Россия за облаком Логинов Святослав

— Мне можно, а вам — нет.

— Ну ты крут! Кто ж тебя будет спрашивать? Мы ведь тоже туда навсегда уезжаем, возвращаться нам будет некуда, значит, девятнадцатый век и наше время тоже; в двадцать первом мы временно, уж прости за каламбур. Так что вернёмся домой, передохнём пару дней, снаряжение подправим и отправимся поновой. Теперь уже знаем, как это получается, так что второй раз крокодилам в зубы не въедем. А ты, чем философствовать зазря, давай лучше с нами. Я за тебя перед начальством поручусь. Ты человек бывалый, по туманной дороге хаживал не раз, да и Горислав Борисович, по всему видать, к твоему слову прислушивается, так что не придётся из него согласие клещами вытягивать. Мне проще, ему — легче, всем — хорошо. Ну как, едешь с нами?

Никита, помолчав, кивнул на Горислава Борисовича.

— Я с ним еду. Уговорите его по-доброму — это одно дело, а нет — тогда извиняйте.

— Уговорим! — пообещал майор. — У нас с Гориславом Борисовичем давно уже полное взаимопонимание.

* * *

Телеги выкатились в двадцать первый век возле самых Ефимок, где были встречены майорской подставой, терпеливо ожидавшей при дороге, и все вместе отправились в сторону мотеля, откуда началось их путешествие. Ещё по пути майор переговорил с командиром встречавших, видимо, выясняя, как могло случиться, что Горислав Борисович ускользнул у них из-под самого носа. Вернулся задумчивый, на телегу долго не садился, шагал рядом. Потом спросил Никиту:

— Своих в девятнадцатый отправил?

Никита, не вдаваясь в подробности, кивнул.

— Теперь понятно, почему ты на два дня задержался. Ну и правильно сделал. О своих надо в первую очередь заботиться, тогда тылы прочней будут.

Майор вздохнул и вспрыгнул на телегу.

— А мне вот вывозить некого, — сообщил он. — Мама умерла, с женой — в разводе, и с сыном видеться она не дозволяет. Нет, говорит, у тебя никакого сына. Что же, нет — значит, — нет. Отсутствие прочных тылов иногда тоже бывает полезным. У меня весь отряд по этому принципу подобран. Ребята знают, что домой возвращаться не придётся, и не слишком об этом горюют. Девушки, у кого были, за других замуж повыскакивали, родителей или не осталось, или не надо таких родителей. Друзья есть, настоящие, но они все здесь, а те, что на гражданке, — просто приятели. Помните песню: «…и тогда нам экипаж — семья»? — так это про нас.

Горислав Борисович молчал, вспоминая Никитины слова: «Такие ломаются чаще других». При взгляде на майорскую команду в это верилось и не верилось одновременно.

С просёлка обоз вывернул на асфальтированное шоссе и вскоре оказался возле закрытого мотеля. Здесь ничто не изменилось, только название было сбито с фасада, впрочем, вновь без особого успеха. Некогда голубая краска на стене успела выцвести, а под буквами сохранила первозданную свежесть, так что голубые контуры оповещали проезжих, что перед ними прежний мотель «Заика». Горислав Борисович усмехнулся, подумав мимоходом, что когда завхоз заново выкрасит стену, «Заика» таинственным образом проступит сквозь слой свежей краски.

Однако, несмотря на все усмешки, о себе Горислав Борисович осмелился напомнить, лишь когда обоз въехал на территорию, огороженную забором из панцирной сетки:

— Вы обещали отпустить меня сразу после первой поездки.

— А ты обещал отвезти нас в девятнадцатый век, а сам завёз в доисторические времена, — отпарировал майор.

— Я обещал постараться, и я старался, — упорствовал Горислав Борисович.

— Плохо старался, — спор всё больше напоминал перепалку нерадивого ученика со строгим учителем. — Отвезёшь нас куда надо — и всё, можешь быть свободен.

— Да знаю я вас, вам и тогда понадобится одно поправить, другое подкорректировать. Вы же говорили: «Покажи, как ходишь по времени, а дальше мы как-нибудь сами». Тут уж вы не скажете, что я плохо показал. Миллион лет — не шутка. Сдержите и вы своё слово: оставьте меня в покое и обходитесь как-нибудь без меня. Поймите, я устал. Семидесятилетних стариков даже в войну на фронт не брали.

