Россия за облаком Логинов Святослав
Потом над самым ухом треснуло, и Никанор Павлович вдруг развернулся и, цепляясь за Николку, начал оползать на землю. Он смотрел красным выпученным глазом, а второго глаза у него не было, там кровавилась глубокая яма, живо напоминающая о разделке телячьей туши после Покрова.
Николка заверещал, стараясь оттолкнуть так дико преобразившегося Никанора Павловича.
— Падай, дурак! — словно гром небесный грянул незнакомый голос, и Николка послушно повалился на бок, благо что ноги не держали.
Неподалёку звонким тракторным звуком застучал автомат.
— Бросай оружие и выходи, или я твоего щенка пришибу! — проревел другой голос.
У Николки не было щенка и не было оружия, поэтому он остался лежать, словно происходящее не имело к нему никакого отношения.
— Микола, ничком лежи, сейчас бензобак рванёт!
«Как в кино… — повторял про себя Николка. — Как в киношке…»
Снова затрещал автомат, и в ответ с полусекундным промежутком хлопнули два ружейных выстрела.
Долго, очень долго ничего не происходило, потом совсем рядом послышалось:
— Лежишь? Молодец. Теперь можешь вставать.
Николка повернул голову и встретил немигающий взгляд Никанора Павловича. Выбитым глазом Никанор ткнулся в землю, но уцелевший смотрел так пронзительно, что Николка, подвывая, принялся отползать, пятясь раком, пока не наткнулся на что-то мягкое. Там, раскинув плащ словно крылья подбитого Бэтмена, лежал телохранитель. Вид у него был как раз такой, какой должен быть у человека, которому картечью снесло полголовы. Автомат валялся рядом и, как назло, был повёрнут в сторону Николки.
Николка всхрюкнул, не зная, куда на этот раз пятиться.
— Так и будешь ползать взад-пятки? — сильная рука ухватила Николку за шиворот, встряхнула, заставила подняться с колен. Николка наконец взглянул осмысленным взором и увидал Никиту. В одной руке у брата было ружьё, другой он держал Николку за шкирятник.
— Что, герой, это и есть твои Главный с Экспертом?
Николка судорожно кивнул.
Никита подобрал автомат, подошёл к машине, кинул оружие внутрь, затем швырнул туда же второй автомат, валявшийся у самой машины.
— Иди сюда, помогай!
Николка подошёл на трясущихся ногах. Возле машины ничком лежал ещё один убитый. Никита рывком перевернул его.
— Знаешь этого?
— Н-нет… первый раз вижу.
— Зато я его прежде видал. Бери за ноги и давай его на заднее сиденье.
— Я не могу!
— А ты — через не могу. Не одному же мне их таскать.
Вдвоём запихнули труп калтамана в машину, вернулись к другим телам.
— Это, что ли, Главный? — спросил Никита, указав на Никанора Павловича.
Никола кивнул.
— А это, значит, Эксперт?
— Нет. Эксперта тут нету. Это, наверное, телохранитель, хотя в прошлый раз телохранитель был другой.
— Хреновый он телохранитель. Наверное, твой Главный настоящего телохранителя дома оставил, а сам поехал с бандюками. Если бы этот дуралей автомат не показал, я бы так сразу стрельбу не начал. Давай, потащили, пока никто из дачников не пришёл поглядеть, что тут за шум.
— А потом их куда? — спросил Николка, загружая Никанора Павовича поверх Рашид-бека.
— По принадлежности, — зло ответил Никита. — Пошевеливайся, а говорить будем потом.
Через три минуты берег был прибран, и кровь затёрли ногами, чтобы не сразу видно.
— Куда мы теперь?
— На Кудыкину гору. Садись.
Косясь на страшный груз на заднем сиденье, Николка уселся рядом с братом. Покачиваясь на ухабах, «Лада» поехала по бездорожью и вскоре остановилась на берегу, чуть ниже того места, где рыбачил Никола. Место это было хорошо известно деревенским и называлось Мельничным омутом.
Была ли там когда-нибудь мельница — бог весть. Сто сорок лет назад омут точно так же назывался Мельничным, но и тогда никаких следов мельницы на нём не было.
Никита высадил Николку из машины, распахнул дверцу со своей стороны. Взвыл мотор, «Лада», обвалив край берега, описала в воздухе дугу и тяжело ухнула в воду. Никита, выпрыгнувший в последнюю секунду, откатился в сторону.
— Ух ты! — сказал Николка. — Здрово!
— Ты не ухай, — осадил его Никита. — Рано радуешься. Давай-ка рассказывай, герой, во что ты нас всех втравил.
