь в масштабах.

— Вот именно, что в масштабах. Мама сынка подшлёпнет — ему это на пользу. А увеличьте масштаб, так человека и убить можно.

— Что же я, не понимаю? Я уже говорил, что поправлять историю будем аккуратно, по уму.

— Вы вроде бы хотели отлистнуть сотню лет и наново переписать.

— Это смотря как переписывать. Атомную бомбу в позапрошлый век тащить никто не собирается. Только мягкие, щадящие методы. Кстати, самый решительный и опасный эксперимент со временем поставили вы, когда сорвали в девятнадцатом веке первую ягоду морошки. Теперь мы знаем, что бабочек в прошлом можно давить безбоязненно. А значит, и историю корректировать.

— Зачем вам это?.. — простонал Горислав Борисович. — Почему вы не хотите исправлять своё время? У вас для этого есть всё: сила, знания, власть! Почему вам так хочется лезть в прошлое? Только оттого, что вам кажется, будто там проще?

— Это какая же у меня власть? — звенящим голосом спросил майор. — Ну, смелее! Тебе мои погоны властью кажутся? Власть это не погоны, а закон! А я по закону даже паршивца Тимурчика к порядку призвать не могу. Злоупотребление властью есть, а самой власти — нету! А мне злоупотребление уже поперёк глотки стоит. Не хочу!

— И поэтому вы своей властью заперли меня здесь.

— Кто тебя запер? Давай, иди, прямо сейчас. Хочешь — в город возвращайся, хочешь — в деревню. Только учти: тот, кто послал Нумизмата, тоже хочет знать, что случилось. Машину с тремя трупами из реки незаметно не вытащишь, об этом уже вся округа судачит. К тому же сегодня в Ефимках какой-то молодой человек объявился; иконами интересовался, стариной всякой. Обходительный юноша, купить ничего не купил, а со всеми побеседовал.

— Что ж вы его не задержали?

— Вот, пожалуйста! А кто возмущался, что его тут силком удерживают? Или для себя любимого закон, а для остальных — беззаконие? Нет уж, выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок. Сомнений нет, казачок засланный, но как это доказать? Перед законом он невинней агнца божьего: нет, не был, не имел, не привлекался… А кто за его спиной стоит, я пока не знаю. Между прочим, казачок рыбалкой интересовался и охотой. Расспрашивал, кто из местных ружьишком балуется. А это значит, — майор прищурился, глядя в лицо Гориславу Борисовичу, — тот, кто мальчика сюда послал, знает, что Нумизмат не по пьяному делу в реке утонул, а застрелен из ружья. Узнать это можно или у того, кто стрелял, или от местной ментовки. Дальше информация просто не успела расползтись. И тут, как ни крути, получается, что о тебе он тоже наслышан. Ну, что выбрал: здесь остаёшься или идёшь домой?

Горислав Борисович безнадёжно махнул рукой и ничего не ответил.

* * *

Весь следующий день Горислав Борисович проскучал в компании толстого прапорщика Степана Петровича. Охраны заметно не было, лишь четверо парней азартно пинали мячик на пустой автомобильной стоянке. Только очень внимательный взгляд мог заметить, что они сменяются каждые два часа. Сам Горислав Борисович так и не понял, кто играет в мяч — караульные или свободная смена. Где они скрывались всё остальное время, было тоже не понять. Въезд на территорию мотеля был перекрыт, на воротах, впервые за всё время существования, красовалась надпись: «Мест нет».

Майор привычно объявился под вечер и вопреки ожиданиям довольно долго не приходил в коттеджик к Гориславу Борисовичу. Зато среди отдыхавших в мотеле бородатых парней поднялась некоторая суматоха, и даже Степан Петрович сновал между коттеджей торопливей обыкновенного.

Верный привычке не высовываться, Горислав Борисович сидел в своей комнате с забойной книжкой в руках и не высовывался в самом прямом смысле слова, хотя забойная книжка оказалась столь тупой, что хоть гвозди забивай. А возможно, так только казалось из-за томительного ожидания реальных событий.

Наконец майор снизошёл и до Горислава Борисовича. Как всегда, постучался и, войдя, уселся за стол. Выдержал пятисекундную паузу. Потом сказал:

— Вы как, готовы? Завтра с утра выходим.

— Куда? — глупо спросил Горислав Борисович, хотя всё прекрасно понял.

— Куда договаривались. Научников нет, да вряд ли и будут, так что придётся обходиться своими силами.