— Понимаю я всё, Горислав Борисович, — произнёс майор, пригасив в голосе командирские интонации. — А что делать прикажете? Экспедиция пошла прахом, результатов — ноль, все наши приборы, которые мы таскали с собой, не показали ничегошеньки. Так что «как-нибудь самим» у нас не получится. И главное, девятнадцатого века мы так и не видали. Впрочем, я сейчас не о том… все мы устали, особенно вы, всем надо отдохнуть. Элементарно выспаться, в конце концов. Дома у вас шаром покати, печь не топлена, так что оставайтесь тут. Поужинаем, выспитесь по-человечески, а завтра утречком поговорим. Савостин, думаю, тоже у нас ночевать останется. Хотите, в одном домике с вами. Ну что вы смотрите, словно я вас в тюремную камеру волоку? Я в гости приглашаю.

«На „вы“ перешёл, — отметил Горислав Борисович. — Значит, и впрямь на сегодня работа закончена. Плюнуть на всё, согласиться переночевать… и завтра всё начнётся заново. Скандал закатить? Но это всё равно не поможет, никуда он меня не отпустит. Право слово, лучше бы он у крокодилов остался».

— Не хочу я ужинать, и вообще ничего не хочу. Мне бы домой, до постели добраться…

— Егоров! — крикнул майор. — Гостевая комната готова? Проводи товарища. И ужин ему туда отнесёшь.

Горислав Борисович вздохнул и безнадёжно поплёлся вслед за услужливым сержантом, бывшим на подхвате у толстого завхоза.

Когда принесли ужин, Горислав Борисович не притрагивался к нему целых пятнадцать минут, но картошка со свиной тушёнкой и свежепросольный огурец пахли так соблазнительно, что Горислав Борисович, не уставая ворчать, что приступ холецистита ему теперь гарантирован, охоботал целую миску и, чувствуя, как начинает размякать, дал себе слово, что завтра ни на йоту не уступит, когда майор примется обрабатывать его на предмет следующего похода.

— Хватит, — беззвучно шептал он, — напродавался за чечевичную похлёбку, молочка вволю попил, за сто лет не разгрести. Всё, больше я в эти игры не играю, пусть хоть на дыбу!

И чем больше накручивал себя, тем яснее понимал, что завтра капитулирует и, проклиная всё на свете, поведёт караван прогрессоров строить Российскую империю, которая наверняка окажется ещё гаже, чем нынешнее убожество. Давно замечено, что любые улучшения только ухудшают существующее положение. А малодушно съеденный ужин сыграет не последнюю роль в завтрашней комедии. Неловко станет отказывать, и мир на этот раз окажется продан за малосольный огурец.

Молоко да огурчик — с какой стороны ни посмотри, несварение гарантировано.

В дверь постучали.

«Уже?!. Хотя бы до завтра не трогали, хоть несколько часов покоя могли бы дать!»

По счастью, это оказался Никита.

— Уф! — проговорил он, усевшись на стул и взъерошив пятернёй не успевшие как следует отрасти волосы. — Беда с этим майором. Упёртый мужик. Подай ему великую Россию — и всё тут. Одно слово, битому неймётся. В общем, так: уговаривать его бесполезно, спорить — глупо, добром он нас всё равно не отпустит. Пора делать ноги.

— Как? Я же тут под арестом, мне и за дверь выйти не позволят.

— За дверь выйти не проблема, весь коттедж в нашем распоряжении. Меня, кстати, во второй комнате поселили, так что соседей у нас не будет. Вот на улице мы сразу окажемся под наблюдением. Серьёзной охраны тут нет, всё-таки это не секретная лаборатория и не военная база, но силой продираться всё равно неохота. Так что попробуем прямо отсюда.

— Что — прямо отсюда? — не понял Горислав Борисович.

— Нам к своим нужно, в Ефимково. В девятнадцатый век. Отец уже, наверное, вторую лошадь купил, он в этом деле разбирается, купит хорошую: молодую, смирную и выезженную. Коров мы решили не продавать, коровы у нас тёмно-бурые, голландской породы, таких в девятнадцатом веке ещё нет, так что это, в прямом смысле слова, — живые деньги, особенно если Аглая или Роза бычка принесут. Но с коровами переселяться долго и муторно, так что время затягивать нельзя. Тут хорошо, а дома лучше.

— Понимаю я, что уходить надо, но как мы уйдём, из-под замка-то?

— Как и всегда. На улицу нас не пускают, значит, уходить будем отсюда. Коридорчик в коттедже от входной двери до сортира — шесть метров. Неужто не хватит?

