Иные песни Дукай Яцек

— Оставьте меня, — стонала не до конца еще проснувшаяся Алитея. — Да в чем дело, даже поспать уже нельзя… Абель, скажи же им…

— Тиии… — Шулима охватила Алитею плечом, склонилась к ней; вторая рука деликатно взяла девушку под подбородок и повернула ее лицо к Луне. — Посмотри, — шептала она, — Луна ведь не неподвижна, она плывет, мы все плывем вместе с нею, волна на волне, на волне, ты не можешь сопротивляться, не можешь, ты плывешь вместе с нею, плывешь вместе с нами. Возьми.

Зуэя, которая ненадолго вышла, теперь появилась с металлической миской, наполовину заполненной водой, и подала ее Алитее. Девушка, непонимающе глянула на Абеля, на отца, на Шулиму, на миску, снова на Шулиму и, колеблясь, взяла посудину.

Эстле Амитасе отошла от Алитеи.

— Выпрямь руки, — сказала она. — Отойди от стены, ты стоишь на собственных ногах, никто тебя толкать не будет. Погляди на ее отражение. Ты плывешь. Не отводи глаз! Ты плывешь, упасть не можешь. Она совсем не тяжелая. Ты возносишься на чистых волнах. Спокойно. Тело само прекрасно знает. Гляди.

Пан Бербелек скрестил руки на груди, поплотнее запахнувшись полами плаща.

— Что это еще за гоэтэя? — прошипел он Шулиме. — Чары хороши для черни, ты же сама не веришь в эти глупости.

— Тиии… — Она даже не повернула головы. — Никакие не чары. — Не скажешь же ты, будто не обучал своих солдат каким-нибудь примитивным способам, как обмануть жажду, не обращать внимание на боль, защите перед страхом. Всегда есть штучки, позволяющие нам легче подчинить собственную форму необходимости. Человек потому и есть человеком, поскольку умеет измениться по собственной воле, это правда; но это вовсе не означает, будто все мы равны божественным представлениям о нас самих. Это уже не просто. Нужно уметь обманывать, очаровывать самого себя. Не мешай, эстлос.

Алитея стояла, засмотревшись на отражение Луны в серебряной воде, что колебалась в миске, которую девушка держала на высоте груди; длинные, темные волосы опадали прямыми куртинами — действительно ли она не отрывала взгляда от светящегося отражения, или же вообще заснула так — она и какоморфический вавилонянин, вот только она стоит самостоятельно, босые стопы на деревянной палубе, ноги сгибаются еще до того, как свинья начнет колебаться, вперед, назад, в стороны; Луна не выльется из миски, не имеет права — они плывут на одной волне.

Абель кашлянул, пан Бербелек поднял глаза. В какой-то момент, когда все они не глядели, из своей кабины вышла библиотекарша академеи. В не запахнутом гиматии, с надкусанным яблоком в руке, сейчас она глубоко дышала ночным воздухом, опершись плечом о двери. Гистей находился справа от нее, но, естественно, она глядела не на него, но на устроенную Амитасе мистерию воды и Луны. На какое-то мгновение Иероним перехватил взгляд неургийки: трезвый, очень сфокусированный взгляд.

— А хххолодно, чума его побери, — буркнул Абель, стуча зубами, и скрылся в своей кабине.

— Долго еще? — спросил пан Бербелек.

Амитасе подняла руку, широкий рукав темного платья сдвинулся вниз.

— Не разговаривайте, пожалуйста.

То ли этот претенциозный ритуал подействовал, и Алитея и вправду смогла навязать себе столь сильную морфу физиологии, то ли, скорее всего, подействовали травки Порте — в любом случае, на следующий день морская болезнь исчезла бесследно. Обед Алитея проглотила с величайшим аппетитом, проявляя уже откровенную заинтересованность Забахаем, как усердная сторонница искусства флирта и соблазнения. Шулима послала Иерониму многозначительную усмешку, он не ответил, как всегда оставаясь в молчании. Впрочем, тут же началась громкая ссора между Вукацием и Гаилом Треттом. Как можно было сделать вывод из проклятий этого последнего, он обвинял гота в недостойных намерениях относительно собственной жены. Купец поначалу отвечал смехом, что еще сильнее разъярило господина Третта; он бросился на гота прямо через стол. Снова капитану пришлось звать доулосов, те отвели драчунов в кабины. Остальные пассажиры наблюдали за инцидентом с едва скрываемым весельем; даже сама госпожа Третт с трудом сдерживала смех.

После обеда Азуз Вавзар забрал желающих на короткую экскурсию по аэростату. Понятное дело, что Абель с детьми Треттов собирался сунуть нос в каждый уголочек свиньи; Урчу и Иерониму хватило одного визита в макинном отделении. Помещение было тесным, как и все остальные помещения аэростата, и практически полностью заполненным сложнейшим артефактом из металла, ликота и морфированного до твердого состояния стекла, все время трясущимся — именно от него и расходилась по аэростату эта раздражающая вибрация. Изнутри конструкции доносились шипения, урчания, писки и стуки, как будто бы во всех этих трубках, ящиках и ретортах гонялось друг за другом стадо бешенных даймонов. Войдя туда — но вначале Вавзару пришлось открыть полдюжины замков и засовов — двери за собой они не закрыли, поскольку и так моментально покрылись потом; температура и влажность здесь были достойны римских бань.

Капитану пришлось напрячь голос, чтобы его слышали, южный акцент в его загрязненном греческим языком окском сделался еще более выразительным. Слова свои он направлял к самым младшим, объясняя все, словно детям, наклоняясь и чуть ли не становясь на колени перед малышами Треттов.

— Вся Материя сложена из четырех стихий: Огня — пира, Воды — гидора, Воздуха — аэра, и Земли — ге. Для земных объектов — в отличие от тел небесных, о которых рассказывают, будто бы они сложены из какой-то пятой стихии, пемптона стоикхейона: ураноиза, этера — для земных объектов естественным состоянием является покой. Каждый предмет стремится достичь своего соответствующего ему места: катящийся камень, падающий дождь, поднимающийся дым. Земля тяготит ниже всего, над нею Вода, над нею — Воздух, а над ним — Огонь. Вы видите это ежедневно. Бросьте камень в озеро — он упадет на дно. В замкнутом сосуде жидкость всегда оседает на дне, воздух же напирает кверху. Огонь вырывается ввысь сквозь любой воздух. Это и есть натуральное движение. Но есть еще и не натуральное, вынужденное движение, которое продолжается ровно столько, сколько длится принуждение: движущиеся люди и животные, движимые ими предметы. Человек, который единственный способен понять натуру действительности и умеет склонить ее своей воле, способен изменять форму не только самого себя, но и других объектов: ремесленник, преобразующий бесформенную массу Земли в горшок; садовник, создающий новые виды растений. Таких людей, с особенными способностями воли, мы называем демиургами, керос поддается в результате их работы особенно легко. Тех же, кто способен навязать Материи окончательные Формы, к которым она теперь стремится и в их отсутствии, поскольку пленена уже навечно на новой тропе к совершенству, таких мы называем текнитесами. Текнитес Воздуха изменил в данном случае небольшое количество захваченного здесь Воздуха таким образом, что теперь его естественным состоянием сделалось движение, точно так же, как движение звезд и планет, то есть, в данной замкнутой системе воздух этот движется без устали, приводя в движение лопасти воздушного винта. Винт же этот, пока вертится, заставляет аэростат двигаться вперед. «Аль-Хавиджа» может лететь даже вопреки воздушным течениям. Гораздо даже легче, чем Воздуху, было бы навязать форму этхерного движения Огню, но пир практически невозможно использовать в каких-либо устройствах. Сам же этхер доставить на к нам на Землю и включить в какую-либо макину невозможно; говорят, что его могут применять луняне. В четвертом году Александрийской Эры, Герон из Александрии сконструировал подобную паровую макину, но ее нужно было постоянно подогревать, разводить огонь под водой и подкармливать этот огонь. Зато этот вот здесь автоматон называется пневматоном, и был он изобретен великим воденбургским софистом по имени Ире Гауке, вы наверняка о нем слышали. В Хердоне, якобы, пневматоны уже применяют и для передвижения по поверхности земли, хотя, наверняка это неудобнее и медленнее по сравнению с путешествием на спине животного или в повозке. Подобные пневматонные морские суда более медленные, да и отказывабт чаще, чем парусники, ведомые демиургами и текнитесами Воды и Воздуха. Ибо, в конечном счете, всегда побеждает Форма человека, антропоморфа.

Господин Бербелек, не говоря ни слова, вышел. В коридоре-позвоночнике он разминулся с Зуэей; оглянувшись на него, рабыня свернула в туалет.

Алитея совершенно не интересовалась секретами аэростата: ее пригласила к себе эстле Амитасе. Господин Бербелек согласился, когда дочь спросила разрешения, поскольку не мог его не высказать; после вчерашней ночи Форма между ним и Шулимой полностью исключала отказ. Впоследствии он расспросил Алитею, что они делали. Та пожала плечами — Разговаривали, играли в шахматы, она разрешила мне примерить свои драгоценности. Ничего особенного. — Но господин Бербелек знал, что все именно так и начинается, наиболее беззащитны мы в скучной будничности.

Перед ужином его посетила неургийка. Звали ее Магдаленой Леезе. Она, вроде бы, хотела извиниться за свое вчерашнее поведение, только Иероним чувствовал за ее попытками втянуть его в открытую беседу какое-то скрытое намерение, конкретную цель. Но ведь они же не были знакомы, так, случайные товарищи по путешествию, что могло быть ей нужно? Хотела узнать про ночной ритуал? Только он не позволил ей запутать себя узами знакомства, отговорился тем, что нужно написать письма. Порте все время стоял в углу кабины — холодный контрапункт для неуклюжих попыток сердечности со стороны женщины.

Ужин был спокойным, все молчали, господин Бербелек тоже не стал выделяться. Желая всем спокойной ночи, капитан сообщил, что завтра утром они пролетят мимо Короля Бурь, нужно погасить все лишние лампы, спрятать масла, крепкие спиртные напитки, легковоспламеняющиеся субстанции, быть поосторожнее с курением.

Когда они уже возвращались по каютам, Амитасе задержала ненадолго Иеронима и Ихмета. — Мы еще не определили подробности вашего пребывания в Александрии. Лаэтития наверняка пригласит вас к себе во дворец; передаю приглашение от ее имени. Вы же наверняка не откажете? Эстлос? Господин Зайдар? — Нимрод глянул на Бербелека вроде как вопросительно, но Иероним стоял достаточно близко, чтобы его охватила корона охотника; он тут же понял контекст. Под одной крышей! Доступ днем и ночью! Запусти волка в кошару! Пригласи домой вампира! Жертве никогда не отказывают.

— С удовольствием.

Раздеваясь ко сну, господин Бербелек размышлял над мотивациями перса. То, что он склонял его к более скорой атаке, скрытного убийства, которое бы предупредило другое скрытное убийство, этому нечего удивляться — это лежало в его природе; он был тем, кем был, не нужно искать дополнительных мотивов для охотящегося волка: он волк, вот и охотится. Но-но. Предположим, что солгал, что он совсем даже и не видел тогда Шулимы в свите Чернокнижника, что он вообще не был в Херсонесе, что это какая-то шутка, месть, заговор…

Но тут же Иерониму пришла в голову другая мысль: ему не хочется верить, поскольку настолько глубоко погрузился в антосе Амитасе: еще немного, и уже не поверю в какую-либо подлость с ее стороны, даже если бы увидал ее собственными глазами; то есть, конечно, поверю, вот только она уже не будет иметь значения; гораздо более важным окажется самая малая улыбка Шулимы, ее удовлетворение мною, и я прощу.

Так кто же прав? На чьей стороне правда? В столкновении форм ни разум, ни логика не срабатывают, сколько существует свет, здесь мерка одна: сила. Между Зайдаром и Амитасе, как между молотом и другим молотом — как ударит, такую форму и примет. Вот господин Бербелек, правда, стратегос Бербелек, вот он мог бы….

Крик, смертельный визг, наполовину людской, наполовину животный, пронзил стенки каюты и подхватил Иеронима на ноги. Это снаружи, с балкона — направился он к двери, прежде, чем пришла мысль — так кричат, когда шрапнель разрывает внутренности, когда пуля расщепляет кости. Сам он был босиком, в одних штанах, открывая двери, споткнулся о порожек, выругался, теряя равновесие, и очесал висок о раму. Совершенно дезориентированный, господин Бербелек выскочил на прогулочную палубу.

Холодный ветер моментально выгнал остатки сонливости. Пан Бербелек сощурил глаза: после выхода из света в ночь, он видел все в форме двухмерных пятен тени. Во всяком случае, палуба была пуста — он поглядел в направлении носа и кормы, когда же он вновь повернул голову, на палубе уже кто-то был: из своей каюты, последней в ряду, кабины, вышел Ихмет Зайдар. Одетый в многоцветную, шелковую джибу, одной рукой он завернул ее длинные полы, вторую же руку сунул в дверь за лампой, после чего поднял источник света вверх. Свинья слегка колыхалась, тени затанцевали, изгнанные желтым сиянием. Ихмет указал на предохранительную сетку слева от себя. Они оба подошли, где-то на уровне каюты М ликотовая сетка была разрезана, в сплетениях зияла вертикальная дыра длиной в добрые четыре пуса: разорванные концы трепетали на ветру словно веревочные султаны.

Открывались очередные двери, появлялись другие пассажиры: заикающийся Кистей, Абель с Алитеей в поспешно наброшенных накидках, Порте с Антоном, потом два других вавилонянина и Шулима. Одни только Вукаций, Магдалена Леезе и семейство Треттов не заинтересовались причинами ночного шума.

В этой толкотне, когда все пропихивались поближе к источнику замешательства, достаточно было бы одно резкого рывка аэростата, чтобы кто-нибудь выпал через разрез, самого Иеронима уже несколько раз подталкивали к нему, балкон был очень узкий.

— Что случилось?

— Кто кричал?

— Не были бы вы столь любезны не наступать мне на ноги!

— Может кто-нибудь сказать…

— Эстлос! С тобой все в порядке?

— Может господин Зайдар…

— Кто-то разрезал, вы же сами видите.

— Он истекает кровью.

— М-мнне кккажжжется, чттто эттто…

— Но кто кричал?

Шесть голосов, два языка, полный масштаб эмоций — от истерии до иронии. Господин Бербелек ожидал, когда появится капитан Вавзар, чтобы навести порядок. Но араб все не шел, вместо него появились два доулоса, которые в замешательстве остановились сзади, не зная, что делать. Впрочем, Иероним был здесь самым низким, он не мог заметить за головами собравшихся, кто прибежал еще. Вцепившись одной рукой в сетку, второй он отталкивал наклонившегося над разрезом Урча.

Ненадолго он перехватил взгляд Порте. Слуга указывал на его голову:

— Кровь, эстлос.

Господин Бербелек протянул коснулся лба, в этот самый момент «Эль-Хавиджа» слегка наклонилась, вавилонский гвардеец навалился на него всем своим весом. Иероним отпихнул его, ударив локтем под ребра.

— Молчать! — рявкнул он. — Все! Вернитесь в каюты! Остается Зайдар. Вы! За капитаном! Срочно!

Все подчинились приказу.

Когда они остались на балконе одни, Иероним склонил перед нимродом голову.

— Посвети. Какая-то рана, я чувствую кровь. Погляди.

— Ууу, рана довольно глубокая, даже, вроде, видна кость. Затупленное лезвие. Это он?

— Что? Кто?

— Когда убегал.

Они оба глянули на разрезанную сетку. Пан Бербелек перехватил пальцами одну из веревок.

— Ликот, — удивленно буркнул он.

Ликотовые деревья когда-то были выморфированы из дуба и кедра в столетних садах самого знаменитого из текнитесов флоры, Филиппы из Галлии; их ценили по причине неимоверной прочности и легкости волокон. Ликот часто применяли вместо твердых металлов, когда весьма важным критерием выбора материала становился его вес — чтобы далеко не ходить, гнездо воздушной свиньи на три четверти было сделано из ликота. Следовательно, ликотовую сетку было практически невозможно перерезать: не было столь острых ножей и столь сильных людей.

Пан Бербелек задумчиво прикоснулся к ране на виске и поднял взгляд на нимрода.

Ихмет заморгал, дернул себя за бороду.

— Это не я, — прошептал он. — Это не я.

Только это он и успел сказать, потому что уже прибежал капитан Вавзар вместе с тремя доулосами и сонным демиургом метео.

— Прикажи невольникам проверить всех пассажиров и членов экипажа, — заявил арабу пан Бербелек еще перед тем, как тот успел открыть рот. — Пускай расспросят, где и кто находился, когда услышал крик, а так же, кто это может подтвердить. Пришли людей как-нибудь залатать эту дыру, у нас на борту дети. И пришли мне в каюту чистые бинты, я иду умыться. Доулосы отчитаются моему слуге. Ты спал?

— Да.

— Понятно.

Пан Бербелек вернулся к себе в каюту, шипя на каждом шагу. Впоследствии он пригляделся к ногтю большого пальца на левой ноге: тот был черным от крови. С обмытой и забинтованной головой, Иероним исследовал фрагмент рамы, о которую он ударился (там остался размазанный багровый след). Никаких острых краев, выстающих гвоздей — гладко отесанное дерево.

Порте повторил сообщенные доулосами сведения. Пан Бербелек отослал его с ними к капитану. Они вместе вошли в каюту М. Кровать была еще постлана, лампы горели, на столе лежали две книжки, стоял кубок с вином — какая-то его часть расплескалась. Они проверили багаж. Не хватало штанов, в которых пассажирку видели днем, и, по-видимому, одного химата или рубахи, но тут уже никто ничего определенного сказать не мог.

— Ее точно нигде нет? — удостоверился Иероним.

Измаилит покачал головой.

— Обыскали каждый уголок «Элт-Хавиджи», эстлос.

Зачем было кому-то убивать Магдалену Леезе, библиотекаря воденбургской академеи? Ради денег? Ха! В теории, она сама могла выпрыгнуть, но тогда это бы делало ее самоубийцей, а пан Бербелек не заметил в ней такаого изъяна Формы. Следовательно, кто-то ее убил, разрезая ликотовую сетку и выталкивая Магдалену с палубы аэростата. Знала ли она кого-то из пассажиров «Эль-Хавиджи» ранее? Даже если и так, то оба это прекрасно скрывали. Но почему ее должен был бы убивать случайный попутчик? Причина должна была родиться в течение полутора суток предыдущего путешествия. А учитывая к тому же, что весь первый день она была пьяная… Сегодня она пришла ко мне, хотела что-то узнать, желала открыть между нами Откровенность; а я впихнул ей в горло ту Форму. И вот теперь она мертва. Библиотекарша.

Иероним вновь вышел на балкон. Они летели по ветру, воздух был практически спокойным, Луна выплыла из-за облаков. Невольник ремонтировал испорченную сетку, связывая ее ликотовыми волокнами. Увидев пана Бербелека, он привстал на одно колено и низко склонил голову.

Тот огляделся вдоль ряда закрытых дверей; повсюду горел свет, мутный блеск сочился через узкие окошки.

— Это почти что посредине, он не успел бы обежать вокруг, в носовой или кормовой коридор, у него было всего две или три секунды, пока я не выскочил. Я бы увидел его, по крайней мере — услышал.

— Ты прав, эстлос, этим человеком должен был быть кто-то из этих кают, — согласился Вавзар. — И кто же тут, ммм, господин Зайдар, господин Гистей, ммм, твои дети, эстлос, и, ммм, твои слуги….

— Глупости. Куда ему было легче всего убежать? Где у него было самое близкое укрытие? — Пан Бербелек указал на двери, перед которыми они стояли. — Ведь он прекрасно знал, что каюта Леезе пуста.

— О! Ну конечно же. А потом он мог пройти по центральному коридору к себе в каюту и выйти из нее, будто ничего и не происходило.

Пан Бербелек покачал головой.

— Не думаю. Утром нужно будет расспросить пассажиров. Если бы кто-то увидел его, выходящего из каюты жертвы… Он либо сразу прибежал, в чем ему крупно повезло, либо переждал. Некоторые здесь вообще не появились.

— Господин Третт и господин Вукаций…

Пан Бербелек поднял руку

— Только ничего такого ты говорить не будешь. — Он повернулся к невольнику. — И ты! Иначе, плетка!

Доулос заткнул пальцами уши, закрыл глаза.

— Ничего, ничего, ничего, — повторял он, склонив голову.

Пан Бербелек кивнул капитану.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, эстлос.

Иероним вернулся в кабину Магдалены Леезе. Что она делала тогда? Вышла на балкон подышать ночным воздухом или, к примеру, поговорить с убийцей? Наверняка он пришел, постучал, не разрешите ли на пару словечек, вы еще не легли, много времени я не займу, может тут, не буду же я входить в каюту одинокой женщины — и когда она отвернулась…

За чем же он ее застал? Она налила себе вина. Пан Бербелек понюхал. Дешевое розовое. Винцо она любит, мы все это знаем. Любила. Во всяком случае, этого она выпить не успела. Книжки. Он открыл первую. «Пятая война кратистосов» авторства Орикса Брита. Перелистал. Никаких закладок, дописок. Не похоже, чтобы ее часто читали. Открыл вторую. Буквы были ему не известны, до-эллинская пиктография, несколько символов, упрощенных почти что до букв, и все же, довольно-таки сложные картинки: голова, рога, конь, повозка, корабль, рука, крыло, волна. Кто печатает такие вещи? Ведь средства в это вкладываются сумасшедшие, выгоды никакой. Он перелистал, задерживаясь на гравюрах. Женщины в кафторских платьях, во всяком случае, с открытой грудью и сжатыми талиями (иллюстрации не самого лучшего качества). Мужчина с головой льва, мужчина с птичьей головой. Топор с двойным лезвием. Голые люди, танцуют. Бык. Воин в набедренной повязке, с копьем и овальным щитом. Пахарь в поле, склонившийся над плугом. Женщина с…

Пан Бербелек придвинул книгу поближе к лампе.

Обнаженная женщина с миской в вытянутых руках, над ней полная Луна, рядом другая женщина, в кафторском платье, над ее головой голубь, под ногами — змея.

Пан Бербелек выпил вино и стащил книжку.

* * *

Король Бурь был из числа множества кратистосов, проигравших Вторую Войну. В 320 году После Упадка Рима. На самом деле его звали Юлий Кадеций, сын Юлия, но об этом знали разве что одни историки. Когда он появлялся на свет, над Иберийским Полуостровом безумствовала семидневная буря, от молний и вихрей которой пострадали почти все города и деревни полуострова. Антос Короля Бурь сильнее всего отражался в Огне и Воздухе. Но он не был настолько сильным, чтобы устоять перед натиском кратистосов, с которыми как раз соседствовал: К’Азуры, который окончательно взял под свои крылья всю Иберию; Меузулека Черного и Иосифа Справедливого из северной Африки, Сикста из Рима, Беллы Афродиты с Альп. Он пытался бежать на Корсу, а потом и на другие острова Средиземного моря, но территория уже была разделена, керос застывал. А Королю не хотелось очередной войны. Поэтому он добровольно отправился в изгнание, но при этом забирая с собой собственный город, Оронею. Он был построен на высоких скалах над утесами, подмываемыми с юга теплыми волнами Средиземного Моря. Первоначально александрийская крепость, потом арабский город, один из центров манатских измаилитов, никогда не осаждаемая и не разрушаемая, Оронея сохранила свою эклектическую, эллинско-ориентальную архитектуру и профиль конуса с не крутыми склонами, с белыми стенами каменной цитадели и приземистыми башнями наверху и с низкой, садовой застройкой на склонах; еще ниже были рассеяны спутники — «торговые деревни», за которыми уже тянулись поля и виноградники. Король Бурь забрал все это с собой. Начал он с морфинга скал, на стадион ниже поверхности почвы, на плите которых лежало все плоскогорье. Хорошим чувством ге он не обладал, но для него и не было важно, чтобы сделать землю еще более Землей — совсем наоборот. Поскольку по требованию К’Азуры он подписал Договор Подчинения, время ему дали. Через тридцать три года скалы Оронеи, Форма которых теперь по большей степени представляла собой Формы Огня и Воздуха, начали постепенно перемещаться к естественному месту своего пребывания: в небо, на двадцать стадионов над блестящей синевой Средиземного Моря, на самом стыке антосов К’Азуры, Беллы, Сикста и Иосифа Справедливого. В тихие, безоблачные дни моряки могли видеть Оронею, небольшой эллипс тени под Солнцем; с суши же город был совершенно невидимым. Правда. Вид города считался плохим предзнаменованием, плавать этими путями никому не советовали: оронейцы свой мусор и нечистоты сбрасывали прямиком в море, и портам Европы и Африки ходили легенды о кораблях, уничтоженных «плевком Короля Бурь», потопленных людях, потерянных грузах. Опять же, погода здесь всегда была капризной: антос Короля Бурь, укрепляя Формы пира и аэра, всякий раз порождал ураганы, штормы и торнадо. Отчасти это была сознательная морфа Юлия, который должен был каким-то образом обеспечивать постоянный приток свежей воды на Оронею. Но с момента популяризации воздушных свиней Оронея вышла из изоляции, открылась торговле, весьма востребованным строительным материалом стал камень, измененный в короне Короля Бурь, так называемый оронейгес. В Александрии из него, якобы, строили целые «воздушные дворцы», аэргароны, реализуя мечтания безумных архитекторов. Так, по крайней мере, рассказывала Иерониму эстле Амитасе.

Капитан Вавзар поднял «Аль-Хавиджу» на уровень верхних облаков, чтобы пассажиры могли хорошенько присмотреться к городу Короля Бурь. Обходили они его с востока, на расстоянии нескольких стадионов (Вавзару пришлось несколько сойти с курса). Все пассажиры собрались на верхней видовой палубе. Было раннее утро, Солнце находилось с другой стороны аэростата, они же были скрыты в тени и глядели на залитые в чистом, теплом сиянии сады, поля и предместья небесной метрополии, зубчатые стены и могучие башни цитадели Короля Бурь. Красно-желтые хоругви длиной в несколько десятков пусов развевались на этих башнях в струях сильного ветра, делая башни огненными. Они наблюдали движение на полях и улицах, повозки и лошадей, мелкие фигурки людей, но уже более мелких подробностей увидеть было невозможно. Понятное дело, что более всего всех заинтересовали вихреросты, возделываемые растения, сморфированные оронейскими текнитесами флоры из съедобных лиан. Они стекали далеко за края земли и тяжелыми, толстыми косами длиной в несколько стадионов достойно волновались на ветру — зеленые щупальца каменной медузы. Азуз Вавзар рассказывал, как поздней осенью, когда происходила своеобразная жатва вихреростов, можно было увидеть опускающихся вдоль стеблей оронейцев в плотно застегнутых кожаных упряжах, с кривыми мечами-серпами за спиной, которые тащили с собой пучки веревок с крюками и петлями. При том, это были дни самой спокойной погоды.

«аль-Хавиджа» поднялась над последними тучками, над ней было уже только ясное небо, а под ней — холмы и плоскогорья медовых облаков. На этой высоте было жарко, независимо от времени года и дня. Пассажиры стояли в тени, но уже через несколько минут начали истекать потом. Шулима предусмотрительно надела легкое кафторское платье, без корсета и воротника, и пан Бербелек, всякий раз когда глядел на Амитасе, не мог отогнать злое предчувствие.

Невольники разносили напитки. Иероним подал Шулиме холодный стакан.

— Благодарю. — На мгновение она отвела взгляд од проплывающей над облаками Оронеи. Сразу же за Иеронимом, где стояли три солдата, узор ликотового плетения был явно нарушен рядом толстых узлов. Она указала на них жестом головы. — Так кто же ее убил?

— Не знаю.

— Ведь это же по твоему приказу нас допрашивали, правда, эстлос? И чего-то, наверняка, ты узнал.

— Все были в своих каютах. Одни или же со слугами, с семьей. За исключением господина Урча, который играл в кости с господином Забахаем у последнего. Кто-то лжет. Кто? Никто не видел убийцу, выходящего из каюты Леезе.

— Ах, так он был у нее в каюте.

— Возможно, именно потому она и погибла. У нее имелся некий, компрометирующий убийцу, предмет, информация.

— Хммм. — Амитасе потихоньку цедила разведенное вино. Засмотревшись на залитую солнцем Оронею. Перебросив косу на левое плечо, правой рукой она схватилась за сетку — «Аль-Хавиджа» слегка колыхалась. — Некто, кто способен это перерезать…

— Ты все еще желаешь взять на эту охоту Ихмета Зайдара, эстле?

Та усмехнулась краешком губ.

— Ведь ты не приказываешь капитану посадить его под замок? А? А как только он очутится на земле Гипатии…

— Эмир Кордовы не обладает властью в Александрии.

— В том-то и оно.

— На будущее придется быть внимательнее, с кем вхожу на борт корабля или свиньи.

— Ты, эстлос? — рассмеялась Шулима. — Ведь я же видела тебя ночью. Ты бы отдал приказ и…

— Прошу прощения. Мне нужно сменить повязку.

И скрылся в своей каюте. Сложно было избавиться от впечатления. Она знает, что я знаю. И знает, что я это прекрасно понимаю. Это не было формой флирта — Шулима сознательно дразнила хищника, поглаживала льва окровавленной рукой.

Он поглядел в зеркало. Льва! Тоже мне! Вот если бы это был Иероним Бербелек до Коленицы… Он стиснул кулаки, упирающиеся в столешницу. Пала бы она в ужасе к моим ногам! Призналась бы во всем по одному моему слову. Во всяком случае, не издевалась бы в глаза.

Он присел, налил себе вина. Спокойствие. Размышляй как стратегос. (Вот что сделал бы на моем месте Иероним Бербелек?) Обстоятельства, возможности, вероятности, мотивы, факты. Она не была в состоянии убить Леезе. По-настоящему, единственным на «Аль-Хавидже», кто мог бы это совершить, это Хайдар; она это знает, это известно мне. Но у нимрода не было мотива — некую таинственную связь через знания из древней книги имела Шулима. Убил бы он ради нее? Ведь он, как раз, и уговаривает в меня необходимость ее смерти. О боги…!

Зачем я вообще лечу в эту проклятую Александрию?

* * *

Самым худшим было то, что он уже не мог молчать во время оставшихся совместных трапез. Понятное дело, что у него допытывались о смерти Магдалены Леезе; вдруг оказалось, что он является кем-то вроде военного командира аэростата, гегемона без войск. Только ведь это он сам сделал себя ним — остальные лишь приспосабливались к навязанной им форме.

Если не считать походов в столовую каюту, он не выходил из собственной каюты. Вот только и это не было решением. К нему присылали невольников с приглашениями «на кахву», «на шахматы», «на гашиш». Иероним отказывал. Но Абелю и Алитее он отказать не мог. Днем и ночью дочь и сын обсуждали между собой сценарии преступления. Алитея ставила на Глистея; Абель колебался между Вукацием и капитаном Вавзаром. Пан Бербелек терпеливо выслушивал их фантастические теории. Алитея в своей детской экзальтации была, по крайней мере, забавна, но вот Абель — Абель считал провал следствия личным поражением стратегоса Бербелека, в связи с чем выдвигал против Иеронима более или менее завуалированные упреки, будто тот «позволяет убийце уйти безнаказанно». Абель хорошо знал, какого отца он имеет, лучше самого пана Бербелека, и вот тот отец Абеля никогда бы не простил подобного афронта: убийство под самым порогом его спальни!

— Вот что они подумают, если ты заставишь убийцу броситься на колени? Особенно же после того, как сам публично взял на себя ответственность.

Пан Бербелек пожал плечами.

— Понимаю, это было ошибкой; но она уже никогда не повторится.

А во время обедов и ужинов ему приходилось глядеть на Шулиму, беззаботно флиртующую с капитаном, навязывающую свою власть всем мужчинам на борту, а после того — и женщинам. Веер, улыбка, округлая грудь, теплый голос с аристократическим акцентом, неподдельная благодарность за каждую мельчайшую услугу, пальцы, ненадолго останавливающиеся на твоем предплечье, на руке, щеке, словно мотылек, утренний зефир, цветочное благовоние бьет в голову, невысказанное обещание мутит мысли. Ведь именно подобным способом она обвела вокруг пальца министра Бруге и неургов — так что могут сделать такой себе Вавзар или Вукаций, чтобы защититься перед ее морфой? Даже Ихмет Зайдар поддался чарам Шулимы, во всяком случае, он представлял именно это, может быть, чтобы не отличаться — но, возможно, он начал игру уже ранее, когда по капле вливал в уши Иеронима свои ядовитые обвинения? Пан Бербелек уже не мог знать точно.

Вечером 25 априлиса, в Диес Венерис[5], низко на южном горизонте они увидели сияние, искру холодного огня — свет громадного маяка на Фаросе. «Аль-Хавиджа» начала свой спуск к Александрии.

Н

ПОД СОЛНЦЕМ НАВУХОДОНОСОРА

Поскольку причал воздушных свиней находился над Заливом Эвностос, возле Лунных Ворот, а дворец эстле Лаэтитии Загис располагался на другой стороне города, над Мареотейским озером, им пришлось проехать через центр так называемой Старой Александрии, то есть, через кварталы, замкнутые в древнейших крепостных стенах, поставленных еще в 25 году Александрийской Эры, то есть во времена, когда по приказу Великого Александра здесь, на месте деревушки Ракотис, были возведены первые здания из камня и кирпича. Эстле Шулима Амитасе указывала сложенным веером стороны света, мрачные силуэты здания, очерченные огненным пурпуром закатного неба; по сравнению с небом воденбургским, оно было громадным, цветастым и сочным будто перезрелый плод. Шулима ехала в первой виктике, вместе с Иеронимом и Алитеей; Ихмет Зайдар с Абелем ехали во второй, далее уже тянулась змея из шестнадцати виктик, загруженных сундуками, и многие из этих сундуков, как предполагал Бербелек, были перегружены с «Окусты» на «Аль-Хавиджу», а теперь с нее — на двуколки, и более месяца они ни разу не открывались. Слуги Иеронима и рабыня Амитасе ехали в последней виктике. Кроме того, Шулима наняла в порту банду голых мальчишек и девчонок, всего более сорока человек, орду грязной малышни, чтобы они эскортировали их во время проезда по городу, бежали рядом с повозками и отгоняли нищих, воров, самозванных проводников, нахальных уличных торговцев, жрецов и мошенников. При случае, стало явным владение эстле языком пахлави. Хотя от обитателей Александрии следовало бы ожидать знания греческого языка, большая часть туземной бедноты, особенно тут, в восточных канопийских кварталах, знает не более нескольких греческих оборотов вежливости, предупредила Шулима. Сейчас же она объясняла виды, мимо которых они проезжали, на мягком, придворном греческом.

Они ехали с запада на восток, по направлению к открывавшемуся над городом ночному, усыпанному звездами, небосклону, с последним отблеском умирающего солнца за спиной. Канопийский Тракт расстилался прямо до самых Ворот Солнца и дальше, к западному устью Нила, вдоль Старого Канала, проходя мимо Канописа, Меноута и Гераклейона — когда-то самостоятельных городов, теперь же без остатка поглощенных Александрией. Если не принимать во внимание невообразимых азиатских триполисов Джун-Го, Александрия была крупнейшим городом в мире. Согласно переписи, проведенной во времена Гипатии XII, в границах столицы Эгипта — включая окраинные городишки и деревни — проживало более пяти миллионов человек. С момента своего основания Александрия все время росла и завоевывала могущество и значение — но чего еще следовало ожидать от города Первого Кратистоса? И хотя историки утверждали, будто это неправда, кратистос, в настоящее время проживающий в Александрии, Навуходоносор Золотой, неустанно поддерживал легенду, делавшую его правнуком Великого Александра; это постоянство шло городу лишь на добро. Эстле Амитасе указывала на здания, насчитывающие пятьсот, тысячу, две тысячи лет. Первоначальный проект составил Дейнократес, образцом для которого были планы Гипподамоса из Милета. Именно оттуда был взят перекрестный уклад двух главных улиц: Тракта Канопийского и Тракта Белеукского. Они пересекаются в самом сердце Старой Александрии, и этот перекресток поэты окрестили Рынком Мира. Когда Амитасе показывала в его направлении вытянутой рукой, муниципальные невольники зажгли первые пирокийные фонари. С этого момента шнур виктик двигался между двумя параллельными рядами желтых огней. Фонари были очень высокие, выше пальм.

Когда Канопийский Тракт пересек первый канал, Шулима показала направо, к югу, веер нацеливался над линией огней, над плоскими крышами. Но увидели они только тени вершин самых высоких зданий — Святилище Изиды. Святилище Сераписа, святилище Манат, святилище Аказы, святилище Ормазды, храм Кристоса, храм Посейдона, храм Озириса. Они неоднократно перестраивались, но большинство из них было построено еще в Александрийскую Эру. Если боги и существуют, то именно сюда направляют они свои взоры каждое утро после пробуждения.

Они добрались до Рынка Мира. Посреди перекрестка высилась на половину стадиона каменная игла, увенчанная золотой статуей мужчины. Статуя должна была быть немалых размеров, раз пан Бербелек без проблем увидел, какой жест выполняет золотое изображение: правой рукой вздымает к небу меч, а левой выглаживает керос. Понятно, что это был Александр Македонский. Шнур виктик повернул вокруг обелиска. В этот же момент веер Шулимы вновь указал на юг — Библиотека. Все, что когда-либо написал человек.

Покинув Старую Александрию через Ворота Солнца, они проехали над вторым каналом и углубились в еврейский квартал. Сейчас здесь проживало немного евреев, но вот название осталось; в этом городе названия живут дольше всего — Материя поддается времени, но Форма остается. Амитасе указала налево, на гигантские колонны, образующие фронтон эллинистического дворца, жирные тени лежали между каменными столбами — Трон Тронов; именно здесь в свой сороковой день рождения Александр возложил на себя корону Царя всего Мира.

После этого они свернули направо. Их обогнал отряд гвардейцев на единорогах. Черные нагрудники на белых химатах, белые труффы, обернутые вокруг голов, бороды подстрижены по измаилитской моде, за спинами двойные кераунеты с четырехпусовыми стволами и прикладами, разрисованными яркими узорами, у пояса полулунные мечи. Единорогов морфировали из зебр, из вычищенная черно-белая шерсть в медовом сиянии пирокийных ламп блестела словно смазанная маслом. Пан Бербелек прикрыл глаза. Ему хотелось ощутить, как пахнет этот город, втянуть в легкие его вкус, знак морфы, но единственное, что он чувствовал, это запах благовоний Шулимы. Где-то над Средиземным Морем она перешла с эгипетской парфюмерии на более тонкие, растительные запахи — жасмин? квитра? фуль? Амиасе сидела слева от Иеронима, они сталкивались бедрами и ногами, через одежду он слышал горячку ее тела; когда она поворачивалась, чтобы указать веером что-нибудь за ним, а делала это довольно часто, грудь ее слегка напирала на плечо пана Бербелека. Еще на борту аэростата она переоделась по александрийской моде, то есть, в соответствии с модой Навуходоносора: в длинную, до самой земли, белую юбку, застегнутую высоко на талии; в широкую шелковую шаль, свободно наброшенную на плечи (когда она ее расправила, чтобы показать Алитее, в лучах заходящего солнца загорелся вышитый золотой нитью феникс) и в белую полотняную шляпу с плоскими полями. На предплечьях так и остались браслеты-змеи. Прежде чем опустить веки, пан Бербелек заметил, как командир отряда гвардейцев кланяется в своем седле Амитасе, когда та на мгновение обратила на него взгляд. Улыбки и движения веером Иероним уже не увидел; да и не нужно было, эту Форму он знал на память. Стилет, она должна быть стилетом, размышлял стратегос, когда они ехали на юг, через все более тихие кварталы, в уменьшившейся толкотне. Стилет, и голову не поверну. Если не устою лицом в лицо, если не смогу поднять руку, это означает, что и вправду я недостоин жить, пускай Чернокнижник забирает, что ему принадлежит. Но — посчитал он удары сердца, семнадцать, восемнадцать… нормально — но одного слова Ихмета еще мало, даже если она убила ту Леезе, этого еще мало, даже если она соблазняет меня и желает моей погибели в этой проклятой Александрии, на кой я вообще сюда приехал — слишком мало, слишком, мне нужно подтверждение. Она слишком красива. Затем открыл глаза.

— Парсеиды, дворцовые холмы, — говорила она, а веер мягкими дугами обрисовывал царственные тени, — то есть, не холмы, но все здешнее побережье Мареота было сильно переморфировано во время Пятой Войны Кратистосов, когда Навуходоносор выпирал Химеройса Скарабея; теперь здесь размещаются городские резиденции аристократии. Понятное дело, что много времени они проводят в своих деревенских имениях, в верховьях Нила, насколько мне известно, Лаэтития именно сейчас там и находится — но вот кто же сознательно отказывается от милостей антоса Навуходоносора? Не говоря уже о том, что не слишком-то разумно слишком надолго удаляться от двора Гипатии. Лаэтития, правда, связана с ней родством через бабку со стороны отца, но… А вот и ее дворец.

Двуколка ненадолго остановилась у ворот, пара запыхавшихся виктикариев тяжело оперлась на поперечину. Эстле Амитасе склонилась к одному из стражей ворот, который подошел к повозке, шепнула что-то на ухо, затрепетала веером. Тот отдал низкий поклон, после чего выкрикнул приказ открыть ворота. Прибежали невольники с лампами. Банда портовых оборванцев заклубилась возле стража, тот каждому из них выдавал по монете. Тем временем ворота отворились, они въехали на дорожку среди пальм и гевой. Из-за поворота аллеи постепенно выступали огни дворца, рабы из темноты призывали на трех языках, скрипели колеса старой виктики, прохладный ветер нес от невидимого озера экзотические запахи, ночные птицы кричали в древесных кронах, через аллею пробежал гампарт, в ночной темноте блеснули зеленые глаза. Алитея сжала правую руку пана Бербелека.

— Спасибо, спасибо, папа.

Он только замигал. Пытался защититься, но напрасно; его охватила морфа ее счастья. Улыбка, словно немой окрик победы, улыбка, будто кубок жаркого света. Не говоря ни слова, он склонился и поцеловал дочь в лоб.

* * *

Анеис Панатакис был всем известным налоговым мошенником. Уже трижды ему обрубали правый большой палец за преступления против Казны. Его имя сделалось для эгипетских таможенников синонимом обмана и нечестности. На него работало семь бухгалтеров; седьмой занимался ведением исключительно реестра взяток. У Панатакиса было две жены, шестеро сыновей и восемь дочерей. Три сына и одна дочка уже были в могиле. Самый старший сын помогал отцу вести дело; самый младший сбежал в Хердон; Исман, любимчик Анеиса, ожидал в александрийской тюрьме казни за пиратство. Что касается дочерей — две вышли замуж за таможенников, две зарабатывали себе на жизнь в качестве гетер. Кроме того, у Панатакиса имелось шестнадцать внуков. В правом кармане своего джульбаба он носил список с их описаниями и именами — как сам утверждал, на такие мелочи у него не хватало памяти. Точно так же он объяснялся и во время процесса двух наемников, которые пытались его убить, напав темной ночью — ему никак не удавалось вспомнить их лица. Через неделю из Нила выловили остатки их одежды, серьезно потасканные крокодилами. А вообще-то, Анеис Панатакис был александрийским фактором компании Ньюте, Икита те Бербелек.

Пан Бербелек обнаружил его на задах принадлежавших Панатакису складов. Тот угостил его кахвой, пикваями, финиками, трижды пригласил к себе домой, раз шесть покаялся за то, что столь паршивые условия, в которых вынужден принимать столь замечательного гостя, еще больше раз проклял собственную бедность, жадных таможенников, Гипатию и Навуходоносора, воззвал к помощи всех богов (даже здесь у него имелись маленькие алтари Манат, Кристоса и Меркурия), повздыхал по старым, добрым временам, накричал на невольника, который не вовремя пришел с каким-то сообщением — и только лишь потом позволил пану Бербелеку представить свое дело.

— Мммммм, — задумчиво сосал он потом чубук своей трубки, — то есть ты, эстлос, попросту желаешь узнать о ней все, что только возможно.

— Так.

— И, насколько понимаю, это не просьба эстлоса Ньюте.

— Я передал тебе письма от него.

— Таак. Высшая аристократия. У племянницы Гипатии. Ммммм… Может, еще кахвы?

— Нет, благодарю.

— Так или иначе, но я подошлю к вам человека по вопросам переговоров с Африканской Компанией, эстлос.

На улицах царила жара, солнце выжигало последние пятна тени из щелей между камнями мостовой, из-под навесов лавок и пивных. Возле виктики пана Бербелека ожидал Фарад, сын сенешала дома эстле Лотты, который служил Иерониму в качестве проводника по городу. Увидав пана Бербелека, он прервал громкий спор с каким-то перекупщиком, поклонился и помог эстлосу войти в повозку; только лишь после этого он уселся сам, сохраняя соответственную дистанцию. На Фараде была надета лишь коротенькая юбочка и сандалии, и Иероним, который, выйдя из тени, тут же покрылся потом, окинул его строгим взглядом.

— Куда теперь, эстлос? — спросил юноша.

— Портной, хороший и скорый.

— О, это не проблема, эстле Лотте пользуется услугами самого лучшего, впрочем, он еще сегодня должен будет прийти во дворец, чтобы снять мерку с эстле Лятек.

— Кого?

— Эстле Алитеи.

— Ах, ну да. А далеко до его мастерской? До полудня еще куча времени. Я должен переодеться в что-нибудь, ммм, не-воденбургское.

Кожа Фарада, как и у всех александрийцев, обладала цветом темной меди. Но для этого нужно было достаточно долго проживать в короне Навуходоносора.

Портной, старый мидянин, снял мерку лично, жестом руки отогнав работников. Пан Бербелек заказал несколько комплектов одежды, а один купил уже готовый, сшитый для кого-то другого, но: — Он может и подождать, — заявил на это мидянин, выдувая губы. Белое на белом: свободные, хлопчатобумажные шальвары, такая же свободная кируффа из хлопка и шелка, с синим узором на рукавах. Кируффа была изысканной версией бурнуса, с полами, доходящими до земли, и большим капюшоном. Ее можно было застегнуть, хотя днем все ходили в расстегнутых. В комплект входили еще сандалии, но Иероним остался в своих неврских мягких сапожках. Мидянин обещал доставить одежду еще на этой неделе. Пана Бербелека он проводил до самых ворот, постоянно сгибаясь в поклонах, но тот никаких иллюзий не питал: на самом деле портной кланялся эстле Лотте.

Усевшись в виктику, Иероним спрятал голову в тени капюшона.

Ихмет Зайдар, как и обещал, ожидал на Рынке Мира, под статуей Александра; несмотря на толпу, они нашли его без хлопот. Бросив на Фарада короткий взгляд, нимрод сразу же начал на окском:

— Три вещи. Во-первых, охота. Это и вправду интересная штука, я покажу, что они привозят с юга. Видимо, я действительно не потрачу времени понапрасну, раньше или позже, наверняка бы и сам поехал. Слыхал, что в городе сейчас Даниэль из Орме и старая Люцинда; не знаю, они только собираются туда или уже вернулись. Во-вторых, хороший совет для эстлоса Ньюте: пажуба. Новое зелье. В Золотых Королевствах уже выпирает гашиш. На север идет с ладанными караванами, вскоре перескочит из Европы в Хердон. В-третьих, она. Мы должны решить: здесь, или же несчастный случай во время охоты.

Зайдар тоже отказался от европейской одежды. В покрывающем его с головы до ног черном джульбабе, с бамбуковой тростью в руке он выглядел как один из Пилигримов к Камню. Впрочем, может он и вправду намеревался отправиться к Аль-Кабе. Ведь ранее он открыто и не декларировал своего участия в охоте вместе с эстле Амитасе.

Перс вскочил в повозку и, усевшись слева от пана Бербелека, хлопнул виктикариев бамбуковой тростью по спинам и крикнул что-то на пахлави. Они тронулись, сворачивая в Белеуцкий Тракт, на юг. Солнце тут же ударило им в глаза. Иероним натянул капюшон поглубже.

— Насколько слышу, — ответил он тоже по-окски, — в данный момент все раскручивается самостоятельно. В город прибывают нимроды, все более знаменитые, искушаемые слухами про охоту на бестии, которых не видел свет; они направляются на юг, к ним присоединяются скучающие аристократы, хорошо оплачивая свое участие, ведь где они еще так прекрасно поохотятся, как не в антосе столь великих охотников? Так что, сезон за сезоном идут экспедиция за экспедицией, их здесь называют «джурдже». Так что уже нельзя не принять участие хотя бы раз, это уже светские мероприятия, охватившие весь город, да что там — страну, уже появляются первые песни и драмы. Все они прекрасно знают, что это форма, но желают ей поддаться. Так ты едешь? Только заяви, что отправляешься, и у тебя тут же будет куча желающих.

— А ты, эстлос? Не отправляешься? А, ну да, если ты достанешь ее здесь…

Разве говорят так о собственных жертвах? — подумал Иероним. Стоя с дымящимся кераунетом над окровавленными останками — «Я ее достал».

— А почему сам этого не сделаешь, — буркнул он, — раз для тебя это столь важно?

Нимрод направил синий взгляд на пана Бербелека. Впрочем, видел ли он его лицо вообще, в тени этого капюшона? Бамбуковая трость постукивала о борт виктики.

— А ты этого желаешь, эстлос?

Пан Бербелек не отвел взгляда, так что перс, в конце концов, опустил глаза.

— Она моя, — заявил пан Бербелек.

— Небо слышало, земля слышала, — покорно согласился нимрод.

Пан Бербелек посчитал удары сердца. Двадцать четыре, двадцать пять, нормально. Раз уж он сам уселся на руке, то почему бы и не приручить этого ястреба?

— А теперь скажи то, чего ты не сказал.

Ихмет всматривался в кончик трости, подскакивающий в ритм вращения высоких колес виктики.

— Арджер, восемьдесят первый, Рука Тора. У тебя была всего одна сотня. Я не видел их уже кучу лет, но это вовсе не значит, что мне наплевать на их судьбу, ты, эстлос, должен это понять. Брат, вся его семья. Они бы не выжили. Ты вывел всех жителей, до последнего; а ведь не должен был бы, корабли пошли на дно, Балтика принадлежала Тору. Ты спас всех. И раз теперь Чернокнижник желает тебя достать… Как могу я стоять в стороне? Эстлос.

Невероятно, изумился Иероним, машинально поправляя складки кируффы. На эти тысячи смертных врагов, которые ты получил, сжигая города и вырезая целые армии, на эти десятки тысяч — при случае ты получаешь одного или двух приятелей…!

Тем временем виктика въехала на Мост Белеута, который наискось пересекал Мареотийское Озеро. Здесь растянулся Внутренний Порт, модернизированный во времена предыдущей Гипатии, когда в очередной раз были расширены и углублены каналы, соединяющие озеро с Нилом и Средиземным Морем. Мареот всегда был соленым озером, но в настоящее время представлял собой уже дополнительный морской залив. Александрия расстраивалась вокруг него, на нем и над ним. С моста они увидели первые аэргароны, дворцы, подвешенные над водами Мареота и возводимые у восточного берега, где, в соответствии с законом, могли плавать только ладьи аристократов. Фарад тут же объяснил, какой аэргарон кому принадлежит, и кто в настоящее время как раз проигрывает в этой архитектурной гонке. С правой же стороны тянулись ломаной линией каменные торговые причалы, где разгружались и загружались фелюки и галеры, морские и трансокеанские суда — истинная чащоба мачт, подъемников, такелажа. Фарад указал Иерониму на склады Африканской Компании — гигантские башни и блокгаузы.

С моста они съехали в улицы Верхней Александрии. Здесь уже не было никакой речи о древних зданиях, тысячелетних храмах и стенах, помнящих времена Первого Кратистоса. Каменные дома вздымались на семь, десять, пятнадцать этажей, нередко соединяясь друг с другом над улицей, что, с одной стороны, гарантировало прохожим благословенную тень, с другой же — человеку казалось, что он въезжает в один громадный дом, в грязный лабиринт гигантских коридоров, в котором можно только потеряться. В этом практически замкнутом пространстве какофония человеческих и животных голосов, экзотической музыки и столь же экзотических напевов практически оглушала. Пан Бербелек поднял голову. Небо мигало над ним в нерегулярных просветах между пешеходными мостиками, соединявшими террасы. Там, на более высоких этажах и на плоских крышах домов, там, под солнцем Навуходоносора, шла другая, параллельная жизнь: прохожие, повозки, верблюды, зебры, хумийи, лошади, мулы, козы, прилавки и перекупщики, магазины и мастерские. Одни только мухи, москиты и оводы одинаково клубились и на солнце, и в тени. Пан Бербелек нетерпеливо сбил с лица нахальное насекомое, но оно тут же вернулось.

С невидимого минарета муэдзин взывал к пополуденной молитве.

Они сворачивали столько раз, что, когда наконец остановились, Иерониму было сложно сориентироваться хотя бы по сторонам света. Зайдар спрыгнул первым, без стука открыл дверь и зашел вовнутрь. Виктика остановилась в темном, тупиковом закоулке; окна дома были зарешечены, на стенах свежая известь. Пан Бербелек втянул воздух через нос и тут же об этом пожалел: вонь стояла ужасная. Над дверью висела табличка, правда греческой версии тут не было.

— Демиург Харшин, сын Зебедея, сына Коджи, таксидермист, — прочитал Фарад. Титул демиурга на табличке еще ничего не означал: каждый второй ремесленник объявлял себя чуть ли не текнитесом.

Они вошли вовнутрь.

— Боги, — охнул Фарад, разглядываясь по залу и затыкая нос.

Несмотря на многочисленные окна, большая часть света порождалась подвешенными под высоким потолком лампами; сами же окна были заслонены кучами звериных чучел, выделанных и невыделанных шкур, скелетов и отдельных костей, прозрачными и непрозрачными банками с законсервированными в них фрагментами тел, еще более таинственными запечатанными ящиками и коробками. Все это же самое высилось кучами под всеми стенами; когда-то все это явно расставлялось по полкам. Впрочем, на стеллажах, возможно, какой-то порядок и был, но глаз замечал один только хаос.

Пан Бербелек прошел к центру зала, где на параллельных столах во всей своей отвратительности красовались еще не завершенные произведения мастера-таксидермиста. Чуть дальше, в проходе, ведущем в комнаты в глубине дома, стояли готовые чучела. В сумме, сейчас на Иеронима пялилось более сотни мертвых глаз — а что же с теми животными, у которых глаз нет, и теми, у которых пока что имеются лишь сухие глазницы…? Пан Бербелек осторожно коснулся раскрытой пасти изготовившегося к прыжку хищника.

— Это что? Гиена?

— Ааа, а вот и нет, нет, эстлос, — горбатый старичок полунегроидной морфы приковылял к пану Бербелеку, прервав свою беседу с Зайдаром, которую они вели шепотом. — Это особенный заказ, вызов для демиурга. — Усмехаясь, он похлопал зверя по голой, то есть, лишенной кожи, спине. — Таких существ не существует, я создаю их сам, складываю из мертвых частей.

Сбросив белый капюшон, пан Бербелек стал разглядываться по залу.

— Тогда, как же узнать, какие животные настоящие? Я не разбираюсь в местной фауне. Вот это, например — это будет птица, правда?

— Ааа, эстлос, вот это вопрос, вот это вопрос!

Харшин энергично закивал лысой головой, при этом дергая себя за реденькую, седую бороденку. Иероним только теперь заметил, что левый глаз таксидермиста покрыт бельмом, а тело искривляет не только горб: частичный паралич не давал двигаться левому предплечью, поднимая локоть под неестественным углом. Какова природа безумия этого человека? Если даже, живя в калокагатичной[6] короне Навуходоносора, он подвержен подобным деформациям… Но, во всяком случае, его греческий остается кристально чистым.

— Вопрос, на котором я остановился на долгие годы, прежде чем вообще смог пытаться достичь совершенства в своей текне. Какие животные выглядят «правдивыми», в какие мы в состоянии поверить, а какие вообще никогда не смогли бы появиться? За простотой каждой красоты скрывается большая философия, к которой можно подходить, как шли софисты — с огромным трудом, по трупам мыслей. Именно здесь, в Александрии, были проведены первые вскрытия и вивисекции человека; так что традиция долгая и богатая. Ты, эстлос, думаешь, будто таксидермия — это всего лишь примитивная текне украшения падали? Ха!

Харшин ненадолго проковылял в угол, где выкопал из-под завалов мусора оправленную в кожу книгу. Пан Бербелек воспользовался этим перерывом, чтобы бросить Ихмету вопросительный взгляд. Перс только пожал плечами.

Горбун подсунул книжку под самый нос Иерониму. «Peri fizeos. Katharmoi», — прочитал тот.

— Эмпедокл из Акрагаса! — воскликнул таксидермист, словно жрец, начинающий песнопение в честь бога. — Не Александр, но он был первым истинным кратистосом! Это он воскрешал мертвых, управлял ветрами, его аура выжигала болезни в целых странах, слушая его слова, ни у кого не оставалось сомнений. Воистину, среди них он был словно бессмертный бог, но не смертный человек. Его называли колдуном, чернокнижником. Ха! Он вступил в вулкан, только пир оказался слабее его морфы, языки пламени не были в состоянии уничтожить его тело. За век до Аристотеля мпедокл из Акрагаса познал законы природы, четыре элемента, четыре корня, ризомаа, и филиос, и нейкос — неустанно объединяющиеся и разделяющиеся, вечный балаган и стремление от одной формы к другой, от одного соединения до другого; одинаково, как среди того, что мертвое, так и тем, что живое. И вот что он говорил: В начале не было ни Формы, ни Цели, лишь только смесь всего со всем, свободный хаос: одни только головы, одни только руки, одни только рога, пальцы, волосы, копыта. А потом из них появлялись все возможные и невозможные комбинации: медведь с крыльями стрекозы; три головы без какого-либо корпуса; нога с ухом; рогатые змеи, ладони с жабрами, птицы с тигриными головами, мышцы без желудков, мышцы без жил, мышцы без костей, тела без конца и без начала. Только большинство этих созданий было не в состоянии выжить, а может им и удавалось как-то выжить, только другие справлялись получше и истребили первых. Так что остались наиболее храбрые экземпляры или же обладающие наиболее приспособленными органами. Размножаясь, они передавали собственную Форму потомкам. Так что же должен сделать таксидермист, который стоит над всем этим холодным хаосом тел и выбирает, словно Бог, форму нового, неизвестного до сих пор совершенства? Я должен увидеть в своей голове всю праисторию данного животного, увидеть, как оно живет, как охотится, какие у него имеются враги, как оно размножается; и если оно каким-то образом со всем этим справляется — это уже знак, что оно достаточно правдивое. Даже самый паршивенький текнитес флоры и фауны не должен этого делать, когда выводит новые виды, склоняя потенцию нерожденных, неразвитых растений и животных к собственной Форме, проедая их собственной аурой, притягивая к себе потихоньку, от одного поколения к другому — он знает, что бы не народилось, оно будет более совершенным, ведь сам он не в состоянии сморфировать невозможного. Я, я сам с большим трудом нахожу возможное в потоке невозможного. Это требует специфического способа мышления; мысль ведь тоже может быть заражена. Но спроси в Александрии кого угодно: нет никого лучше Харшина, сына Зебедея. — Тут он оскалил в усмешке остатки кривых зубов, свободной рукой все так же похлопывая по спине искусственного зверя. — Ведь ты же поверил в него, эстлос? Правда? Он столь же настоящий, как и гиена. Я сам назвал его ройпусом…

— Гмм, я и вправду подумал, что это какой-то неизвестный мне зверь. Господин Зайдар…

— Ну да, ну да, уже веду!

Старик бросил книжку под стенку и кивнул гостям, чтобы те следовали за ним. Сам же, не оглядываясь, направился старческим шагом по тесному, погруженному в полумраке коридору в задние комнаты мастерской, не переставая при этом говорить:

— И вот теперь я встал перед той самой проблемой, только решение уже не в моих руках, не я тут решаю; это привозят мне и требуют обессмертить в самой истинной форме, как оно жило; только ведь я не знаю, как это могло жить, какова была правдивая его форма, какой была возможна такая жизнь; я пытаюсь увидеть у себя в голове его предков, историю — только это невозможно, невозможно, нет такой формы, она распадается — как говорил Эмпедокл: головы без туловища, глаза без голов, зеницы без глаз. Может быть правда и то, что в ходе переезда на север они изменились настолько, что и узнать нельзя, что нельзя было ввозить их в самое сердце антоса Навуходоносора, но ведь он, скорее всего, обязан был из выпрямить, посмертно оздоровить, хотя это никакого смысла и не имеет — ни у какого кратистоса антос не настолько силен; здесь что-то иное; понятия не имею, в чем тут дело… не могу… все это просто невозможно…

Бормоча все это, он открыл боковые двери, и они вошли в другую мастерскую. На трех отдельных столах стояли здесь, охваченные проволочными лесами, три звериных тела в различных стадиях разборки.

Поначалу, когда глянул на них, пан Бербелек так про них и подумал, ибо заранее был нацелен словами Зайдара и Харшина на животные формы; но после третьего удара сердца пришла мысль: да какие же это звери, не бывает таких, это вовсе даже и не звери. Только он не знал, что это могло быть вообще.

Слева от него находился темный куст спутанных жил и сухожилий, без крови, без костей — хаос вывороченных на желтый свет внутренних органов — вот только что это были за органы, в какое упакованные тело, какой формы? Не было ни низа, ни верха, ни спины, ни боков, ни головы, ни хвоста — лишь плотное сплетение черных артерий и серых связок, которые не соединяли друг с другом каких-либо частей организма, начинавшихся и заканчивающихся в пустоте.

На столе прямо перед паном Бербелеком между проволоками висел алый, словно кровь новорожденного, скелет гигантской бабочки. Понятно, что у бабочек костей нет. Но глаз видит, ум называет. Если бы хотя бы эта «бабочка» имела голову — так нет, не было, с обеих сторон ее венчали прозрачные надувные шары из напряженной пленки, наполовину заполненные какой-то маслянистой мазью. Левое крыло «бабочки», но, скорее, кости левого крыла — были раза в два больше, чем кости правого крыла.

На столе справа проволока соединяла лишенные кожи конечности крупной обезьяны — только конечности и голова. Торса не было.

— Говорят, что именно так она и выглядела, — ответил таксидермист на вопросительный взгляд пана Бербелека. — А в средине был один только зеленый туман. И вот из этой мглы — лапы, ноги… Якобы, туман стек каплями и испарился, когда охотники возвращались в Александрию. И вот что мне со всем этим делать? — беспомощно разложил руки демиург, и левый локоть тут же подскочил выше плеча.

Ихмет Зайдар подошел к не-бабочке, медленно провел ногтем по шару осклизлой пленки.

— Ну что же, пули их берут, — буркнул он.

После чего криво усмехнулся пану Бербелеку, как будто уже полностью освободился из под его Формы:

Страницы: «« « 12345678 » ... »»