— К чему такая спешка? Я согласен подождать здесь ещё пару дней.

Майор усмехнулся, глядя в лицо Гориславу Борисовичу.

— Пара дней у нас есть, но они никого не спасут. Где-то произошла утечка информации, делом заинтересовались самые верхние эшелоны, и теперь нас передают в другое управление.

— И что?

— Мне — ничего. А вам — очень даже. Тут возможны варианты. Попадёте в руки ястребам и поведёте в прошлое ограниченный контингент. Пару десантных дивизий, танковые корпуса, ракетные установки.

— Не поведу.

— Тоже мне, Иван Сусанин! Они сделают так, что вы очень захотите их отвести. Впереди паровоза побежите.

— А они не понимают, что если историю перекорёжить, то их самих попросту не будет?

— Ограниченному контингенту нужен штаб, а они — при штабе. Так что им бояться нечего, они своего не упустят. Иное дело, если вы достанетесь научникам. Тоскливый народ, никакого воображения. Я пытался с ними говорить о принципиальной возможности путешествия во времени. В ответ — нудные рассуждения об антинейтрино и туннельном эффекте. Вы там как, через туннель проходили?

— Нет. Только через туман.

— Им это без разницы. Запрут в каком-нибудь исследовательском центре, и будете сидеть навроде пуделя. А они вас станут изучать, покуда вы свет в конце туннеля не увидите.

— Не хочу.

— Я — тоже. Так что времени у нас от силы неделя. При этом хотелось бы иметь в запасе хоть пару дней. Поэтому первый выход завтра с утра.

— Вы говорили всего об одном выходе.

— Боюсь, что так оно и получится. На большее просто нет времени. В общем, сейчас отдыхайте, а с утра — труба зовёт!

Легко было майору говорить об отдыхе, а Горислав Борисович бессонно проворочался всю ночь. Пугало не предстоящее путешествие — привык уже за столько-то лет! — мучило сознание безвыходности. Что майор не врёт, Горислав Борисович был уверен: сейчас соврёшь, завтра надо будет правду выкладывать — всю правду — тут походу и конец настанет. По совести говоря, самая взвешенная позиция у научников, но ох как не хочется становиться подопытным! Хотя если подумать, то он и здесь взаперти сидит…

Как и вчера, после ухода майора появилось множество вопросов, возражений, умных мыслей. А во время разговора голова пустая и остаётся только соглашаться с чужими доводами. Может, майор его гипнотизирует? Интересно, можно ли ходить в прошлое под гипнозом? Наверное — нельзя.

Девятнадцатый век не знал подобных сомнений. Тогда слово «наверное» означало «наверняка».

Горислав Борисович уснул уже под утро и был разбужен майором.

На автостоянке перед мотелем стояло десять телег, люди из команды майора устанавливали на них плотные зелёные ящики, сверху укрывали мешковиной. Распоряжался погрузкой Степан Петрович. Несмотря на полноту и вальяжность движений, прапор поспевал всюду и всё контролировал лично.

А знает ли прапорщик Степан Петрович, куда направляются его подопечные и чем лично ему грозит успех похода? Сам-то он явно не собирается никуда ехать. Вот подправят они прошлое, самую капельку, по уму подправят, и сегодняшний день станет красивым и безоблачным. И наверняка в безоблачной России найдётся толстый завхоз, умеющий достать что угодно. Возможно, он даже будет в звании прапорщика. Для постороннего взгляда ничто не изменится, прапорщики вообще взаимозаменяемы, но именно этого Степана Петровича не будет уже никогда, и он даже не узнает, что собственными руками подготовил своё небытие.

Часть работавших были в ковбойках, шортах или джинсах, другие — все как один бородатые — в поддёвках неясного покроя и штанах, заправленных в сапоги. Интересно, за кого они собираются себя выдавать? Ряженый — хуже голого.

Майор подошёл к Гориславу Борисовичу.

— Оружия в ящиках нет, — предупредил он вопрос. — Там приборы и кое-что на тот случай, если будут трудности с возвращением и всю программу придётся выполнять с наскока.

— Программу так и не оговорили.

— В пути расскажу. По правилам вроде бы так надо?

— Да, конечно.

— Тогда — присядем на дорожку, — майор кивнул на первую из телег, в которую уже была запряжена каурая лошадь.

— Как бы остальные не потерялись, — предупредил Горислав Борисович. — Мы прежде на одной повозке ездили или совсем близко шли, а то и за руки держались.