— Я не знаю…

— Вот и узнаем. Собирайся, дядя Слава.

— Что мне собирать? Всё тут, ничего за жизнь не нажил.

— Вот и хорошо. А мне только ружьё отцовское взять. Майор у меня даже ружьё не забрал, расспросил только о бандюках, которые на Николку наезжали.

— И что ты ему сказал?

— Правду сказал, дядя Слава. А что ещё говорить в такой ситуации?

— Так кто этих людей застрелил, в конце концов?

— Я. Только это не люди, а опасные твари, даже не ядовитые, а заразные. Тюрк-баши у меня врагами были, но их я за людей считаю. С ними договориться можно, и помириться, и руку пожать. А это — заразная плесень. С ними только огнём. Я и майору так сказал.

— И он тебя отпустил?

— Как видишь, никуда он меня не отпустил. А что ружьё оставил, так ведь он не дурак, понимает, что в своих я стрелять не стану. Хорошее ружьё, жалко было бы бросать.

Они вышли в коридор. Никита на минуту скрылся в соседней комнате. Горислав Борисович покорно ждал. Хотелось спать и совершенно не хотелось бродить по коридору. Сдался бы он завтра майору, как пить дать, сдался бы.

Никита появился с прежним мешком на спине и ружьём, которому нашлось место за плечом, рядом с сидором. На поясе висела фляга. Всё ладно и подходяще. Ряженого Никита ничуть не напоминал, даже ремень и хромовые сапоги, купленные в военторге, не выдавали человека иных времён. Просто молодой мужик из богатой семьи, мельник или коннозаводчик собрался прохладиться охотой. Горислав Борисович рядом с ним смотрелся жалко и нелепо.

Никита отвинтил колпачок фляги, налил в него немного мутноватой жидкости.

— Что, дядя Слава, на посошок?

— Самогон? — спросил Горислав Борисович, принюхиваясь к сивушному запаху.

— Это монополька. Сто тридцать лет назад куплена. Такой она была, покуда Менделеев казённых заводчиков консультировать не начал.

— Не… я такого пить не стану.

— А мне — нужно. Экое заклятие ты на всех нас наложил…

Никита выплеснул водку в рот, скривился:

— И как её только беспартийные пьют? — потом подхватил Горислава Борисовича под локоть, направился в сторону туалета. На шаг не доходя, развернулся ко входной двери.

— А что, приговорка про беспартийных ещё жива? — спросил Горислав Борисович.

— Куда она денется? Правящая партия у нас теперь другая, а суть у неё та же самая, если не гаже. Поневоле начнёшь нашему майору сочувствовать, чтобы всей этой срамоты и в заводе не было. Скоро все партийные анекдоты под медвежью тематику переделаны будут, а покуда там по старой памяти коммунисты фигурируют. Шурке в роддоме историю рассказывали — говорят, взаправду было. Женщины при родах кричат всякое, чаще, что никогда больше с мужиком в постель не лягут. Но иная такое завопит, что акушерки потом друг дружке пересказывают. У роженицы схватки идут, а она кричит: «Вася, как ты мог? Ты же коммунист, Вася!»

Горислав Борисович понимал, что пустыми разговорами Никита старается отвлечь его от сиюминутных мыслей, чтобы легче было выйти на туманную тропу. Только удастся ли выбраться туда из тесного коридорчика? Семь шагов, разворот, ещё семь шагов… С детства Горислав Борисович ненавидел качели, карусели и прочие аттракционы. Родители усаживали его на деревянную, аляповато разрисованную лошадку, и немедленно начинала кружиться голова, к горлу подступала тошнота. А он почему-то не решался сказать, что карусель не доставляет ему ни малейшего удовольствия. Хождение по коридору очень напоминало карусель, и спасибо, что Никита хоть немного отвлекает его беседой.

— …Шурке с малышом одной трудно пришлось бы, а всей семьёй поставим мальца на ноги и не заметим. Но вообще, мне её Серёжа с самого начала был подозрителен. Если человек вместо «здрасте» первым делом заявляет, что он православный христианин, скорей всего это означает, что и человек он с гнильцой, и христианин фиговый. Кто взаправду верует, крест на груди под рубахой носит, на всеобщее обозрение не выпячивает. А Шурка связалась с ним, что с фальшивой монетой. И чего этому Серёже с ней не жилось? Сестрёнка у меня добрая, ласковая и на морду ничего задалась. Опять же, работящая… отец смеялся, что дома у них такой уют был — без тапочек страшно ступить, а он под конец по этому уюту сапогами прошёлся. И зарабатывала она лучше своего Серёжи. Какого рожна ему было нужно? Увидал козёл драный подол и помчался хвост задравши. А Шура теперь ни вдова, ни солдатка, ни мужняя жена — болтается как цветок в проруби. Боюсь, как бы она от таких настроений в монастырь не намылилась…

Горислав Борисович закрыл глаза, доверившись направляющей Никитиной руке. Семь шагов — поворот… семь шагов — поворот… можно ли куда дойти таким образом?