* * *
Встреча со следовательшей расстроила Платона чрезвычайно. Сколько он ни твердил, что прибил Серёжку в сердцах, мадам Гурдинина талдычила своё, о злостном хулиганстве и надругательстве над женщиной. Грозилась, что за такие вещи пять лет строгой тюрьмы положено. Этого Платон никак не мог понять. Ежели эта самая Андреева шлюха, то над шлюхами надругательства не бывает. А ежели она честная женщина, то что в чужом доме под женатым мужиком делала? А если Серёжка её обманул, сказавши, что не женат, то, значит, он и надругался, его и судите. Только ведь бабы — народ дурной, им не объяснишь. Платон даже подумал, что, может, следовательша сама гулящая, вот за товарку и заступается. А уж в бумаге Гурдинина понаписала такого, что выходило, будто Платона и повесить мало.
На этот раз Платон бумагу прочёл со вниманием, внизу написал: «Не согласен», — и расписался.
Что шуму было, господи помилуй! Платон уж и понимать перестал, где тут новое хулиганство. Оказывается, дурной бабе не понравилось, что он с ером расписался: «Савостинъ». А что делать, если в паспорте такая подпись? Паспорт-то когда получен… Платон в ту пору ещё не знал, что ер в конце слова отменён.
Обошлось. Начальница обозвала Платона выпендрёжником и отпустила душу на покаяние. А любопытственно было бы спросить, выпендрёжником человека назвать — это надругательство али нет?
Назад ехал печальный. Баба — дура, а всё одно — начальство. Пять лет каторги — не шутка. А хоть бы и меньше, всё одно невелика сладость.
В Блиново Платона не встретили, так что в Ефимки пришлось шагать пешком, что тоже не прибавило радости. Под такое настроение хорошо вертаться в город, смертным боем бить виновника бед, а там — хоть на плаху. Но ведь в суд тащат не столько из-за Серёжки, сколько за бабу, которую он и не прибил нискокочко. И здесь стервец Серёга выкрутился!
Дома Платона встретил Мамаев разгром. Николка с паяльной лампой палил во дворе заколотую свинью. Шурка пропаривала бочку под солонину, хотя никто не заготавливает солонину посреди лета. Никита с матерью разбирали и упаковывали домашние вещи, которых немало скопилось за двадцать лет.
— Это что такое? — ошарашенно спросил глава семьи.
— Беда, Паля, — ответила Фектя. — Уезжать нам надо. Ты уж прости, без тебя собираться начали…
Уже глухой ночью сидели в разорённой избе, пили чай.
— Да, Миколка, — говорил Платон, — подгадил ты нам изрядно. В самую пору угадал. Как же тебя угораздило с разбойниками связаться?
— Я ж не знал, что они разбойники…
— И в милицию не пожалуешься, раз сам под судом.
— В милицию нам ни при каком раскладе нельзя, — напомнил Никита. — Они ведь тоже спросят, откуда он иконы брал.
— А может, нам вообще ничего не надо делать? — спросил Николка. — Бандитов ты перестрелял, милиция про это дело ничего не знает, вот мы и останемся в стороне.
— Дурак ты, Никола, и уши холодные. Думаешь, машину утопили — и концы в воду? Эти концы из омута достать — пара пустых. Стрельба была — глухой услышит. Наверняка участковому об этом уже известно. А бандиты не сегодня-завтра приедут выяснять, куда их люди пропали. Этих мне тоже отстреливать прикажешь?
— А здорово ты их: бах!.. бах!.. — и готово.
— Ага, два удара — восемь дыр. В людей стрелять ничего здорового нет, даже если это бандиты. А что я с ними в два дуплета покончил, это тебе показалось. Ты, должно быть, сомлел и не помнишь. Двоих я сразу пристрелил, а с Рашид-беком перестрелка была — будь здоров. Хорошо я додумался крикнуть будто бы тебе, что сейчас у машины бензобак рванёт. Он не знал, что у меня, кроме картечи, ничего нет, и начал менять позицию. На этом я его и подловил. Но он и раненый ещё отстреливался.
— Ты ему про Туркмению напомнил? — спросила Шура, — про товарищей своих?
— Нет, конечно. Такое только в кинофильмах делается, в плохих и американских. Мне некогда было красивые слова кричать. Пристрелил — и тьфу на него. Но теперь оставаться здесь ни мне, ни Кольке нельзя. Или милиция допечёт, или бандюки. Выбирай, что приятнее.
— Да и мне тут оставаться неохота, — угрюмо проговорил Платон.
— И мне, — тихонько сказала Шура. — Я знаю, Сергей грозился, что, если я в суде показания давать стану, он у меня Митрошку отберёт.
— Обломится, — успокоил Никита. — Нет такого закона.
— Я знаю, но всё равно страшно. Лучше уедемте отсюда.
— Мне тут житьё с самого начала не приглянулось, — подала голос Фектя.
— Чудные люди, — усмехнулся Платон. — Сперва поросёнка закололи, телегу нагрузили, а потом стали решать, уезжать им или малость погодить. Нет уж, снявши голову по волосам не плачут. Давайте спать ложиться, завтра до света вставать.