— Не потеряются. Сейчас кончим запрягать и все повозки свяжем в один обоз. Неуклюже получится, зато безопасно.

Майор влез на телегу, помог устроиться Гориславу Борисовичу.

— Тревожно мне что-то, — признался Горислав Борисович.

— Тебе-то что тревожиться? Это мы в первый раз идём — и ничего, никто не дрожит. Ну что, едем?

Горислав Борисович ещё раз оглядел караван. Ох, до чего они не похожи на мужиков; хоть сблизи гляди, хоть издали. Одно слово — ряженые.

— Раскусят вас с полувзгляда, — хмуро предупредил он.

— Нас не раскусишь, — белозубо улыбнулся командир. — Мы сами кого угодно раскусим и сгрызём. А что посторонние шарахаться будут, так оно и к лучшему, нам с каждым зевакой объясняться недосуг.

Горислав Борисович сокрушённо покачал головой, но ничего не сказал. Потёр лоб, сосредотачиваясь. Сразу посерьёзневший майор примостился рядом. Ни армяк, ни запущенная борода не скрывали военной выправки. Этот и впрямь сгрызёт кого угодно.

— Командуй, когда трогаться.

— Да-да, — спохватился Горислав Борисович. — Поехали. Всё равно всё на ходу происходит. И никогда не знаешь, сколько времени идти придётся.

Возница громко чмокнул и шевельнул вожжами. Терпеливо ожидавшая лошадь легко сдвинула телегу и мерно пошла вперёд. Следом двинулся весь обоз, связанный постромками в единое неповоротливое целое. Всё происходило просто и буднично: ни рёва двигателей, ни репортёрских блицев. Словно не был только что сделан величайший шаг в истории человечества. Шаг неприметной каурой лошадки, привычной таскать телегу и подолгу ждать, пока хозяин соблаговолит пуститься в путь… Где только достали такую в эпоху сверхзвуковых скоростей и всеобщей компьютеризации? Да и возница — тоже. Только бог да командир знают, что умеет этот парень, но с лошадьми он обращается профессионально. Да и все тут крутые профессионалы в сотне разных областей, по большей части связанных с умением курощать ближнего своего. До сих пор так похожая на нынешнюю, бурлящая перестройками пореформенная Россия была для них давней историей, но теперь сто лет назад умершие люди оказались ближними, и, значит, их нужно курощать. Спецы, ничего не скажешь…

Привычное, бессильное раздражение охватило Горислава Борисовича, и понадобилась многолетняя выдержка застойных времён, чтобы не наговорить симпатичному майору гадостей прямо в закамуфлированную бородой физиономию.

Горислав Борисович вздохнул и сказал единственное, на что осмелился:

— Всё-таки не пойму… какие вы ни будь крутые, но вас всего двадцать человек. Это же капля в океане! Что вы там сможете сделать?

— Тебе понимать и не обязательно. Ты, главное, довези, а там мы как-нибудь разберёмся.

— Довезти, не понимая, не получится. Это только лошадь идёт, куда постромки ведут, а я — живой человек.

— Туман, — перебил майор, не забывавший внимательно следить за окрестностями.

— Ну да, я же предупреждал.

Наушник у майора пискнул и чуть слышно произнёс:

— Сигнал локатора потерян.

— Нормально. Продолжайте следить за дорогой.

— Рация молчит.

— Отлично! Всё идёт штатно. Работаем!

— Вы не о том говорите, — напомнил Горислав Борисович. — С такими разговорами мы живо выедем назад, к рациям и локаторам.

— А ты чего молчишь?

— Мне говорить не о чем. Я старый человек и никуда попадать не хочу. Будь моя воля, сидел бы сейчас дома, пил чай с морошковым вареньем.

— Тем самым, с Орловых мшаников?

— С тем самым. А вы, если в самом деле хотите куда-нибудь доехать, говорите о своих планах. Правду, только правду, всю правду.

— Ладно! — с весёлой злостью сказал майор. — Начинаем разговор. Заодно и ты поймёшь, чего мы хотим и что сможем сделать. Ты, небось, полагаешь, мы туда революцию хотим экспортировать? Или наоборот, контрреволюцию?.. Ошибаешься. Я, конечно, майор, но не Че Гевара. Кстати, по убеждениям я законченный республиканец, но, если понадобится, вполне примирюсь с таким архитектурным излишеством, как монархическая надстройка на государстве. Содержание её дороговато, но революционные войны — дороже.