— Я теперь Шурке буду внушать, что будущее у нас изменится и, значит, её Серёжа вовсе не родится. Нет такого, не было и не будет никогда. Глядишь, потаскает баба вдовье платье да и отыщет себе хорошего человека. А то так и просидит век в разводках. Для неё это прозвище хуже шлюхи. Отец-то в бабьи дела не вмешивается, для него главное, что внучок при нём, Митрошка — свет в окошке. Мать только вздыхать да жалеть может. Значит, Шурку мне в разум приводить…

…семь шагов — поворот… Горислав Борисович сбился со счёта… в какую сторону они сейчас идут?.. к выходу из коттеджа или к сортиру?.. Семь шагов — поворот… Будь сейчас рядом майорский возница, он бы подсказал, что французский глагол sortir означает «выходить». Два выхода перед ними, и оба сортирные. Семь шагов — поворот…

— Опять же, Миколка, — рассуждал Никита, легко разворачивая Горислава Борисовича в сторону очередного выхода. — Как-нибудь потом я расскажу, что он учудил, а пока ясно одно: глаз да глаз за парнем нужен. Ну да ничего, он у меня теперь по струнке ходить будет, я, когда надо, могу авторитетней майора рявкнуть. Так что с какой стороны ни посмотри, нужно мне побыстрей к своим воротаться. Лето у нас, как ни крути, уйдёт, чтобы на новое место переехать. В Княжеве или Ефимкове поселяться, что гвоздь в сухостойное дерево вбивать. Так что насчёт Шушенского я не шутил. Выберем место, землю разработаем. Между прочим, заметь, кое-что из майорской программы в жизнь проводить станем. Переселенцам, а их в девяностых годах немало будет, от нас какая-никакая, но помощь. Ведь это у нас с собой денег на несколько лет аккуратной жизни, а другие с места не сами снимаются, их жизнь срывает в чём мать родила. Опять же, ссыльнопоселенцы… мне этим людям много есть чего сказать, так что не они меня грамоте учить будут, а я их. А то мне покою мысль не даёт, что лет через пятьдесят какой-нибудь нетрезвый Шапшников явится раскулачивать Митрошкино хозяйство.

— Чтобы такое предупредить, нужно всю майорскую программу в жизнь провести, — отозвался Горислав Борисович.

— Не обязательно. Мне империя не нужна, национальный вопрос меня не колышет. Вот смотри, у меня в Туркмении в том самом семьдесят седьмом году побратим живёт: пастух Караджа. Что же, я его русифицировать начну? А старого Курбандурды брошу доживать в качестве реликта? Нет, пусть живут, как жили, величию России добрые соседи не помеха. А в остальном историю с накатанного пути сковырнуть не трудно. В октябре восемьдесят восьмого года съезжу в Харьков и устрою небольшую диверсию на железной дороге за день до прохода царского поезда. Без жертв, но с разрушениями. Думаешь, не смогу? Смогу, этому меня хорошо обучили. Значит, царский поезд будет задержан, а потом поедет осторожно и в катастрофу не попадёт, почки Александр Третий не повредит и, при всём его пьянстве, здоровья ему хватит лет на пятнадцать-двадцать сверх того, что историей отпущено. Государь из Миротворца прескверный, но всё же он потолковей своего святого сыночка и революции в пятом году не допустит. Так что жить мы будем в полном неведении грядущей истории. А то в детерминированном мире жить неохота, человек рождён свободным, а предопределение — то же рабство. И неважно, божье предопределение или майорское, они, как говорил товарищ Сталин, «оба хуже». Впрочем, в божье предопределение я не верю, а майорского — не допущу. Но ты не думай, я тебя от майора вытащил не поэтому. Просто за двадцать лет ты нам родным сделался. Отец тебя уважает, мама жалеет. Первая крынка молока у неё всегда для тебя…

— Ой, лучше бы не напоминал!.. Ведь из-за этого молока всё и началось. Такая мелочь, перед самим собой стыдно, а как жизнь перекорёжила! И добро бы только мне…

— Брось, дядя Слава! Стыдно, у кого видно, а тут ничего зазорного нет. Всякое великое дело, если к нему как следует присмотреться, начиналось с какой-нибудь неприметной мелочи, частенько смешной и глупой. Не помню, кто сказал: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…» Так это не только про стихи, а про всё, что есть в жизни настоящего.