— Постойте, — всполошилась Фектя. — А как же Горислав Борисович? Он ведь в городе и не знает ничего…
— Что Горислав Борисович?.. — переспросил Никита. — Без нас его никто не тронет, ведь о нём, кроме нас, и вправду не знает никто. Так что он продолжит жить, как жил. Только с молоком будет швах, и не одному ему, а всей деревне.
* * *
Выезжали ранним утром, когда балованные дачники ещё спят. А всегдашних жителей в деревне Ефимки оставалось теперь пять человек: на том конце пережившая мужа Галя Березина и старики Храбровы, а на этом — бабка Нина Сергеева и племянница тётки Анны, переехавшая сюда семь лет назад. Все остальные дома, что покуда не повалились, скуплены дачниками. Теперь дачникам придётся нанимать сторожа, чтобы зимами берёг занесённую снегом деревеньку. И молоко станут покупать в автолавке, как давно уже делают в других деревнях.
Воз нагрузили чудовищный, Сказке еле сволочить. Люди пойдут пешком, а в Ефимкове поклажу придётся облегчать или докупать ещё одну лошадь. На возу ехала лишь кошка Дымка. Почуяла, серая, что хозяева навсегда уезжают, примчалась и улеглась поверх воза. И рука согнать ни у кого не поднялась.
Всё собрано, пора ехать. И есть для того верный способ: зарок, наложенный непьющим Гориславом Борисовичем.
В хорошем хозяйстве всё имеется. Случись, захворает кто — компрессы делать надо? А мухомор против прострела на чём настаивать? Платон достал початую бутылку крепчайшего самогона, купленного когда-то у Храбровых, разлил мутную влагу по кружкам.
Шурка, в жизни не пробовавшая спиртного, осторожно понюхала.
— Это пить надо?
— Надо.
— И Митрошке давать?
— Нет, Митрошка ещё не сам по себе, он покуда при матери. Ты его на руках понесёшь.
— Эх, — сказал Платон. — Хорошо жили, да не прижились.
Не морщась, сглотнул первач. Скомандовал остальным:
— Пейте, и в путь пора.
— Поехали!
Глава 6
Свою питерскую квартиру Горислав Борисович не любил. С городской жизнью у него были связаны самые неприятные воспоминания. Однокомнатная кооеративная нора на первом этаже панельного здания домом называться не могла, но зато накрепко сковала давно почужевших людей: самого Горислава Борисовича и его супругу. Куплена квартира была ещё в шестидесятые молодыми в ту пору специалистами. «Комната восемь метров — чем не семейный дом?» — стишки Асадова сыграли не последнюю роль в решении покупать квартиру, ведь там комната была ажно целых четырнадцать метров. Да ещё и кухня — по тем временам это и впрямь выглядело семейным домом.
По настоятельной просьбе молодой пары свадебные подарки родственники не покупали, а выдавали деньгами. В результате Горислав и Инга поднатужились и осилили первый взнос. А потом были пятнадцать лет каторги, когда каждая копейка на счету, потому что половина нищенских инженерских зарплат уходит на квартплату. Уравнение простое: берём отношение квартплата/зарплата — плата немедленно сокращается и остаётся квазар, пишущийся через косую чёрточку: «кварт/зар». А на квазарах, как известно, жизни нет, даже если затесались в середину лишние буквы и косые чёрточки. В особенности это верно, когда величина полученного отношения близка к единице. А у Горислава и Инги она была очень к этой единице близка.
Примерно через год после покупки оба поняли, что, кроме общей жилплощади, их ничто не связывает, но оказалось, что однокомнатный шалаш, в котором не получилось рая, совершенно невозможно разменять на что-либо, напоминающее жильё. Так и жили вместе целых двадцать лет и даже спали друг с другом, поскольку для второй кровати места не оставалось.
Хорошо ещё, что у них не было детей. Или, напротив, плохо. Случается, рождение ребёнка пробуждает в супругах остывшие чувства. «Стерпится — слюбится» — так говорят только о семьях, в которых появляются дети. Квартира порой заставляет терпеть, но никогда не может заставить полюбить.
Частенько в мыслях своих Горислав Борисович, «не взяв ни рубля, ни рубахи», уходил во тьму неизвестности, оставив несостоявшийся рай супруге. А когда с деньгами стало чуть полегче (добавили двадцать рублей из директорского фонда, а по прошествии пятнадцати лет квартплата стала на самую каплю, но меньше), купил домик в деревне Ефимки, на Новгородчине, в трёхстах пятидесяти километрах от Ленинграда. Купил, представляя, как уедет в деревню навсегда, а жена пускай остаётся в городе, живёт в своё удовольствие в отдельной квартире.