— Абсолютная монархия не архитектурное излишество, а реальный инструмент власти, — напомнил Горислав Борисович. — Так что вы всё-таки едете делать революцию.

— Нет. Мы едем её предупреждать.

— В середину девятнадцатого века? Силами двадцати человек?

— Конечно. А ты думал, я полезу в семнадцатый год? У истории грандиозная инерция. Уже в шестнадцатом году революцию было не остановить. Даже если отстрелять всех лидеров большевизма, а заодно и эсеров, это ничего не изменит. Дело не в большевиках, просто к этому времени выросло поколение, чьё детство пришлось на девятьсот пятый год. Даже в сказках для этих детишек не было царя-батюшки, а был Николай Кровавый. А потом они прошли страшную школу Первой мировой, научились убивать и умирать, с полным безразличием к своей и чужой жизни. Вот они и сделали революцию, а Ленин, Троцкий или Спиридонова — пена на волнах. Революция отличается от дворцового переворота тем, что её делает народ, поэтому её нельзя остановить, а можно только ценой миллионов жертв потопить в крови, что и было выполнено в тридцатые годы товарищем Сталиным. Я не вижу большой разницы между ним и генералом Корниловым. В любом случае то, что останется от России после гражданской войны, примет самые уродливые формы. Страна-калека с вырезанным населением и ампутированными идеалами. Социализм хотя бы на время вызвал прилив энтузиазма у выживших, а белая идея — уже полный маразм. Нет уж, гражданской войны нужно избежать во что бы то ни стало, а заниматься этим в семнадцатом году — всё равно что заливать Везувий из чайника. Когда вулкан проснулся, его уже не затушишь. А что касается абсолютной монархии, то она исторически обречена, и либо перестроится в архитектурное излишество, либо будет снесена.

— Так что всё-таки революция, — повторил Горислав Борисович.

— Не революция, а эволюция. В крайнем случае — государственный переворот, хотя мне очень хотелось бы этого избежать. Видишь ли, из геологии известно, что революционные, вулканические преобразования при всей их грандиозности очень недолговечны. На месте нынешних Гималаев за геологически краткий срок образуется цепь мелководных морей. То же и с историей: сталинская империя при жизни одного поколения превратилась в застойное брежневское болото, а потом и вовсе в цепочку суверенных луж, где не людям жить, а лягушкам. Только мне нужен не лягушачий питомник, а могучая Россия, несокрушимая, как материковая плита. Москва, кстати, стоит почти посредине такой плиты, так что основания для оптимизма у нас есть.

— Вы геолог? — спросил Горислав Борисович.

— Нет. Я патриот. Ну и почему ты не говоришь, что патриотизм — последнее прибежище негодяя?

— Прежде всего я не люблю громких фраз. А во-вторых, хотя патриотические идеи действительно вовсю используются негодяями, это не значит, что весь патриотизм следует отдавать им на откуп. Иначе честным людям будет негде жить.

— Молодец, правильно понимаешь, — похвалил майор.

«Интересно, почему он начал мне тыкать? — подумал Горислав Борисович. — Я на тридцать лет старше его. Вряд ли это от природного хамства. Должно быть, элемент психологического давления. Или, наоборот, знак доверия — показывает, что я включён в команду, где он со всеми на „ты“.

— Посматривай!.. — донеслась из тумана перекличка возниц. Белая мгла сгустилась настолько, что даже край телеги был различим смутно, а круп лошади виднелся размытым пятном. Светло, а не видно ни зги, в самом прямом значении этого слова. Побрякивает колокольчик над лошадиной холкой, а сгиб дуги, где он подвешен, не разглядеть при всём желании. И дороги не видать, и окрестностей; едет обоз наугад, не знаю куда.

— Вы поконкретнее говорите, — напомнил Горислав Борисович, — а то патриотизм — понятие безвременное, с ним можно куда угодно заехать.

— Для того чтобы избежать вулканических потрясений общества, — с готовностью отозвался майор, — работу нужно начинать заблаговременно. Лет хотя бы за пятьдесят. Да-да, у нас именно такая долгосрочная программа. Лучше всего попасть в начало шестидесятых, тогда было бы время на раскачку. Мы бы успели показать себя в деле, желательно в войне, заняли бы прочные позиции в обществе, наладили связи с властными структурами…

— В какой войне? Крымская кампания давно закончилась, начало шестидесятых — мирное время.

— А польское восстание? Вполне полномасштабная война, и к тому же наше внутреннее дело.

— Поляков вам не жалко?

— Жалко, мой дорогой, у пчёлки в попке. Мне и себя не слишком жалко. Когда речь идёт о России — Польшу со всеми шановными панами можно скинуть со счетв. Кстати, будь моя воля, я бы позволил восстанию закончиться удачей; Польша в составе империи напоминает раковую опухоль в организме, метастазы от неё проникают повсюду. Но в шестьдесят третьем у меня ещё не будет достаточно сил, так что Ржечь Посполитую будем использовать в качестве военного полигона, а ампутируем её малость позже, и пусть сгнивает сама по себе.

«Боже, кого я везу? — в отчаянии думал Горислав Борисович. — Его к живым людям нельзя подпускать, такому среди крокодилов самое место…»

— Александр Второй — освободитель, — честно рассуждал майор вслух, — в отношении этого человека у меня никаких иллюзий. Не помню, кто из современников назвал его человеком размытых действий. Очень точная характеристика. Он делал то, что нужно, но всегда наполовину и в последнюю минуту. То примется разрешать, то строгости напустит, то начнёт реформы, то притормозит. Сапёры таких суетливых называют смертниками, рано или поздно они взрываются…

— Так Александра и взорвали.

— И правильно. Нечего прыгать, как заяц по капусте. Политика не огород. Сынок его, Александр Александрович, в этом плане куда как лучше подходит на должность царя. Дурак, пьяница, хам природный, но твёрд в убеждениях и последователен в делах. А с обществом иначе нельзя, если его дёргать без толку, у народа начинается невроз и беспорядки. Вопрос в одном: как склонить Миротворца к либерализму, чтобы не было ни закона о кухаркиных детях, ни дворянского банка.

— А как насчёт того, чтобы он вам польку-бабочку станцевал?

— Понадобится — станцует, — без тени усмешки заверил майор. — Хотя в основном придётся работать с его папой. До восемьдесят первого года — прорва времени, может быть, и сработаемся. А там, глядишь, и поживёт ещё царь-освободитель. С бомбистами разобраться не так сложно. А чтобы сынку его было не обидно, что престола ждать приходится сверх назначенного историей, мы ему почечки подлечим, алкоголем ослабленные, а заодно и катастрофу на станции Бори предотвратим. Глядишь, Миротворец лет на десять подольше проживёт.

— А внуку обидно не будет?

— Это Николаю-то Кровавому? Будь моя воля, я бы его так обидел — святого великомученика! Этакую страну до революции довести — ненавижу мерзавца! Уж если ты реакционер, подобно своему папе, то не шатайся из одной крайности в другую наподобие либерального дедушки. А этот расшатал всё, что только можно. Нет, такому власти даже над кухаркой нельзя давать, иначе без обеда останешься. Впрочем, если всё у меня пойдёт благополучно, то Николай просто не сумеет применить свои разрушительные таланты. А начинать всё же придётся с Александра Второго. Так или иначе, человек он был обучаемый, просто не представлял последствий своих поступков и слишком часто пугался собственной тени. Вот скажи, чем ему помешал Шелгунов? Или Михаил Михайлов?

— Не знаю, — искренне ответил Горислав Борисович.

— Вот и я не знаю. Писали себе прокламации — и что с того? Всю их подпольщину так легко ввести в легальные рамки. Или Чернышевский… Кем он был? — кумир-однодневка. Его бы уже давно забыли. А попав на каторгу, он стал знаменем. Или полковник Лавров, Пётр Лаврович… прекрасный был специалист, математику преподавал господам офицерам. Ну, студентов водил в революционные прогулки по Невскому проспекту. И за это его в острог? Так студенты для того и существуют, чтобы шуметь. Это издержки производства, понимать надо. Покуда полковник жил в собственном доме на улице Петра Лаврова — ныне Фурштатская, — милейший был человек. А как с Нерчинских рудников бежал, то стал опасен. Кстати, «Отречёмся от старого мира» — он после побега сочинил, до этого подобные слова в его рыжую голову не приходили. Отличная песня, между прочим, но не ко времени написана, ох как не ко времени!

— Я вижу, вы хорошо подготовились к своей миссии. Только не понимаю, как вы собираетесь предупреждать революцию, потворствуя революционным демократам.

— Без подготовки за такое дело и браться нечего. Ну а с господами революционными демократами разобраться несложно. Побольше демократии, поменьше революционности, и всё будет тип-топ. Вот нечаевщину — давить! «Народную волю» — вешать! Чтобы каждый видел: вот этот — злой критик, непримиримый оппозиционер, а живёт обласканный властями, а второй, почти такой же, но преступил определённую черту, и он — преступник, для него — петля! И сразу весь революционный процесс станет легитимным.

— И народные движения тоже? Бездненская катастрофа…

— Это особь статья. Генерал Апраксин — дурак, кровопролития можно было избежать. Впрочем, это частный случай, их было не так много. С крестьянством работа будет вестись в другом направлении. Отмена круговой поруки, разрушение общины, собственность на землю вместо подушных наделов… Всё это безобразие искусственно сохранялось властями до самого девятьсот пятого года, когда уже было поздно пить боржоми. Разумеется, массы крестьян начнут разоряться, но при этом у них всегда будет выбор: отход в города или переселенчество…

— Вам не кажутся чудовищными подобные статистические выражения? Крестьянство, массы… а ведь там каждый — живой человек, не похожий на всех остальных. А вы с такой лёгкостью решаете их судьбу.

— О! Слышу голос кондового гуманиста! — пропел сквозь густую бороду майор. — А сам ты чем занимался, когда сдёргивал Савостиных с насиженного места? Только масштабы у тебя не те, мыслишь куцо. Так вот, решения будет принимать каждый Ванька сам по себе. А я дам ему возможность выбирать. Прежде всего я рассчитываю на переселенчество. Не бегство в счастливое будущее, которое ты организовал для одной семьи, а государственная политика. Или не государственная, но поддержанная мощным фондом. Чтобы ехал народ не на пустое место и не за свой страх и риск. Помочь людям с обустройством на новом месте: семена, жильё, защита от инородцев — и стронется не сотня тысяч, а миллионы! А то ведь стыдно сказать, реально государственная программа переселенчества заработала в рамках столыпинской реформы, в девятьсот шестом году! Поздновато, тебе не кажется?

Ничего такого Гориславу Борисовичу не казалось. И, сдёргивая Савостиных, ни о каком переселенчестве он не думал. Однако возразить было нечего, и он молча кивал головой, не то соглашаясь, не то просто покачиваясь в такт лошадиным шагам.

— Переселенцы вообще очень много сделали для величия России, а страна платила им чёрной неблагодарностью. На меня ещё в юности страшное впечатление произвела картина «Смерть переселенца». Помнишь такую? Художник Иванов…

— Это который «Явление Христа народу» написал? — спросил Горислав Борисович, просто для того, чтобы не молчать.

— Тьфу на тебя! «Явление Христа народу» написал не Иванв, а Ивнов. Не знаю, какой он там художник, но не русский — точно. Всю жизнь прожил в Италии, русского в нём на грош не осталось. А уж картина его знаменитая — так и вовсе позорище, особенно Христос. Жирный, самодовольный еврей, морду постную скорчил, мол, смотрите, сам Я иду! Ни единого русского мазка на этом полотне нет.

Гориславу Борисовичу и самому не нравилось «Явление Христа», причём именно за нерусскость и фарисейский образ Христа, но майор правильные в общем-то вещи высказал так, что соглашаться с ним совершенно не хотелось. И Горислав Борисович поневоле взялся защищать ругаемую картину:

— Так Христос и был евреем, чего вы хотите? И пейзаж вокруг иудейский. Так что Ивнов всё правильно написал.

— Христос, ежели такой действительно существовал, был человеком! Не еллином и не иудеем, а человеком — для всех времён и народов! Настоящий художник такое понимать должен. Вот вспомни, картина Поленова «Христос и грешница» — так на ней настоящий Христос изображён. Человечность в каждой чёрточке светится. Лицо усталое, ноги в пыли… Человек занятой, он с людьми говорит, с теми, кому он нужен и интересен, а тут явились фарисеи со своей дешёвой провокацией, и приходится отвлекаться от дела, чтобы спасти не себя, а развратную дуру. Причём спасти в самом прямом, вещественном смысле. И это правильно, потому что настоящий Христос отвернуться ни от кого не может, даже от того, кто давно свою душу в распыл пустил.

— Поленов, насколько я знаю, пейзажист, московские дворики писал…

— Он русский художник, поэтому и писал дворики, хотя от него требовали неаполитанские заливы. А когда он обращался к библейской теме, то писал душу, а не внешность. Хотя и со внешностью у него всё в порядке.