— Ахматова это сказала, — механически ответил Горислав Борисович, поражённый простой догадкой. Ведь сколько лет он мучился, стараясь понять, почему именно у него прорезался необычный дар, позволявший проникать в иные эпохи. Майор как-то назвал туманную тропу червоточиной во времени, и Горислав Борисович едва ли не с презрением сравнивал себя с червяком. Майор, так наверное, держал его за червяка, которого можно насадить на крючок, чтобы поймать большую рыбу. Приборы какие-то с собой потащил, мечтая научиться ходить по времени без ненадёжного помощника, но время его не пускало, несмотря на всю майорскую мощь. А надо было всего-навсего не лелеять никаких великих планов, не мечтать о большом, и тогда тебя пропустят не заметив. Ведь недаром всё сущее — и пространство, и время — называется материей, во всяком случае время очень напоминает туго натянутую парусину. Попробуй пробить её кулаком — руку вывихнешь, вот и весь результат. Зато тонкая игла безвредно скользит туда-обратно, не чувствуя никакой преграды. Не только желать надо изо всей мочи, но и мечта должна оказаться мизерной, чтобы без микроскопа не разглядеть. Лишь такой человек может стать проводником, брести через эпохи, ведомый мечтой о кружке молока и морошковом болоте. Так и случилось с ним. А следом, словно нить за иголкой, проскользили в грядущее Савостины. Но даже они держались в двадцать первом веке лишь благодаря ещё одной мечте Горислава Борисовича — о непьющих соседях.

«Мечта бескрылая, приземлённая» — где-то Горислав Борисович о таком читал. Посмотреть свысока — объект, достойный насмешки и презрения, а она вот на какие дела способна! Вслед за иголкой — ниточка, за ниткой — бечёвочка, за бечёвкой — канат… И пошло мироздание трещать по всем швам! Таков был план майора. Если, как пишут популяризаторы, вселенная лишь подобие пузыря, раздутого в иных измерениях, то от подобных игр пузыри лопаются. Правильно сказал Никита: «Мне менять историю можно, а вам — нельзя». Майор со своим отрядом — как тот канат, что пытаются протащить сквозь игольное ушко. Но если игле удастся ускользнуть, пустым канатом материю не проколешь, никаких сил не хватит.

Случилось так, что за двадцать лет жизни вне времени появился человек, сродный двум эпохам. И теперь выбирать ему. Не шататься туда-сюда, а раз и навсегда выбрать точку отсчёта, с которой начнёт твориться настоящая история. Никита свой выбор сделал, и не в майорских силах ему помешать. Если, конечно, из проклятого коридора найдётся не сортирный выход.

…семь шагов — поворот…

— Пожалуй, ты прав, — сказал Горислав Борисович. — С молока всё и должно начинаться, эту истину любой младенец подтвердит.

— Точно… Я бы сейчас и сам молочка выпил. Придём домой — целую крынку опростаю. У мамы для нас наверняка оставлено.

— На ужин огурец был, — напомнил Горислав Борисович. — Пронесёт, что корову со свежей травы.

— Меня не пронесёт. У меня желудок лужёный, я ем всё, что не приколочено. А что приколочено, сперва отрываю, а потом ем с гвоздями вместе.

— Это поначалу. Я в молодости тоже хорошим проглотом был, — Горислав Борисович не договорил, осознав вдруг, что они слишком долго идут по прямой, коридор давно должен кончиться, но двери на пути не повстречалось.

Горислав Борисович осторожно приоткрыл глаза. Густой туман заливал всё окрест, не дозволяя видеть. Но и без того ясно, что никакой преграды нет на сотню лет в любую сторону. Вновь их выручило воспоминание о крынке парного молока, которую приберегает заботливая Феоктиста.

— Вот и выбрались, — довольно сказал Никита. — Теперь нас не остановишь, сами себе хозяева.

Он помолчал и добавил негромко:

— Одного только боюсь, а вдруг майору так же сильно захочется ломать историю, как тебе хотелось молочка?

— Хотеть — не вредно. Но ему это не поможет, — сказал Горислав Борисович и улыбнулся, как человек, знающий тайну.