В ту эпоху деревенские дома дозволялось покупать или строить лишь постоянным жителям. Местные советы боялись наплыва дачников и оформляли покупку только при условии прописки на новом месте. Причём кроме прописки требовали оформление на работу в колхоз или совхоз. Последнее совершенно незаконно, но в нашей стране власть, как все знают, выше закона и ворочает им, что дышлом, насмерть ушибая неугодных.
Впрочем, закон обладает свойствами не только дышла, но и столба, так что обойти его Горислав Борисович сумел. Деньги за дом были переданы с глазу на глаз, а официально хозяйка, которую взрослые дети увозили к себе, выдала Гориславу Борисовичу доверенность на распоряжение домом и экземпляр завещания, по которому дом после её смерти отходил всё тому же Гориславу Борисовичу.
Конечно, такая схема открывала обширные возможности для мошенничества, но на практике обманы случались редко. Там, где главным нарушителем закона является государство, мелкие нарушители вынуждены быть честными по отношению друг к другу. Во всяком случае, через пару лет Горислав Борисович стал полноправным владельцем деревенского дома, который ему не дозволялось купить.
Разумеется, навсегда переезжать в деревню Горислав Борисович не стал, проводя на природе только месяц отпуска, хотя продолжал мечтать, как уйдёт, оставив супруге всё.
Потом случилось то, о чём Горислав Борисович очень не любил вспоминать. У него умерла тёща. Она тоже жила в однокомнатной живопырке и даже не в панельном доме, а в крупноблочной хрущобе. Жила одна, чему Горислав Борисович втайне завидовал. Выйдя на пенсию, тёща сумела очень быстро оформить инвалидность, после чего Инга прописалась у матери, якобы для того, чтобы ухаживать за немощной родственницей. Никакой заботы немощной родственнице в ту пору не требовалось, её сил и энергии хватало на троих, но это был единственный способ сохранить жильё в семье, не дать ему уплыть в резервный фонд государства. Сколько фиктивных разводов и иных семейных перетрясок советской поры объяснялось этой простой причиной! Однако время шло, силы и энергия иссякали, и к началу восьмидесятых тёща, оплаканная немногими родственниками и многочисленными приятельницами, отправилась на Шафировский проспект, в крематорий.
Поначалу Горислав Борисович и Инга ни о чём таком не думали. Стерпевшаяся пара обсуждала варианты обмена (две однокомнатные хрущобки случалось менять на трёхкомнатную в панельном доме), думали сдавать освободившуюся площадь, непременно девочкам-студенткам, которые не станут портить ни обои, ни мебель… Но в любом случае сначала квартиру следовало привести в порядок. Инга отправилась в Ульянку разбирать завалы материного барахла, а потом как-то само собой получилось, что она переехала туда совсем, оставив «всё» Гориславу Борисовичу.
Так обычно и бывает: один мечтает, а другой — делает.
Поступок супруги, которая даже не посчитала нужным развестись, больно ударил по мужскому самолюбию Горислава Борисовича, и он ещё сильнее невзлюбил городскую квартиру, в которой теперь был полновластным хозяином.
Когда стряслась перестройка, различия в характерах бывших супругов проявились особенно ярко. Инга прекратила инженерствовать и сновала в Польшу и обратно, перевозя кучи всевозможного шмотья. Несколько раз она появлялась у Горислава Борисовича, предлагая ему принять участие в каком-нибудь безумном проекте, от чего бывший муж с ужасом отказывался. Сам Горислав Борисович выбрал иную тактику поведения. Он старался не заработать побольше, а сэкономить, где только можно. Предпочитал штопать прохудившиеся носки, но не покупать новые.
Родное предприятие Горислава Борисовича очень быстро стало лихорадить. Зарплату предлагали готовой продукцией, а кому они нужны — цветастые мадаполамовые платки? Это капроновые носочки быстро стаптываются, и штопать их до бесконечности нельзя. А головной платок, ежели стирать аккуратно, можно двадцать лет таскать. Так что не покупали готовую продукцию ни в городе, ни в деревне.
И всё же выход отыскался. Горислав Борисович договорился с руководством фабрики, что полгода он будет в отпуске за свой счёт, но зато остальные полгода платить ему будут деньгами, а не продукцией.
Безработные месяцы — с мая по октябрь — Горислав Борисович проводил в Ефимках, а пустующую квартиру сдавал девочкам-абитуриенткам, приехавшим поступать в самый престижный вуз города — финансово-экономический. Таким образом, в деньгах Горислав Борисович ничего не потерял, а в здоровом образе жизни даже выиграл.
Горислав Борисович сыздетства любил ходить в лес, желательно за ягодами. Теперь он превратил бывшую слабость в статью дохода, собирая ягод больше, чем нужно одному, а потом торговал, стоя возле универсама, клюквой, брусникой и вареньями, закатанными по пол-литровым банкам: черничным, голубичным и морошковым. Варенье Горислав Борисович делал сам, это у него всегда хорошо получалось, в то время как Инга и ягоды собирать не любила, и варенье варить отказывалась, предпочитая покупные конфеты, желательно — шоколадные. Продавец из Горислава Борисовича был аховый, так что и доход от ягодной торговли оказывался невелик, но всё не из дома, а в дом. Курочка по зёрнышку клюёт…
Огород в Ефимках, прежде номинальный, Горислав Борисович расширил и привёл в порядок. Он бросил сажать салатики и петрушку, обратившись к основательным культурам и, бывало, высчитывал, сколько им сэкономлено на свёкле, кабачках и луке. Луком и чесноком экономный дачник снабжал себя на весь год, моркови и свёклы хватало до февраля, а картошки всего на месяц. Можно было бы нарастить и больше, но билеты на поезд непрерывно дорожали, возить картошку в город стало невыгодно.
Зато деревенское молоко было дешёвым и вкусным. Городские сливки ему в подмётки не годились, так что, покуда Храбровы корову не сдали, Горислав Борисович был своей жизнью вполне доволен.
Начав ходить в прошлое, Горислав Борисович не слишком задумывался, как это у него получается. Подобно большинству мечтательных натур, реальную жизнь он воспринимал как данность, не затрудняясь тайнами бытия. Он ходил по туманной тропе легко и безотчётно, как птица летит на старые гнездовья и рыба плывёт в нерестовую речку. Неосознанным чутьём он понимал, что цель должна быть ясна и конкретна: дойти туда, где люди с коровой мечтают о вольных сенокосах, отыскать пропавшего Никитку, съездить с Савостиными в гости к куму. Точно так же знал, что врать на тропе не стоит ни себе, ни другим. Лживые словеса плетёшь, ноги тоже заплетаются и выводят на лживую дорожку. Отчего так происходит? — Да не всё ли равно! Про пьяное заклятие Горислав Борисович сказал, не думая, но с полной убеждённостью. Так оно и вышло. Его тропа, ему и правила устанавливать.
Зато сманить на тропу людей, окопавшихся в своём времени, оказалось непросто. Богатый никуда не поедет, зачем ему? — от добра добра не ищут. Бедного да работящего ещё не вдруг и найдёшь, и потом, как ему на новом месте обустраиваться, если он бедный? Дом ему по переезде обещал — купи. Теперь дом купить не проблема, хоть всю деревню скупай, а на какие шиши? Тут-то и пригодились Гориславу Борисовичу навыки торговли брусникой и лежалый запас мадаполамовых платков. Несколько платков Горислав Борисович захватил с собой и вытащил их на рынке в уездном городке. Результат превзошёл все ожидания: аляповатый рисунок и старомодное плетение в девятнадцатом веке оказались неимоверным новшеством, местные модницы рвали небывалые платки из рук. В скором времени Гориславу Борисовичу пришлось пополнять на фабрике запас прежде неходового товара. Принесённые в прошлое платки он начал сбывать оптом офеням и коробейникам. Плату получал мелким серебром, предпочитая монеты прошлых царствований. Выручку сбывал через магазин «Искатель», что на Фонтанке, неподалёку от Невского проспекта. Среди серебряных монет девятнадцатого века раритетов немного, но и простой двугривенный стоит денег, уже потому, что сделан не из никеля, а из серебра.
Иной раз ему думалось, что он, как и бывшая жена, тоже стал челноком, только снуёт не в пространстве, а во времени, но эту мысль он отбрасывал, недовольно тряся головой.
Выйдя на пенсию, что он сделал при первой же возможности, Горислав Борисович бизнес свой прекратил, да и в городе почти перестал появляться. Прежде город привлекал его возможностью сходить на оперетту в «Театр Комедии», что на Невском, да иногда, престижа ради, в Мариинку, но теперь билеты в театр такие, что не подступишься, так что любить оперное пение приходилось в основном по радио. А зачем ещё этот город нужен? — дымом дышать?.. Или ожидать, что подвыпившая пацанва в собственном твоём подъезде отоварит тебя арматуриной по затылку? Нет уж, жить нужно в единении с природой.
Всё своё одиночество и ненужность Горислав Борисович компенсировал отношением к семейству Савостиных. Как ни верти, а это он сорвал их с насиженного места и привёл в суматошную жизнь постсоветской России. Без него Савостины, скорей всего, бесследно сгинули бы, подобно тысячам семей бывших крепостных, не ко времени получивших свободу. Так всегда бывает: реформы нужны, но кто-то оказывается к ним не готов, и гибнет, хлебнув воспетого поэтами свежего ветра свободы. А он их спас и теперь отвечает за них перед собственной совестью. Мы всегда в ответе за тех, кому хоть однажды помогли. Приручать не обязательно, главное, что приручены мы.
Горислав Борисович учил читать Шурку и Микитку, тетешкал новорожденного Миколку… Даже школьные ранцы и азбуки для старшеньких никакое не гороно выдало, а купил Горислав Борисович за свои кровные. Так, не побывав отцом, он попал прямиком в деды, хотя младшие Савостины звали его дядей.
На что ни взгляни, всё держало в деревне и отвращало от города. Однако любить не люби, да почаще взглядывай. Приходилось жить и в городской квартире, иной раз — неделями. Обычно такое случалось зимой, но тут позвонили городские соседи и пожаловались, что очередные абитуриентки, которым на лето была сдана квартира, оказались никакими не абитуриентками, а натуральными шлюхами. Круглые сутки за стеной музыка, шум, лестница завалена бутылками, постоянно толкутся мужчины черноволосой национальности… короче — притон.
Горислав Борисович бросил всё и примчался в город.
Квартира встретила его застарелой табачной вонью. А ведь непременным условием было не курить в помещении… Незнакомая Гориславу Борисовичу в хлам пьяная девица совершенно не абитуриентского возраста сидела на кухне и пыталась пить чай. Из комнаты сквозь закрытую дверь ломились вопли магнитофона, громкий хохот и взвизги. Вступительный экзамен был в разгаре.
— Что здесь происходит? — риторически вопросил Горислав Борисович.
— Ты хто?.. — перегарно выдохнула дива.
— Я хозяин, и я спрашиваю, что здесь происходит!
— Пива хошь, хозяин?
Вряд ли в чайнике было пиво, но это несоответствие вполне вписывалось в происходящий абсурд.
— Где Юлия и эта… как её?.. Эмма…
— Там! — девица хихикнула и показала на дверь. — Хочешь посмотреть? Только осторожненько, а то Тимурчик тебе любопытные глазёнки вышибет.
— Безобразие! — возвысил голос Горислав Борисович. — Я сейчас вызову милицию!
— Тимурчик! — позвала пьяная. — Тут какой-то тип припёрся, милицию хочет звать!
За дверью что-то громко упало, магнитофон смолк на полутакте. Послышалась невнятная возня, затем дверь распахнулась и появился Тимурчик. Был он невысок, коренаст и кривоног. Из одежды на нём имелись только белые трусики, а всё остальное от горла до трусов покрывала чёрная кучерявая шерсть. Почёсывая пузо, он приблизился к Гориславу Борисовичу.
— Тебе чего, дед?
— Я хозяин этой квартиры, — начал Горислав Борисович, — а вы тут устроили чёрт знает что…
— Слушай, дед, — прекратив почёсываться, перебил Тимурчик, — я тебя сюда не звал. Сдал квартиру? — и всё, ступай отсюда.
— Вы что себе позволяете?.. — вскипел Горислав Борисович.
— Ты, кажется, не расслышал. Я сказал: иди отсюда!
Он ухватил Горислава Борисовича за плечи и, не замечая вялого сопротивления, выставил на лестницу.
Уж там-то Горислав Борисович высказал всё, что думал. Только кто его слышал?
* * *
В районном отделении милиции дежурный лейтенант долго слушал сбивчивые жалобы Горислава Борисовича. Был лейтенант невысок, коренаст и черноволос. Только кривоногость определить не удавалось — мешал письменный стол. Но главное, что роднило дежурного с Тимурчиком, — масляное безразличие, плававшее в глазах.
— И что вы хотите? — спросил он наконец.
— Чтобы порядок навели.
— Порядок в квартире поддерживать — ваша обязанность. Они там что, дерутся? Раненые есть?
— Пока нет, но всё может быть.
— Вот когда будут, тогда и вызывайте участкового.
— Они там курят, пьют… шум, гам, посторонних полный дом!
— Курить не запрещено, а будут шуметь по ночам — будем штрафовать.
— Как вы их оштрафуете?
— Зачем — их? Вы ответственный, вас и будем штрафовать. Адресок у вас какой, не уточните?
Горислав Борисович понимал, что последний вопрос задан исключительно для того, чтобы надоедливый жалобщик испугался и, не назвав адреса, поскорей убрался вон. Но убираться Гориславу Борисовичу было некуда, и он упрямо продиктовал адрес.
— Так-так… — нехорошо оживился дежурный. — А ведь на вас у меня, кажется, ориентировочка была… Во, так и есть! Ну-тка, чего вы там натворили?
— Ничего я не натворил! Это эти творят, студентки недоделанные, а вы мер принимать не хотите!
— Это мы сейчас проверим, кто и что натворил. И меры примем…
Лейтенант споро набрал телефонный номер и уставным голосом доложил в трубку:
— Товарищ майор, Гнатюк беспокоит из тридцать шестого… Ваш фигурант у нас в отделении. Никак нет, не задерживали, сам явился. Он притон устроил в своей квартире для лиц кавказской национальности, а теперь сам же жаловаться вздумал. Что?.. Не понял… Не организовывал притона? Пострадавший?.. Так точно! Виноват, примем меры. Так точно, понял. Есть!
Он повесил трубку и посмотрел на Горислава Борисовича осмысленным взором.
— Простите, накладочка вышла. Район большой, ситуация криминогенная, ну и… перепутал вас тут с одним. Давайте так… вы сейчас напишите заявление в произвольной форме, но подробно: кому сдали квартиру, на каких условиях… ну и всё остальное. Тем временем наряд вернётся, они сейчас на вызове, и сразу же вместе с вами пойдёт и разберётся с вашим Хачиком.
— Тимурчиком, — поправил Горислав Борисович.
— И с Тимурчиком тоже разберётся.
Как счастлив был Горислав Борисович, как благодарен незнакомому майору! Неважно, что тебя только что обвиняли во всех смертных грехах и готовы были запереть в кутузку, милиция на то и существует, чтобы хватать невинных, главное, что всё идёт к благополучному концу.
Горислав Борисович получил два листа бумаги и шариковую ручку, примостился на краю свободного стола и с воодушевлением принялся живописать свои передряги. Особо упирал на то, что квартира сдана не диким образом, а через деканат уважаемого вуза, так что нет тут никакой нелепой случайности, но тщательно продуманный заговор. Сочинение ещё не было закончено, когда в кабинет дежурного стремительно вошёл мужчина лет сорока на вид. У него была густая каштановая борода и давно не стриженные волосы. Костюм цивильный, ничем не примечательный, но сидел он на хозяине так, что напоминал особую армейскую форму. Гражданские могут с непредставимым изяществом носить свои наряды, но только у военных проявляется некая высшая функциональность. Причём это касается только армейцев; милиционер, если весь его воинский стаж исчисляется двумя годами срочной службы, в отношении формы может быть полным разгильдяем.
— Здравствуйте, товарищ майор! — подскочил дежурный. Он кивнул на Горислава Борисовича и добавил: — Вот ваш фигурант.
«Почему он говорит: „Здравствуйте“, — а не „Здравия желаю“? — подумал Горислав Борисович, стараясь не признаваться самому себе, что его покоробило слово „фигурант“.
— Какой же он фигурант? — добродушно отмахнулся бородатый майор. — Фигуранты — это те, кому мы обвинения предъявляем. А тут у человека неприятности, ему помочь надо, а не фигурантом обзывать. Я, кстати, справки навёл по своим каналам… никакого притона там нет, ни ворья, ни террористов — просто чёрные отдыхают, обычные торговцы с рынка. Проститутки, конечно, толкутся, водки море разливанное, немножко анаши — только для себя, на сторону не продают. Так что ничего серьёзного, разогнать их — пара пустых. Прямо сейчас сходим и выставим их вон.
— Людей сколько дать? — деловито спросил дежурный.
— Дайте двоих патрульных для поднятия авторитета. А то вдруг этот Тимурчик тупой или обкурившийся до предела — что же мне его, калечить? А так — отправлю его к вам, и дело с концом.
— Хорошо, сейчас люди будут.
— Я вот о чём думаю, Гнатюк, — произнёс майор. — Почему я знаю, кто у человека квартиру отбирает, а вы этого не знаете?
— Работа у вас такая — всё знать, — с готовностью осклабился дежурный.
— А у вас — какая работа?
— У нас… — лейтенант сразу поскучнел, — у нас район большой, ситуация криминогенная…
— А у меня — Россия большая и ситуация тоже хреновая, однако верчусь, как видишь. Ладно, идти пора. Где твои люди?
* * *
Дверь оказалась заперта на собачку, открыть её своим ключом не удалось. Майор решительно вдавил кнопку звонка. Чуть приглушённая дверью бесконечная трель донеслась к ним. Через полминуты дверь открыл очень недовольный Тимурчик. Он и сейчас был гол до пояса, но успел натянуть джинсы. Сразу обозначившееся пузико свисало над брючным ремнём.
— Ты чего трезвонишь… — начал он, но осёкся, увидав стоящих позади милиционеров.
— Госбезопасность! — потом, вспоминая эту сцену, Горислав Борисович чётко знал, что немедленно после этого слова майор представился, сказал не только звание, но и фамилию, но она в то же мгновение вылетела из памяти, не оставив никаких ассоциаций. Зато до галлюцинаций зримо запомнилось движение майорской руки, демонстрирующей раскрытую красную книжицу с двуглавым орлом на обложке. Сначала — резкое движение вперёд, словно удар в лицо; рука останавливается слишком близко от глаз, так что невозможно ни прочесть, что там написано, ни разглядеть фотографии. И тут же красная книжка начинает движение вниз, так что человек, пытающийся понять, что ему предъявляют, невольно склоняет голову перед представителем власти. Он уже раздавлен и никакого сопротивления оказать не может.
Так представляются работники ФСБ, а до этого представлялись сотрудники КГБ, а возможно, и НКВД, если в те времена были красные книжицы. Кто знает, это неосознанная традиция или их специально учат?
Майор отодвинул опешившего Тимурчика, прошёл в квартиру. Дверь в комнату по-прежнему была прикрыта, а на кухне сидели ещё два восточных человека и играли в нарды.
Майор принюхался к дыму, пеленой висящему в воздухе, и приказал, ни к кому в особенности не обращаясь:
— Пять минут на сборы — и чтобы здесь никого не было!
— Слушай, командир, — заторопился Тимурчик, — зачем так резко? Давай договоримся…
— Я с тобой договариваться не собираюсь.
Игроки в нарды прервали партию, сложили шашки и кубики в доску, негромко переговорили с Тимурчиком на незнакомом Гориславу Борисовичу языке и ушли.
— Зачем ты такой злой, командир? Пришёл, грозишься, гостей прогнал, уважаемых людей…
— Нечего уважаемых людей в чужой квартире принимать. Ты бы тоже поторопился, время, между прочим, идёт. Не уложишься в срок — неприятностей огребёшь по самое «не хочу».
— Ты мне уже неприятности сделал. Гостей прогнал, настроение испортил. Вот он, чего молчит? — Тимурчик кивнул на Горислава Борисовича. — Он сам квартиру сдавал, а теперь жалуется, да?
— Он её тебе сдавал? Покажи мне здесь одну абитуриентку. Твои девицы после оформления документов в университете не появлялись, даже на первый экзамен не пришли. Мошенничество чистой воды.
— Неважно, экзамены сдавали, мемзамены… вот он квартиру сдавал, и документы в полном порядке. Так что зря кричишь, командир, ничего ты мне не сделаешь.
— Сделаю, — очень тихо ответил майор. — Тут у тебя анаша, это мелочь, да и ордер на обыск нужен, чтобы всё оформить. А я к тебе на рынок приду. Там ордер не нужен. Просто при личном досмотре героин отыщется, грамма три, или ствол, числящийся в розыске по серьёзному делу.
— Какой героин? — испуганно пробормотал Тимурчик. — Нет никакого героина.
— А мы будем очень хорошо искать, — пообещал майор, — и найдём.
— Это нечестно, — Тимурчик побледнел. — Так дела не делаются.
— А ты меня не доводи — и будет честно. Короче, я тебя предупредил, теперь решай сам. Уйдёшь по-хорошему, никто тебя не тронет.
— Я уже ушёл, — заверил Тимурчик и скрылся за дверью.
Там вновь что-то с грохотом упало, сонный голос произнёс: «Чево?..» — и на кухне появилась расхристанная Юленька. Была она порядком навеселе, и, глядя на её опухшую физиономию, Горислав Борисович удивился, что мог когда-то хоть на минуту поверить, будто перед ним абитуриентка. Да у неё штукатурно-малярная путяга на морде отштукатурена!
— Вы чево тут зараспоряжались? — вопросила Юленька. — Это моя квартира. У меня, между прочим, вперёд заплачено. По август включительно.
— Ты где аттестат купила, студентка? — спросил майор.
— Где хотела, там и купила. Захочу — и диплом куплю. Кандидатский. Кандидат наук — и тот над задачей пла-а-а-чет!..
— Сейчас заплачешь. Ты хоть знаешь, что тебе за фальшивые документы грозит?
— Представления не имею.
— А зря. Незнание закона от ответственности не освобождает.
— Ой-ой, я уже испугалась. Я девушка молодая, неопытная, всего боюсь.
— Правильно боишься. Между прочим, хозяин ваш уже собирается, хотя ему-то ничего не грозит, всё на вас оформлено.
— И мне ничего не грозит. Несчастная девушка, провалила экзамены в унисервитет. Хотела менежером быть, а мечта жизни обломилась. Но весь август я тут в своём праве.
— Ни хрена ты не вправе. Сейчас в отделение поедешь для выяснения личности.
— Чево выяснять-то? У меня паспорт при себе.
— Аттестат фальшивый, значит, и паспорт под сомнением. Вот и будем проверять. А ты пока в обезьяннике посидишь. Без санкции прокурора — сорок восемь часов.
— Ну ты волчара! — протянула Юленька.
— А ты ещё поругайся, я и обидеться могу.
Юленька, не ответив, выбрала в пепельнице бычок, закурила и, выпустив в потолок струю дыма, вышла из кухни.
— Элька, хорош дрыхнуть! — донёсся из комнаты её голос. — Конец лафе, менты пришли.
Сложнее всего оказалось разбудить Эльку, которую в своё время представляли Гориславу Борисовичу как Эмму. В конце концов, пусть и не через пять минут, обе девицы оделись и собрали своё шмотьё. Всё это время Тимурчик едва ли не пританцовывал, всем видом показывая, что он-то уже давно готов.
Читать бесплатно другие книги:
