Россия за облаком Логинов Святослав
— Не помню такой картины, — признался Горислав Борисович.
— А ты, как домой вернёшься, сходи да посмотри. Она в Русском музее висит. А то на месте можно будет сходить, поглядеть при живом мастере… жаль не помню, когда картина написана, может, её ещё в природе не существует. Картина с подвохом: у левого края Христос сидит с учениками, а справа — симметрично Христу — осёл нарисован. И этот осёл всегда идёт прямо на зрителя, с какой бы точки тот ни глядел. Нехитрый приёмчик, но безотказный, взгляды приковывает намертво. И экскурсанты чётко делятся на тех, кто смотрит на Христа, и тех, кто смотрит на осла. Но больше всего тех, кто проходит мимо и вообще не смотрит.
— А вы на кого смотрите?
— Я-то? — майор усмехнулся, потеребил бороду. — Я много лет на осла смотрел, пока не понял, что это художник меня ослом выставляет, недаром ушастый брат навстречу моему взгляду бежит. Теперь смотрю на Христа, а ишаку улыбаюсь и говорю: «Не, приятель, не догонишь…»
«В живописи он и впрямь понимает, — с неудовольствием подумал Горислав Борисович. — Во всяком случае, лучше меня…»
— Так вот, возвращаясь к Иванову, тому, который русский художник… У него ещё есть картина «Обратные переселенцы». Пересказывать сюжет не буду, скажу одно: я в лепёшку расшибусь, но такого не допущу. Нет, конечно, с человеком может случиться всякое, но гибель кормильца не должна означать гибель семьи. Люди, стронувшиеся с места, должны быть защищены, и я их беззащитными не оставлю…
— А великие картины художника Иванова никогда не будут написаны, — продолжил Горислав Борисович. — Как тут быть,вы же любитель критического реализма!
— Переживу. И художник Иванов переживёт. Другие картины напишет, ещё лучше и пронзительней. Или ты думаешь, с моим появлением в России сразу всеобщая благодать наступит и царство божие на земле? Не боись, не будет этого; толковый критик всегда болевую точку сыщет. Но массовой гибели переселенцев не будет, это я тебе гарантирую. Для начала организуем переселенческий фонд или даже банк, так меньше денег будет разворовано… Да ты не оглядывайся, мы с собой миллионов не везём, на месте заработаем. Всё-таки мы из двадцать первого века, много чего знаем и умеем. Но, заметь, никакой электроники, лазеров и ядерной физики мы внедрять не собираемся. Ничего сверх возможного. Вот бакинская нефть будет наша, а Нобель пусть лапу сосёт. И золото на Аляске начнём копать малость пораньше, чтобы государю-императору в башку не могло войти русскую Аляску продавать. Тут опять на помощь придут переселенцы. Если в Аляске окажется достаточно много русских, янки туда не сунутся. Конечно, для этих целей лучше начать работу пораньше, в семнадцатом веке, за пару лет до разинщины…
— Так мы куда едем? — спросил Горислав Борисович.
— В девятнадцатый век! — твёрдо ответил майор. — Вздохи о Разине — это лирическое отступление. Времена были дикие, там можно нечаянно такого напороть, что потом всё человечество не разгребёт.
— А в девятнадцатом, значит, не напорете?
— Если и напорем, то не смертельно. Время близкое, изучено неплохо. Опять же параллели с нашей эпохой налицо: перестройка, гласность и прочая мутотень… И что важно — национальный вопрос именно тогда начал затягиваться в ту удавку, что сегодня полстраны придушила. Этот узелок мы тоже при помощи переселенцев распутывать станем.
— Как это? — вяло полюбопытствовал Горислав Борисович.
— Двояко… — усмехнулся учёный майор, — или, как говорили предки: сугубо. Прежде всего — расселение прибалтов. Протекционизм, политика двойного стандарта. Русских, которые переселяются в Прибалтику, поддерживаем, а всяких латышей — разоряем беспощадно. И пусть дуют в Сибирь. По одной курляндской семье на русскую деревню — живо русифицируются. А кто не хочет — милости просим помирать. Скажешь, не гуманно? Век у нас такой, девятнадцатый! — гуманизм как инструмент национальной политики покуда не придуман. Вот с Литвой как быть — ума не приложу. Народ маленький, но история большая. У этих уже самосознание сформировано, а значит, их так просто не русифицируешь. Князья были свои, родом подревней московских, государственность, искусство. К Чюрлёнису можно как угодно относиться, но ведь фигура! Так что хотят — пусть отделяются. Но столица Литвы — Каунас, а Вильно — город белорусский.
— То есть наличие большого художника даёт народу право на самоопределение?
Майор крякнул, мужицким жестом почесал под шапкой.
— А что, в этом есть здравое зерно. На этой идее, кстати, будет основана работа с Малороссией.
— Это с Украиной, что ли? Вы и их собираетесь русифицировать?
— Та як же! — усмехнулся русификатор. — Тильки дывись, людына добра, я бачу — Малороссия, а ты — Украйна. Малороссия — имя любовное, уважительное. Малый совет при государе — самые приближённые советники, что-то вроде политбюро недавних дней. Малая дружина — наилучшая, вернейшая часть княжеского войска. Малая родина — это не вся страна, а то место, где родился, к чему сердцем прикипел. Так и Малороссия — сердце России, её русифицировать не надо. Недаром же Киев — мать городов русских. Вот Украина означает всего лишь «окраина». Этих украин в России, что собак нерезаных: Терская украина, Новороссийская… ещё какие-то. Недаром говорят: «в России», но «на Украине». Ничего не попишешь, закон языка: «в центре», но «на окраине».
— Теперь вроде бы требуют писать «в Украине».
— А вот этого безобразия мы не допустим.
— Как? Национальному самосознанию не прикажешь.
— Ещё как прикажешь! С лёгкостью. Кто у нас сказал, что бытие определяет сознание? Вот мы и организуем человеческое бытие тем людям, что определяют сознание народа. И определят они это сознание как русское. Николай Васильевич Гоголь — чистокровный хохол, и при этом — великий русский писатель. Русский! Ещё такой писатель, как Шеллер-Михайлов, демократ, между прочим, шестидесятник. Думаю, я с ним ещё познакомлюсь. По национальности — эстонец, но ведь и в голову ему не приходит создавать какую-то там эстонскую литературу. Опять же, Короленко, не помню, как его по батюшке…
— Владимир Галактионович.
— Во-во, Галактионыч! Наполовину украинец, наполовину — поляк. А как писал? Наш человек! Вот и всем остальным создадим человеческие условия, чтобы писать по-русски, и кучу препон для тех, кто украинский диалект вздумал бы переделывать в самостоятельный язык.
— Не поможет.
— Это мы будем посмотреть. Писатели — народ упрямый и вечно хотят чего не надо. Запрещать им бесполезно, а вот лаской добиться можно многого. Министр Валуев, знаете такого? — майор неожиданно замолк, пристально глядя на Горислава Борисовича, так что тот беспокойно заёрзал и поневоле ответил на вопрос, поначалу показавшийся риторическим:
— Первый раз слышу.
— Беда с вами, с умниками… — потянул майор. — Шастаешь по чужой эпохе, законы, между прочим, нарушаешь, а как министра внутренних дел зовут, узнать не удосужился. Валуев, Пётр Александрович, попрошу запомнить. С этим человеком нам всем ещё работать и работать. Этот граф — толковый мужик, хотя ошибок собирается наделать много. Те самые гонения на демократов на его совести. В этом вопросе мы его поправим. А вот национальный вопрос правильно решался, хотя и непоследовательно. Валуевский циркуляр — запрет на периодические издания на национальных языках, казалось бы, отличная мера против националистов, — а толку? Нельзя издавать журналы, так появились альманахи. Их что, тоже запрещать? Наоборот, создавать! Но… на русском языке. Авторам платить хорошо, и чтобы цензура ласкова была. Вот и потянутся пишущие к правильному русскому языку. Ведь большинство украинских авторов писали и по-русски! Квитка-Основьяненко, Марко Вовчок… Костомаров так и вовсе профессором Петербургского университета был. Вот и пусть пишут по-русски, во славу великой России. А суржик оставим юмористам, тут нам Котляревский хорошо почву взрыхлил. Юмор вообще великая вещь. Была когда-то такая страна — Прованс. Между прочим, провансальский язык от французского отличался куда сильней, чем мова от московского говора. И литература провансальская на всю Европу гремела, всякие там трубадуры и труверы. И вера от католической отличалась. Казалось бы, все предпосылки для национального самоопределения, а не получилось. И всё потому, что людей, говоривших на провансальском, высмеивали. Мольер в своих комедиях, как нужно было покривляться, дурака повалять, за провансальское наречие брался. «Мещанин во дворянстве» приходилось читать?
— По-русски.
— Так и я по-русски. А комментарии для чего пишутся? Чтобы читатель понимал и думал. Стыдно стало говорить на провансальском, вот и нет такого народа, погибоша аки обре. У нас, кстати, подобное тоже было, жаль, что не на уровне Мольера. В середине двадцатого века эстрадный дуэт: Тарапунька и Штепсель. С их лёгкой руки всякий нормальный человек как услышит: «Здоровеньки булы», — так ржать принимается. Жаль, поздно ребята работать начали. Но мы это дело исправим.
— Вы что, хотите их из Советского Союза в пореформенную Россию переправить?
— Ну ты сказанул! Такого уровня комиков мы на месте найдём сколько потребуется. И театр комедии — народный театр! — организуем. Так-то, друг Горислав, не надо меня по людоедскому племени числить. Историю вовсе не обязательно на крови замешивать.
— А если какая-нибудь Леся Украинка откажется и от жирных гонораров, и от цензорской ласки, а станет писать на мове, что тогда?
— Начнём с того, что в искомую эпоху Лариса Петровна ещё не родилась, и к тому времени, когда она начнёт первые стишки кропать, мова станет шутовским наречием. А если кто из современников наших реформ вздумает упорствовать, то с ним уже другой разговор будет. Но и тут прежде всего — аккуратность. Мученики за идею мне не нужны. Будет дурацкая жертва нелепых обстоятельств, анекдотичная, как и его мова.
Туман сгустился до неестественной масляной плотности. Теперь уже ясно, что обоз идёт сквозь века: и захочешь обмануться, да не получится. И майор говорит о девятнадцатом веке, как о своём времени, которое можно по-хозяйски перелопачивать. И ведь получится, всё продумал, чёртов прогрессор!
— И всё-таки главный инструмент национальной политики — переселенчество, — педантично вернулся к началу рассуждений майор. — Основной поток двинется на восток. Миллионы и миллионы семей, все, кому на прежнем месте не хватало земли и воли. Правильно поставленная система здравоохранения уменьшит детскую смертность, и мы получим демографический взрыв. Но только среди славян, другие народы останутся в прежних условиях. Это сделать просто, здравоохранение отдадим на откуп церкви, так что помощь станут получать только православные. В результате, славяне, размножившись, двинутся на восток. Русские, хохлы, белорусы — всех в общий котёл. Приуралье, Сибирь… там будет своя национальная политика. У кочевых народов: башкир, калмыков, казахов через два года на третий случаются весенние голодовки, население убывает, земли высвобождаются. Вот их мы и будем занимать. Причём никакого самозахвата, только обмен. Мы им матпомощь в голодный год, они нам — землицу навсегда. И ещё — продажа детей, на Востоке этот обычай широко распространён. В голод дети всегда первыми мрут, так родители их за бесплатно готовы отдать, лишь бы от лишнего рта избавиться. А мы им ещё хлебца подкинем. Как та лисичка, за гусочку возьмём девочку.
— Не понял.
— Тоже мне, интеллигент! Сказка есть такая, «Лисичка со скалочкой». Мы будем у иноверцев детей выменивать — живого ребёнка на мешок муки. Приюты организуем, окрестим детишек, воспитаем в православии, и чтобы русский язык был им родным.
— Что ж попа с собой не везёте?
— Зачем? Этого добра, как и юмористов-эстрадников, всюду в избытке. На месте подберём подходящих: ласковых, а к детским шалостям — снисходительных, чтобы детские души к ним тянулись, а заодно и к православию.
— Вы в бога-то веруете? — спросил Горислав Борисович.
— Да как тебе сказать?.. Крестился на всякий случай, а по жизни стараюсь своими силами обходиться.
— Понятно.
— Ни черта тебе не понятно! Есть бог, нет бога — это моё личное дело. Промахнусь — буду в аду гореть. А вот религия быть должна, это, к твоему сведению, народообразующий фактор. Без единой веры получится не народ, а скопище самостоятельно мыслящих личностей, то есть явление пострашней самой тёмной толпы. С толпой просто: хвост ей накрутил, взбутетенил и повёл куда надо. А скопище личностей — штука совершенно неуправляемая.
Горислав Борисович усмехнулся потаённо, что немедленно было замечено наблюдательным майором.
— Ты, главное, из себя личность не корчи. Если бы я тебя с дивана не выкорчевал, ты бы сгнил там вместе со своей самобытностью. В этом главная беда наша, благодушествуем, пока злая судьба к подвигам не понудит.
— Это вы себя со злой судьбой сравниваете? — оскорблённо огрызнулся Горислав Борисович.
— А что, не похож я на твою судьбу? Это потому, что ты счастья своего от горя отличить не умеешь. А я — умею, и так просто тебе сгинуть не дам. У меня вообще так просто никто не сгинет, не послуживши России и истории. Потому и буду спасать казахских детей, чтобы вместо Кайсак-Киргизской орды появились у России очередные исконные земли. Выжившие детишки кочевников мне в этом помогать станут. Прежде всего, это солдаты…
— Янычары… Уже было.
— Нет, не янычары! Никакой корпоративной этики, никаких особых традиций! На первых порах подобные штучки эффективны, но очень скоро произойдёт вырождение в новых преторианцев, а значит, появится куча проблем. Нет уж, отслужил свои десять лет рука об руку с русскими парнями, получил отпускной билет, а к нему — земельный надел — и ты свободный русский человек. Свободный и от помещика, и, что особенно важно, от общины. Это будут именно русские люди, а что скуластые да раскосые, так у нас половина Сибири такие. С потоком переселенцев они очень хорошо перемешаются и станут тем каналом, по которому пойдёт русификация. К началу двадцатого века у нас сменится два поколения, после чего окажется, что от калмыков, башкир, казахов остались так называемые реликты. Всё, что в них было активного, живого, станет русским, а остальные будут мирно доживать. И Аляска у нас будет освоена как следует, а может, и от Калифорнии откусим. Аппетиты, сам понимаешь, у нас большие.
«Боже, кого я везу?» — молча страдал Горислав Борисович, глядя перед собой в беспросветное туманное молоко.
— Кстати, — продолжил майор, убедившись, что ехать ещё долго, а значит, и замолкать рано, — всё сказанное относится также к туркменам, киргизам, пуштунам. Успеем их русифицировать при моей жизни или нет — не знаю, но стремиться к этому — наша задача. Главное — начать. Ну, почему не слышу возражений?
— Каких? — вяло спросил Горислав Борисович.
— Что, мол, в начале шестидесятых это ещё не русские владения, а пуштуны — и вовсе Афганистан.
— Разве вас такая мелочь остановит?
— Правильно, не остановит! Вот смотри, Урянхайский край в начале двадцатого века — то ли самостоятельное государство, то ли маньчжурский протекторат — не понять. Но, всяко дело, не русские владения. Население — тысяч шестьдесят, в основном тувинцы. А в девятьсот седьмом пришли двенадцать тысяч русских переселенцев, и уже через четыре года им принадлежали три четверти всех пахотных земель. И находились эти люди под юрисдикцией России, а вовсе не аборигенов или Китая. И где теперь этот Урянхай? Нету такого, есть Тувинская область в составе России. Вот как надо работать! Жаль, Столыпин поздно начал и мало успел. А мы начнём на полвека раньше, так что не только киргизы и туркмены, но и Афган будет нашим. Кочевников ассимилировать легко, а купцы сильную власть любят.
— Афганская война вас ничему не научила.
— Что б ты понимал! — закричал майор, едва не соскочив с телеги. — Много вас таких, стратегов диванных! Тебя бы туда, под пули, так иначе бы запел. А я там год отвоевал, мальчишкой, девятнадцатилетним сосунком… Друг у меня там погиб. Так я после его смерти клятву дал, что весь Афган будет «Подмосковные вечера» петь, а пуштуны если и останутся, то реликтом и не ближе, чем в Пакистане. Негуманно, скажешь? Так я и не гуманист, война от гуманизма хорошо вылечивает. Но заметь, я и здесь стараюсь, чтобы крови было меньше. Не геноцид, а ассимиляция. А на тех, кто не захочет по-хорошему, есть у России генерал Скобелев. Русские генералы, скажу я тебе, хорошо умели национальный вопрос решать. Вот, скажем, Ногайская орда… кочевали когда-то от Иртыша до Дуная. В середине восемнадцатого века было их больше миллиона человек, в основном на Кубани. Во время очередной русско-турецкой войны вздумали турок поддержать, и с тех пор, как написано в одном из старых изданий, превратились в небольшой народец, живущий на Кавказе. А в Ставропольском крае у нас преимущественно русское население. Как видишь, нет нации, нет и национального вопроса. А знаешь ли, кто командовал в 1783 году Кубанским корпусом? Александр Васильевич Суворов! Он и был той чумой, что в один год решила ногайскую проблему, освободив для русских кубанские степи. И Приднестровье от турок он очистил. Народов там разных — Ноев ковчег, а турок нет, разве что гагаузов щепотку отыскать можно. Вот так надо работать! А генерал Ермолов? — его имя на Кавказе до сих пор с почтением произносят. Ему принадлежит замечательный термин: «виновное население». Пообещал какой-нибудь чеченский аул жить мирно, так его и не трогают. Но если вдруг там обнаружилась хотя бы пара боевиков, и сами чеченцы не выдали этих мерзавцев в связаном виде, то население считается виновным, и зачистка такого аула проводилась тотальная; вырезали всех — женщин, детей, стариков, кошек и собак. Помнишь у Лермонтова: «Ребёнка пленного он вёз» — пожалел генерал одного малолетку… а скольких не пожалел? Зато русских солдат в ту пору гибло куда как меньше, чем в нынешних бездарных войнах. И в справочниках начала прошлого века читаем, что Чечня по преимуществу заселена русскими. А потом дали горцам размножиться и национальное самосознание пробудили на свою голову. И что получилось?.. Вот уж этого я не допущу, на собственной шкуре знаю, чем подобный гуманизм оборачивается. Генерал Скобелев помягче будет, чем Суворов, Ермолов или Паскевич, но и он умел, когда нужно, зачистки производить, за что неоднократно подвергался взысканиям со стороны генерала Кауфмана. Тот, немец-перец-колбаса, полагал, что с азиатами можно по правилам воевать: армию бить, а местное население не трогать. А они добрую волю считают за признак слабости. Кого узбеки почитают превыше всех героев? — Тимура! А ведь он, по взятии Самарканда, сложил пирамиду из десяти тысяч отрубленных узбекских голов! Видел картину Верещагина «Апофеоз войны»? Небось думал, это предтеча сюрреализма, поэтический образ? Нет, это натурализм чистейшей воды — именно так всё и было. Потому и уважают Тимура те, кто остался недорезанным.
— Гитлер тоже проводил тотальные зачистки, — сквозь ком в горле выдавил Горислав Борисович. — Очень похоже на то, что вы рассказываете.
— Похоже, — согласился майор. — Но цель у меня другая. Знаешь, анекдот есть антисемитский? Идёт по Москве заезжий бендеровец и видит на заборе надпись: «Бей жидов, спасай Россию!» Он колтун почесал и говорит: «Яко гарно средство и яка погана цель!» Ну, чего не смеёшься?
— Не смешно. Евреев вы тоже будете бить? У них ведь национальное самосознание вполне оформлено. Так, погромы организуете по образцу «чёрной сотни»?.. А сами будете в сторонке стоять, рассуждая о нелепых жертвах нелепых обстоятельств?
— Ни в коем случае! Это я в том смысле, что погромов не будет. Целью сионизма является возврат Земли обетованной. России это послужит только на пользу, так что я им вполне сочувствую. Не надо представлять меня хуже, чем я есть. Бессмысленная жестокость не украшает даже зверя. Евреи будут жить где хотят и уезжать когда и куда захотят. Я не собираюсь гнобить другие народы, моя цель — величие России. В этом разница между шовинистом и патриотом. Шовинисту важно гнобить чужих, патриоту возвеличивать своих. Хотя с азиатчиной в любом случае придётся поступать жестоко. Ты, наверное, по своей культурной безграмотности не заметил, что говоря о русификации восточных народов, один народец я осторожненько обошёл. Как быть с узбеками? Народ оседлый, культура, государственность — всё при себе. Хорезм на тысячу лет древнее Руси. Таких кавалерийским наскоком не ассимилируешь. И переселенцы не помогут, поскольку земель свободных там нет. Поначалу будет просто: воинская победа, пара операций устрашения, особенно против Хивы, и дехкане замирятся не за страх, а за совесть. А что потом? Вот их придётся долго и мучительно истирать. Все нерусифицированные остатки кочевников будем сбрасывать в Фергану и амударьинские оазисы. Каракалпаки, таджики, туркмены… — сейчас они в зависимости от узбекской знати, а у нас получится наоборот. В конце концов, надеюсь, получим рассеяние узбеков по всей Средней Азии. Будут жить среди русского и русифицированного населения примерно как нынешние евреи или татары Поволжья. Процесс долгий, но иного выхода я не вижу, не резать же их всех подряд безвинно…
— Зачем это вам? — с нотой отчаяния спросил Горислав Борисович. — Жили бы они себе и жили. Зачем русифицировать земли, где русских отродясь не было?
— А чтобы было. Из соображений высшей гармонии. Тебе никогда не приходилось в школьные годы рассматривать карту Советского Союза? Чрезвычайно поучительное занятие. Смотришь и видишь, до чего нелепо Аляска пристёгнута к Соединённым Штатам и как ладненько она подходит к России. Опять же — Финляндия сидит на своём полуострове — ни богу свечка, ни чёрту кочерга. А к России присоединить, так ли округло получится, загляденье! Чухне было бы хорошо дачников принимать и на питерских рынках деньги зарабатывать. Петербургу тоже славно: граница от города отодвинута, и рекреационная зона не один Карельский перешеек, но вся Финляндия. Если бы не большевики, финнам в голову не пришло бы отделяться; Маннергейм до конца своих дней считал себя русским офицером. А на юге — Монголия и Афганистан: как красиво они смотрелись бы в составе России, прикрывали бы мягкое российское брюшко от Китая и англичан, что лезли через Индию. На контурных картах я всегда эти страны пририсовывал к СССР. И попробуй только усмехнись — зашибу! Геополитическая эстетика — великая вещь, государственные границы всегда определялись с учётом эстетического фактора. Исключение — советская власть, у наших чинуш всегда было недоразвито чувство прекрасного. Глянь на любую административную карту советского периода: даже между районами сплошная цепь мелких конклавчиков. И они надеялись, что такая страна выживет? Чехословакия была похожа на червяка и в результате распалась. Франция отняла у Германии Эльзас, поскольку на карте Германии он смотрится нелепо, а Францию округляет. И Польшу нельзя русифицировать, потому что на карте России она глядится инородным телом, этакий кукиш, вывернутый в морду панславизму…
«Мечты двоечника, скучающего над географической картой» — Горислав Борисович не посмел произнести эти слова вслух, но их напоминающая диагноз определённость впечаталась в мозг безжалостной характеристикой всех, кто жаждет передела истории. Легко посмеиваться над такими, когда знаешь, что историю можно делать, но нельзя переделывать. А каково теперь? Ведь он и впрямь сумеет перекроить политическую карту. И плевать, что он заботится, чтобы крови и слёз было пролито меньше, чем в реальной истории. Всё равно это будет уже не настоящий мир, а рукотворная вселенная майора… господи, да как же его зовут, в конце концов!
— Ну хорошо, — решился на серьёзное возражение Горислав Борисович. — На гуманизм вам плевать, на разум человеческий плевать, вернее, разума вы боитесь настолько, что готовы на всякий случай креститься. Мне именно разум и гуманизм не позволяют принять имперскую идею, в то время как вы не принимаете общечеловеческие идеалы. Это ваш выбор, и больше не будем об этом. Но ведь есть ещё и объективные законы развития общества. Все мировые империи рано или поздно распадались, причём от метрополии отпадали не только те провинции, где жили инородцы, но и области, населённые титульной нацией. Самый яркий пример — война за независимость Северо-Американских Штатов. Так что вся ваша работа пойдёт насмарку.
— Не скажи. Конечно, США отделились от Англии, Мексика от Испании, но все эти процессы происходили в странах, отделённых от метрополии океаном.
— Сибирские просторы будут похлеще иного океана. В России, как известно, две беды — дураки и дороги.
— А вот это — правильно. Как с дураками поступать, я уже сказал, но и со второй бедой тоже справимся. Imperium est viae.[1] Дорожное строительство — одна из основных проблем, которую мы будем решать. Прежде всего — железные дороги. Строительный бум должен начаться на двадцать лет раньше, и не так варварски, как Некрасов описывал. «Труды роковые кончены, немец уж рельсы кладёт». Нет уж, рельсы кладутся сразу, и на перегоне работает строительный поезд. Это разом уменьшит трудозатраты втрое. Далее — речной транспорт. Подумать страшно, на Миссисипи давно пароходы дымят, а у нас баржи бурлаки таскают. В семидесятые годы бурлаки ходили даже по Неве, не говоря уже о Двине, Волге или Оке. Двести тысяч человек тянули лямку, ничем не отличаясь от скотины! А мы их высвободим и к делу пристроим. Кто из купцов не захочет на паровую тягу переходить — тот разорится. Пароходные компании будут не только на европейских реках, но и на Амуре, и в Сибири. Паромное сообщение с Аляской устроим. КВЖД и Транссибирская магистраль у нас к началу двадцатого века заработают. От кого, спрашивается, отделяться, если из Владивостока в Петербург можно доехать не за полгода, а за две недели?
— Из Парижа в Алжир можно было за три дня добраться, и французов в Алжире проживала не одна сотня тысяч, однако же это не помогло… — Горислав Борисович гордо посмотрел на майора, но тот не слушал, напряжённо всматриваясь в туман.
— Внимание! — наконец произнёс он, перещёлкнув рацию. — Всем внимание!
Горислав Борисович вскинул взгляд и понял, что они приехали.
Под колёсами захрустело вполне реальное бездорожье, усыпанное мелким камнем, без каких бы то ни было признаков травы. Туман рассеивался, сверху проглядывало солнце. Потом справа появился смутный силуэт, через полминуты обратившийся в дерево.
— Что ещё за чудо? — удивлённо произнёс майор.
Дерево и впрямь было непохоже на то, что обычно встречается в Средней полосе. Толстый ствол, покрытый словно не корой, а грубой кожей, прилегающие к стволу ветви с мелкой хвоей, напоминающей не то тую, не то кипарис. Такое растение привлекало бы взгляды даже в ботаническом саду, а здесь оно вольно возвышалось среди каменистой россыпи, верхушка была обломлена ветром или грозой, земля вокруг усыпана сухими ветками и хвоей.
— Это вроде араукария, — подал голос возница. — Южное дерево, в Крыму таких много.
— Какого чёрта нас в Крым занесло? — майор повернулся к Гориславу Борисовичу. — Ты же говорил, географически мы никуда не передвинемся и, значит, должны быть на Северо-Западе России.
— Я откуда знаю? — пожал плечами проводник. — Я никогда не ездил в прошлое с таким количеством народа. К тому же караван вели вы. Увлеклись среднеазиатской политикой и заехали куда-нибудь в Герат или Хиву. На Крым это не больно похоже.
— На Герат — тоже. Я там ни одной араукарии не видал.
Уже совсем разъяснелось, можно стало разглядеть весь склон, сбегавший к небольшому продолговатому озерцу. Трещины в пересохшей глине показывали, что ещё недавно вода в озере стояла высоко, но засуха и жара сократили зеркало вдвое.
— Движемся… — произнёс майор. — Герат или не Герат, но в таких местах возле воды всегда след отыщется.
— Может, сначала повозки разделим? — спросил кто-то. — А то ползём как сороконожка.
— Потом. У биркета сделаем остановку и распутаем связку.
Спустились вниз. Уже на полдороге стало ясно, что перед ними не биркет, а остаток старого русла. По весне или в период дождей окрестности, видимо, оживали, по распадку шла вода, о которой сейчас напоминали лишь размывы окаменевшей красной глины. Ниже по руслу виднелась целая рощица деревьев, судя по всему — тех же араукарий.
— Вообще-то араукария — чилийская ель, — прозудело у майора в наушнике. — В Средней Азии — только саженная, да и то завезли недавно.
— Чили, говоришь? — пробормотал майор, кинув мгновенный взгляд на синеющие вдали горы. — Это что же, Кордильеры? Или Анды? — не помню, что у нас в северном Чили…
«У нас… — отметил про себя Горислав Борисович. — Он уже и Чили в мечтах присвоил. Тоже, наверное, что-нибудь округляет».
Обоз, по-прежнему скреплённый в единое неповоротливое целое, спустился к воде. Никаких следов человека не удалось заметить и здесь, пересохшая глина была испещрена массой трёхпалых птичьих следов. Иные достигали пяди в длину, по форме очень напоминая отпечатки журавлиных лап, какие по осени можно во множестве видеть на клюквенных болотах. Вот только журавлиная лапа вдвое меньше.
— Ну и птички… — пробормотал возница, останавливая повозку у самого уреза воды. — Marabou geant.
Странно было слышать французские слова из уст парня, замаскированного под лапотного мужика и ловко управлявшегося с тележной упряжью. Впрочем, подивиться несоответствию никто не успел: вода в полупересохшем русле внезапно взбурлила, и длинное, облепленное грязью тело ринулось на берег, мгновенно подмяв переднюю лошадь. Животное даже не пыталось биться, оно было перекушено едва ли не пополам. Перед глазами Горислава Борисовича мелькнула вытянутая морда с гребёнкой беспорядочно насаженных зубов, плоская в костяных бляшках голова, потом брызги и шматки жидкой грязи залепили ему лицо, мешая видеть. Телега накренилась, вывалив Горислава Борисовича в прибрежную грязь. В следующую секунду ударили автоматы, разом несколько штук, так что звук их слился в сплошной гром.
Чудовищная рептилия и теперь не выпустила добычу. Упираясь вывернутыми лапами, она старалась отползти назад, утащив за собой убитую лошадь, но ременная сбруя покуда выдерживала рывки, а сволочить в воду весь обоз не сумел бы и трактор. Невыпряженные кони дико бились, люди кричали, автоматы извергали грохот, и лишь чудовищный, небывало огромный крокодил, давно уже насмерть пробуравленный сотнями пуль, продолжал молча оттаскивать истерзанные останки лошади.
Всего этого Горислав Борисович не видел. Он бежал прочь, на карачках, не имея ни сил, ни времени подняться на ноги. Ему хотелось лишь одного: оказаться как можно дальше отсюда, там, где нет ни крокодилов, ни автоматной пальбы.
Туман послушно сгустился, поглотив и людей, и двенадцатиметрового саркозуха, так неудачно заплывшего по весне в русло пересыхающей реки. Только очутившись в безвременьи, Горислав Борисович сумел выпрямиться, но и тогда он не прекратил одышливого старческого бега. В висках стучало, ноги подкашивались… долго так продолжаться не могло, возраст одолел панику, и, в конце концов, пришлось перейти на спотыкающийся шаг, а там и вовсе остановиться.
Никогда прежде не приходилось ему стоять на этой дороге. Время не знает покоя, оно идёт всегда, но сейчас, вместе с путником, остановилось и время. В душе стало просторно, ясно, и пришла не мысль даже, а осознание: «Что же я наделал?» Завёл на гибель доверившихся людей… ну хорошо, пусть не доверившихся, пусть они сами заставили тебя, но ведь завёл, сусанин недобитый! Зато спас человечество… хотя никакого человечества ты не спасал, а спас существующее положение вещей, на которое шипел и плевался всю сознательную жизнь. Сохранил естественный ход истории, которым сам был недоволен. Человечество, история — это всё абстракции, о которых недурственно беседуется за рюмкой коньяка. А на другой чаше весов — двадцать человек. Не абстрактных, а вполне живых. Они улыбались тебе, жали руку при знакомстве, а ты скормил их крокодилам.
Конечно, все они так или иначе имеют отношение к органам безопасности, которые искони принято ненавидеть. «Поубивал бы сволочей!» — говаривал сам Горислав Борисович, обсуждая в тесном кругу внутреннюю политику… Так давай, гробь, вот она, прекрасная возможность, даже стрелять не придётся. Что же ты, ну?.. Говорить сильные слова мы все мастаки, но совершенно нестерпимо знать, что бородавчатое чудовище жрёт сейчас парня, о котором тебе известно лишь, что у него хорошее лицо, он ловко управляется с лошадьми и может сказать пару слов по-французски. Даже майора невозможно представить в пасти допотопного крокодила. То есть майора КГБ представить там можно запросто и с удовольствием, а вот живого человека, с которым совсем недавно разговаривал о живописи…
Есть в культурном человеке жалкое свойство: на словах он порой готов мир уничтожить, а дойди до дела — не способен зарезать и курицу, что, впрочем, не мешает ему курочку кушать, если кто-то другой предварительно свернул ей шею и ощипал. Точно так же на словах жаждет он спасать и миловать. Он бледнеет при виде крови и негодует, глядя на жестокость. Но курочку всё равно кушает, даже если видел, как её резали. Кушает, произнося успокоительные фразы: «Она уже всё равно не живая, не я виновен в её смерти». Но сейчас Горислав Борисович совершенно точно знал, что виновен он. Не майор заехал не туда, а проводник не туда завёз. Одна-единственная, даже не высказанная вслух мысль: «…его к людям нельзя подпускать, такому среди крокодилов самое место…» — пересилила весь майорский монолог и завела караван неудачливых прогрессоров в неизмеримую глубь веков… Кто скажет, в какую эпоху обитали на Земле подобные чудовища?
Не было сил заставить себя подняться и сделать шаг хоть в какую сторону. Назад, за брошенными людьми не пускал двойной страх: перед хищным зверьём и хищными людьми, которых надлежало спасать. К дому? Но там ждёт оставленная майором подстраховка. Горислав Борисович обязан вернуться с сопровождающим, и, если он явится один… всякому понятно, что ничего хорошего не будет. Так что даже если зажать совесть в кулак, всё равно деваться некуда. В покое его не оставят; сначала придётся выручать завязшего в прошлом майора, а потом неугомонный кагэбэшник вновь возжаждет корректировать историю. И уж на этот раз он не промахнётся, вломится со своим отрядом прямиком, куда метил. Такие, как он, не отступают, потому что знают, что надо делать, и делают это с убеждённостью знающих людей. Знающим ведомы проблемы, но неведомы сомнения, — тем они и страшны. Вот пусть остаются там, среди прочих страшилищ! И вообще, с чего он взял, будто убил кого-то? Они живы, там, в мезозойском прошлом… неужто двадцать вооружённых мужиков не отобьются от одного ящера? Да как не фиг делать, на ура отобьются! Домой попасть, правда, не получится, но они и не собирались возвращаться, знали, на что идут. Хотели в прошлом жить, вот пусть и живут. Игуанодонов разводят и их же русифицируют. Не так давно довелось Гориславу Борисовичу пролистать некую псевдоисторическую книженцию фоменковского типа, так её автор объявил, что русская история насчитывает много миллионов лет. Надо же, прав оказался, обормот, ещё в мезозое жили на Земле русские люди! Так что никто не убит, кроме разве что крокодила. И можно было бы жить спокойно, если бы не проклятая предусмотрительность майора: в двадцать первый век Горислав Борисович должен выйти с сопровождающим, которого наверняка ждут. И спросят, как добрался до места майор и почему не изменилось к лучшему положение Российского государства.
Чушь дурная: отчитываться перед тем будущим, которое собираешься менять. Только в майорскую голову такое войти могло. А вот, поди ж ты, загнала эта нелепость Горислава Борисовича в ловушку. Домой нельзя ни при каком раскладе…
…экое слово: «расклад» — будто в картишки с судьбой перекинуться вздумал, поблефовать слегка, поиграть в азартные игры. Скажем, вернуться в своё время и, очутившись на дороге, шмыгнуть потихоньку в кусты, пока никто не заметил. Прячась ото всех, добраться до ближайшей станции, сесть непременно в электричку (там билет без паспорта дают) и уехать… куда? Когда-то он полагал, что у него есть надёжное убежище: от любой неприятности можно укрыться в Ефимках, ни одна сволочь там не отыщет. Беды, от которых хотелось бы спрятаться, с удручающим однообразием происходили с героями телебоевиков, в реальной жизни подобного не случалось ни с самим Гориславом Борисовичем, ни с его знакомыми, но было приятно ощущать, что есть на свете такое укромное местечко. Крошечная деревенька, медвежий угол, казалось бы, куда дальше? Но ведь отыскали, высчитали и взяли в оборот. Теперь они в Ефимках первым делом будут смотреть. Как говорится, велика Россия, а отступать некуда — найдут хоть где. С майорами шутки плохи, это не бандюки, госбезопасность — организация посерьёзней самой организованной преступности.
Удивительное всё-таки понятие «госбезопасность»! Подобная структура есть во всяком государстве, но при нормальном бытии главное в ней — безопасность, а в нашей многострадальной родине ударение делается на буквосочетании «гос». И как ни расшифровывай, но корень «гос» означает то, что господствует над людьми, давит их, и никому, кроме себя, никакой безопасности не обещает. Возница с первой телеги мог бы подтвердить, что у французов нет такого понятия — «государство», слово l’Etat, которое, не задумываясь, переводят как «государство», восходит к латинскому status — стабильное положение. Слово это имеет множество значений, в том числе — способ существования людей в обществе, и относится ко всякому отдельному гражданину, не подразумевая господства одного над другим. И голландские «штаты», и соответствующие англо-американские термины говорят о стабильности и существовании, а значит, о безопасности, опять-таки совершенно не подразумевая господства системы над личностью. Именно поэтому западный европеец живёт, чувствуя себя защищённым, а русский человек не ждёт от родины ничего, кроме неприятностей. Для российского подданного есть лишь одна слабая надежда, что клопа танком не задавишь. Правда, время от времени государство принимается посыпать подданных дустом, но случается такое нечасто, так что имена подобных властителей надолго остаются в благодарной народной памяти. Куда чаще случается, что махина танка наезжает-таки гусеницей на самого маленького и неприметного клопика, не оставляя ему возможности даже повонять перед гибелью. Тут уже выбора нет ни у танка, ни у клопа.
В детстве, оказываясь в ситуациях, представлявшихся безвыходными, Горислав Борисович запирался в туалете и тихонько плакал над немилостивой судьбой. А ведь здоровым парнем был, лет двенадцати, таким слёзы точить — хуже позора нет. Тем не менее слёзы текли с лёгкостью, принося успокоение. Да и потом Горислав Борисович не прочь был всплакнуть над телевизионной мелодрамой. О таких в народе полупрезрительно говорят: «Глаза на мокром месте».
Лицо Горислава Борисовича сморщилось, по щекам потекли слёзы. Плакал молча, без всхлипов, не на публику, которой не было, а для себя самого. Понимал, что ничего не выплачет, потому ничего не загадывал и не просил, лишь однажды сквозь сжатые губы вырвалась жалоба:
— Да что же это за напасть такая!
Отплакав своё, поднялся и побрёл, не зная, куда движется.
Вокруг просветлело, под ногами обозначилась разъезженная дорога. Значит, к людям вывел спасительный инстинкт.
Горислав Борисович дёрнулся было, словно клоп при виде взметнувшегося танкового трака, а потом махнул рукой и пошёл сдаваться.
* * *
Через пять минут в опадающей мгле замаячила деревня, и Горислав Борисович понял, что никуда он не пришёл и сдаваться будет некому. Перед ним были не Ефимки, а старое Ефимково. Княжеская усадьба на холме, где глаз привык видеть развалины колхозных овинов и сенных сараев, бесчисленные избы, сбившиеся плотной кучей, насколько позволяет бережение от огня, церковь, горделиво вздымающая к голубому небу синий, разрисованный сусальными звёздами купол. По дороге, такой же раздолбанной и раскисшей, как и сто лет спустя, медленно тащился обоз: лошадь, тянущая гружёную телегу, три коровы позади и жеребёнок-стригунок, бегущий обочиной. Коренастая средних лет женщина вела кобылу под уздцы, трое мужиков грузно шагали сзади, готовые на подъёме налечь плечом в помощь лошадке. Ещё одна женщина, молодая, но во вдовьем платке, шла чуть в стороне, с ребёнком на руках.
Фигуры эти были так знакомы и так уместны здесь, что Горислав Борисович секунды не сомневался, что видит семью Савостиных, хотя откуда им взяться в далёком прошлом, которое они покинули двадцать лет назад?
Время истории и личное время — что из них важнее? Для отдельного человека важнее собственное время, и даже если доведётся человеку быть свидетелем великих потрясений, историческое время почти не задевает современника. Рождение сына стократ важней крушения самой великой империи. Это сто лет спустя потомки будут считать, будто предки только тем и занимались, что творили историю. А они просто жили. Так что сто тридцать лет, на которые швыряло Савостиных — ничто по сравнению с двумя десятилетиями, прожитыми по собственным, семейным часам. Ходики с кукушкой показывают время правильней изотопного эталона.
— Подождите!.. — закричал Горислав Борисович, стараясь догнать уходящих. — Подождите, пожалуйста!
Идущие оглянулись. На мгновение Гориславу Борисовичу почудилось, что сейчас они стегнут лошадь, побегут от него, как от зачумлённого, и на дороге останется лишь медленно оседающая пыль, но Савостины стояли, терпеливо ожидая, пока старик поравняется с ними.
— Вы куда? — спросил Горислав Борисович, не осознавая всей двусмысленности своего вопроса. Словно хозяин требует отчёта от слуги, а не одинокий старик умоляет не бросать его.
— Не серчай, Борисыч, — смущённо проговорил Платон, дохнув густым винным ароматом. — Не пришлись мы ко двору в твоём Беловодье. Придётся тебе молоко в автолавке покупать.
— Бес с ним, с молоком!.. — простонал Горислав Борисович. — Я-то сам теперь куда денусь?
Платон хотел сказать что-то утешительное, но замолк, глядя на плачущего соседа. Сквозь всхлипы прорывались лишь отдельные слова, не желавшие складываться в связную речь: «майор… крокодилы… госбезопасность… заставляют… куда я теперь?..»
Никита тоже понял не всё, но главное уловил. Он шагнул вперёд, положил ладонь на плечо соседа, мимолётно подивившись, каким маленьким и тщедушным оказался человек, некогда представлявшийся большим и важным.
— Что, дядя Слава, и тебе сладкая жизнь погорчила? Из-за нас тебя в оборот взяли?
Горислав Борисович судорожно кивнул.
— Ну так и поехали вместе с нами. Как-нибудь найдём на твою долю кружку молока, не обеднеем.
— А сами-то вы куда? — теперь вопрос звучал вполне однозначно.
— Мы, дядя Слава, домой. Что в Ефимках, что в Ефимкове — мы всюду отрезанный ломоть, так что, если получится, выправим документы да поедем на восток… в те места, где земля пуста. В Туркестан — неохота, я его в армии досыта хлебнул, значит — Забайкалье. Климат там, говорят, курортный, — Никита усмехнулся. — Село Шушенское — слыхали о таком?
— Это же семь тысяч километров! — ужаснулся Горислав Борисович.
— Вёрст, — поправил Никита. — Километры сюда ещё не добрались. А бояться их не надо. Сто сорок лет прошли, как-нибудь и семь тысяч вёрст прохромаем. А если ноги не идут, то садись на передок, — Никита кивнул на телегу. — Не бросать же тебя посреди дороги одного.
Глава 7
Туман, белый и густой, как молоко, не знавшее сепаратора… как молочный кисель, пахнущий ванилью… как манная каша в разводах топлёного масла. Маслом кашу не испортишь… каслом Машу не испортишь… «Это смотря какое касло, — добавляли остряки, — и какая Маша». Платон, основавшись в Ефимках, привёз на новое место позабытую игру «касло». В самих-то Ефимках играть было некому, а вот в школе, куда возили на автобусе Микиту с Шуркой, а потом и Миколку, игра прижилась. Всё футбольное поле изрыли лунками, и мальчишки, вооружившись клюшками, гоняли теннисный мяч, стараясь охранить свою лунку и вогнать шар в лунку противника. Краеведы из области приезжали, снимали мальчишек для телевидения, удивлялись, как древняя игра умудрилась дожить до наших дней.
Девчонки тоже в касло играли, иной раз не хуже парней. Каслом Машу не испортишь. А вот кашу маслом — запросто. Была каша белая, стала жёлтая и такая жирная, что в рот не взять, от одного запаха печень бунтует. Был туман белый, стал жёлтый, и желчная горечь оседает на губах.
Не хочется идти сквозь века, ох как не хочется, но надо. Это Горислав Борисович прекрасно понимал, хотя сам никогда не решился бы на такой поступок. Мучился бы, плакал, но никуда не пошёл. Однако ещё в Ефимкове, когда Савостины привычно остановились в избе кума, Никита заставил Горислава Борисовича по порядку рассказать всё. И Горислав Борисович рассказал.
Удивительным образом вчерашний мальчишка, которого здесь все по старой памяти звали Микиткой, оказался взрослее семидесятилетнего Горислава Борисовича. Может быть, оттого, что Гориславу Борисовичу не довелось отслужить по контракту два года в тех местах, которые хроника дня показывает по телевизору.
Люди, прошедшие через огонь, уже не могут стать такими, как были раньше. У одних душа закаляется, у других — обугливается, но ни у кого не остаётся прежней. В мальчишке, которого Горислав Борисович учил буквам, готовя в первый класс, появилась спокойная уверенность и весёлая злость, странно роднившая его с товарищем майором. И Горислав Борисович ничуть не удивился, когда, выслушав его историю, Никита негромко чертыхнулся, а затем сказал, как само собой разумеющееся:
— Ребят, которые у крокодилов застряли, надо выручать. И сделать это можем только мы.
— Я туда больше не пойду! — в отчаянии зашептал Горислав Борисович. — В конце концов, я старый человек, у меня элементарно не выдержит сердце…
— Мы пойдём вместе, — успокоил Никита, — и никакие крокодилы нас не тронут.
— При чём тут крокодилы? — страдальчески выкрикнул Горислав Борисович.
— Майор тебя тем более не тронет. Что же он, дурак — наезжать на собственного спасителя? Ну, обломился поход, бывает… но все живы и, значит, никакой трагедии нет.
— Он снова захочет, чтобы я его сюда повёл. И даже не сюда, а в шестьдесят третий год.
— А вот с этим он оботрётся, — уверенно пообещал Никита.
Два дня Никита пробегал по волостному начальству, рассовывая магарычи, и добился-таки, что паспорта на всех четверых мужчин были выправлены в рекордно короткий срок. На третий день Горислав Борисович едва ли не под конвоем отправился вытаскивать белозубого майора из зубастой пасти допотопного крокодила.
Туман ли становился гуще, или тысячелетия сгущались на пути, но с каждой минутой шагалось ощутимо труднее. С майором Горислав Борисович путешествовал также в неохотку, но там он ехал, сидя на трясучей повозке, а тут топал ножками, как в былые времена. Никита шагал рядом, за плечами у него примостился небольшой мешок, в руках — двустволка. Что могло находиться в мешке, Горислав Борисович не представлял даже примерно, а оружие в руках спутника не придавало уверенности. Если уж десять автоматчиков, палящих в упор, не могли остановить нападавшего саркозуха, то что может сделать гольтяковское ружьишко?
Некстати думалось, что это, скорей всего, то самое ружьё, из которого застрелены Нумизмат и его телохранители. Подобные мысли не добавляли энтузиазма, а расспрашивать Никиту Горислав Борисович не решался.
И всё же идти на пару с Никитой было веселее, чем ехать с товарищем майором. Бывший спецназовец излучал спокойную уверенность и не питал в отношении Горислава Борисовича никаких злонамеренных планов.
— Найдём! — говорил он ровным, ничуть не запыхавшимся голосом. — Задача у нас ясная, адресация точная. Думаю, они там лагерем встали и нас дожидаются. Заберём их со всем хозяйством — и домой. К себе возвращаться ещё проще будет. А там догоним своих — и на новые места. Хотя, думаю, и догонять не придётся, отцу ещё нужно вторую лошадь докупить, чтобы не тащиться пешим по конному. Деньги есть, батяня у меня запасливый и предусмотрительный, сбережения хранил не в банках и не в баксах, а в александровских целковиках. Расчёт верный, раз уж они за сто лет не обесценились, то и впредь в цене останутся. И как в точку угадал! Так что за своих я спокоен, теперь главное — твоего майора вытащить, прежде чем они в прошлом дров наломают. Бабочек понадавят не тех, что следует, или лягушку какую зашибут, от которой род людской должен произойти. Время — материя маловразумительная, с ней аккуратность требуется. Так что мы майора заберём, лагерь свернём по-шустрому, но чистенько, чтобы ни окурка нигде, ни гильзы стреляной, всё с собой забрать и — марш-марш! — домой. Каждый кулик в своё болото, каждый овощ в своё время.
— А я куда? Моего болота нигде не осталось.
— Ты — с нами. Паспорт тебе выправили на нашу фамилию, чтобы с цензом оседлости проблем не возникло, так что ты теперь Савостин Гаврило Борисович. Горислава, извини, в святцах нет, а бюрократы народ въедливый, так что с новым именем спокойней будет.
— Как знаете, — устало согласился Горислав Борисович.
— Служил Гаврила времяходом, века Гаврила рассекал! Ничего, дядя Слава, беспокойства много, зато жизнь интересная. Кстати, глянь, мы, никак, пришли. На араукарию эта ёлка похожа?
— Она самая, — прошептал Горислав Борисович, стараясь унять дрожь.
Никита вскинул двустволку и дважды, с коротким промежутком, выпалил в воздух.
— Не надо! — взмолился Горислав Борисович. — Это же не только наши слышат, но и хищники тоже!
— Пусть слышат! — Никита споро перезарядил ружьё. — Хищники умные, они понимают, что такой звук вкусным не бывает.
— Что мы знаем о здешних хищниках?
— Вот это и знаем.
Прошли ещё немного. Туман окончательно исчез, открылся бесплодный красный ландшафт. Дышалось трудно, как в горах. Белесое, бескислородное небо низко нависало над головами.
— Где мы их тут будем искать? За два дня они могли на сто километров уехать!
— Найдём. Главное — не паниковать. Караван из десяти телег, знаешь, какой след оставляет?
— Из девяти. Одну лошадь крокодил съел.
— Это без разницы, след всё равно будь здоров останется. И далеко они не умотают, найдут место с хорошей водой, чтобы грязь из крокодильей лужи не пить, и разобьют лагерь. Телеги в круг поставят, сами — внутри. Там и будут ждать, наружу — только пешие группы. Так что главное — след сыскать.
— Что его искать? Вон он, как его… биркет… виден уже.
Поднялись на пригорок, и место, где произошла трагедия, предстало во всей красе. Останки саркозуха и разбухший труп лошади так и валялись неподалёку от воды, однако никаких вещей, даже пустой телеги, видно не было. Стайка трупоядных зверьков, очень напоминавших землероек, но размером с крупную крысу, при виде людей кинулась врассыпную. В неподвижном воздухе висел сладко-тошнотворный запах падали.
— Не могу!.. — простонал Горислав Борисович.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — успокоил Никита, спускаясь к воде.
— Не надо! Вдруг там ещё один?!
— Никого там нет. Второй крокодил убитую лошадь мигом сожрал бы. Да и братца своего — тоже.
— А крысы?
— Что — крысы? Миленькие зверушки, явно млекопитающие. Так что ты с ними побережней обходись. Может, это наши с тобой пращуры. Как бы хроноклазмов не натворить…
— Да ну тебя… Вечно ты скажешь гадость.
— Неохота от крысюков происходить? А эволюция тебя не спрашивает. Потому мы сырого мяса и не жрём, а предпочитаем варёное да тушёное, что родом из трупоедов, и любим, чтобы мясо было подразложившимся. И нечего губы кривить, правда всегда неаппетитна.
— Меня сейчас стошнит.
— Ладно, уже всё. След нашли. Вон они куда поехали. А что наши хвостатые предки мерзенькими были — не страшно. Главное, в собственной душе трупоеду воли не давать. По капле выдавливать из себя трупоеда… — это кто сказал?
— Чехов говорил про раба.
— Разница невелика. Рабская психология от трупоедской отличается слабо. Прятаться, пресмыкаться, тухлятину жрать… Человек первый шаг к небу сделал, когда на ноги встал и выпрямился. А на четвереньках гордо звучать не получится, на четвереньках выть удобно. С этим и Чехов согласится, и Горький…
Водоём с трупами и падальщиками остался позади, след каравана пролегал вдоль крутого склона, где было меньше крупных камней и могли пройти повозки. Изрезанный эрозией гребень и засыпанное валунами русло были совершенно непроходимы для тяжёлого обоза.
Горислав Борисович постепенно успокоился, или, быть может, размеренный, чуть монотонный голос Никиты успокоил его, но мысли привычно повернули к предметам отвлечённым, не имеющим отношения к динозаврам, трупоедам и иным фрустрирующим факторам.
— Вот ведь что интересно, — вслух рассуждал Никита, словно они ещё шли по дороге безвременья, где молча никуда не дойдёшь, — настоящие писатели не стеснялись изрекать самоочевидные истины, не боялись морализаторства. «В человеке всё должно быть прекрасно»… «Глаголом жги сердца людей»… «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!» Потому великие и не устаревают, что их истины просты и несомненны. Пушкин и на войне звучит во всю силу, а какой-нибудь постмодернист… я такого даже представить не могу — жалко и смешно.
«Майор о живописи рассуждал, Никита — о литературе, — думал Горислав Борисович, — наверное, это способ сохранить в себе человека, когда обстоятельства ставят тебя в нечеловеческие условия».
Вслух он спросил:
— Никита, а в окопах вы тоже о литературе разговаривали?
— Мы там много о чём разговаривали, — Никита усмехнулся, — хотя, как и всюду, больше о водке и бабах. Опять же, анекдоты травили. Но у каждого было ещё и главное, над чем смеяться не дозволялось. Кто-то себе любовь неземную придумывал. Его девушка давно не пишет, с другими трахается, а он мечтает… Таким по возвращении всего труднее приходится, именно они ломаются чаще других. Некоторые в религию ударяются, бога ищут. Говорят, под пулями неверующих нет. Неправда это. Я как раз на войне безбожником стал, когда понасмотрелся на всякое. Если бы бог был, ему за то, что он такое допускает, бороду бы клочьями повыдирать. Но если веры нет, нужно что-то другое найти, иначе душа застынет, и сам не заметишь, как станешь отморозком. Искусство в этом вопросе хорошо помогает. Вот только дюдики и боевички душу не греют, также как модерновые измышления холодного разума. А Чехов греет, и Пушкин — тоже. И ещё — Лесков. Ты, дядя Слава, «Очарованного странника» читал?
— Никита, — укоризненно произнёс Горислав Борисович, — я же тебе его сам подсунул когда-то.
— Правда? А я и позабыл!
Странно звучали имена великих писателей будущего под засушливым небом Триаса, но и здесь они напоминали о человеческом долге, не дозволяя согнуться и безнадёжно завыть.
— А вон, кажется, и наши, — произнёс Никита, не забывавший за беседой зорко оглядывать окрестности. — Вон, за гребнем дымок! Костёр, не иначе.
— Вдруг дикари? — Горислав Борисович оптимизма спутника не разделял и готов был ожидать самого худшего.
— Откуда здесь дикарям взяться? Дикари ещё не народились, их нам хрен знает сколько миллионов лет ждать. Так что, майор это, больше некому.
Никита вскинул ружьё и два новых заряда унеслись в воздух. Ещё через два выстрела послышалась ответная пальба, и вскоре из-за деревьев показались вооружённые люди, в которых Горислав Борисович с облегчением и тревогой узнал своих недавних спутников.
— Ну, наконец-то! — воскликнул майор, подходя. — Мы уже заждались, волноваться начали.
Потом он перевёл взгляд на бородатое лицо Никиты и удивлённо протянул:
— Савостин? Так это ты беглеца приволок? А я думал, его мои ребята перехватят, которых я на подстраховке оставил. Прошляпили, дуралеи, наш шустрик до деревни добраться сумел. Да ты не удивляйся, что я тебя знаю, я ваши биографии изучил, как свою собственную. И твою, и братца твоего непутёвого, и сестрёнки…
— Я не удивляюсь, — хмуро сказал Никита. — Но только я никого не приволакивал. Я просто не позволил Гориславу Борисовичу одному за вами идти. Человек пожилой — мало ли что?.. Со мной спокойнее. Потому мы и пришли на день позже, родителей мне тоже так сразу оставить не получалось.
Как благодарен был Горислав Борисович за эту невинную ложь! Не его притащили, сам пришёл…
— Вот и хорошо, — сказал майор, по-прежнему обращаясь к Никите. — Ты мне сразу понравился, ещё по биографии. И я рад, что не обманулся в тебе. А пока давайте в лагерь. Своим даю час на сборы — и уходим, пока солнце высоко. Нам тут делать нечего, тут должна научная экспедиция работать, а не мы.
Лагерь и впрямь был свёрнут за полчаса, причём на месте стоянки не было брошено ни единого предмета из будущего. Осталось лишь выжженное пятно на месте костра и куча натасканного сушняка, который не успел сгореть под котлом. Выряженные мужиками спецназовцы работали быстро и слаженно, взгляды их были спокойны и дружелюбны, словно им не грозила только что перспектива навсегда застрять в допотопных временах. Значит, были уверены, что бежавшего проводника перехватят и вернут. Каждый из них прошёл жестокую школу, такую же, что выпала на долю Никиты, так что теперь Горислав Борисович понимал, почему младший Савостин так решительно потребовал выручить майора. Сначала взаимовыручка, а принципиальные разногласия — потом.
Заскрипели по камням ободья тележных колёс, неудачливая экспедиция тронулась в обратный путь. С собой увозили массу фотографий и пару образцов, которым нашлось место на перегруженных телегах. Горько восплачут палеонтологи от смертной обиды, ежели доведётся им узнать, где побывала экспедиция. Хотя, скорей всего, ничегошеньки они не узнают, майоры госбезопасности умеют хранить тайну.
Как и прежде, майор с Гориславом Борисовичем ехали во главе каравана, только за возницу был не знаток французского языка, а Никита. Несколько солдат шли пешком, положив одну руку на край телеги, а другой придерживая автоматы. Горислав Борисович понимал, что всем попросту не уместиться на девяти перегруженных повозках: лошадей стало меньше, а людей и барахла — больше, но всё равно было не избавиться от ощущения, что его конвоируют. И то, что Никита с ходу вписался в майорский коллектив, ничуть не придавало уверенности. Зато майор обращался теперь по преимуществу к Никите, возможно, просто разрабатывая нового члена своей команды.
— Я с самого начала видел, что ты наш человек, и хотел привлечь тебя к проекту, но руководство сочло, что всех Савостиных нужно оставить в покое. Ничего не попишешь, у меня тоже есть начальство. Между прочим, прикинь, эти люди, отправляя меня изменять историю, прекрасно понимают, что себя самих они обрекают на небытие. Скорей всего, никто их них просто не родится, ведь революция и войны переболтали население страны, и большинство из нас произошли от браков, немыслимых в прежние времена. Во всяком случае, это касается городских жителей. И тем не менее нашлись люди, готовые пожертвовать собой ради блага России. Вот перед кем надо преклоняться, а не себя жалеть. Нам-то что, мы в любом случае свою жизнь сполна проживём, здесь ли, там… да хоть у динозавров. А каково тем, кто нас послал? Всю жизнь работать, добиться положения, власти, пусть не самой высокой, но ощутимой, а потом одним волевым решением отменить всё, даже не от власти отказаться, а просто вычеркнуть собственную жизнь ради того, чтобы кому-то, в этой реальности вовсе не родившемуся, жилось по-человечески. Я бы так не смог.
— Я тоже, — сказал Никита, перебирая вожжи. — Мне кажется, человек должен менять настоящее, а не прошлое своей страны. А то разохотимся переигрывать, и получится у нас не жизнь, а компьютерная игрушка.
— Ну и ну! — воскликнул майор. — От кого другого ждать таких слов, но не от тебя! Что ты в таком случае делаешь в двадцать первом веке? Тебе следует при царе-батюшке землю сошкой ковырять. А ты, однако, к нам приехал.
— Молодой был, глупый, — согласно произнёс Никита. — А как поисправлял историю в сопредельных странах, то и понял, где правда живёт. Не дело чужую судьбу перелопачивать, даже ради самой заманчивой идеи.
«Ради кружки молока», — невольно покаялся Горислав Борисович, молча слушавший спор.
— Ещё один правдолюбец на мою голову!.. — проворчал майор. — Слушай, Савостин, если ты себя к девятнадцатому веку относишь, значит, тебе то время переделывать можно?
Читать бесплатно другие книги:
