Иные песни Дукай Яцек
— Так как? Неужто не поохотишься, эстлос?
* * *
На следующий день, 28 априлиса, в Диес Лунае, пан Бербелек отправился в Александрийскую Библиотеку. Фарада он отправил уже с утра. Никто не видел, как Иероним достает из под фальшивого дня своего путевого сундучка зачитанную книжку в черной обложке и прячет ее в глубокий карман кируффы.
Музей, основанный Александром в свой шестидесятый день рождения по образцу афинского Лицея его учителя и второго отца, Аристотеля, первоначально состоял из часовенок, посвященных Музам (со временем, превращенных в святилища различных богов), садов, где под открытым небом читались лекции (со временем они все были поглощены Садами Паретене), зверинца-бестиария (также поглощенного Садами) и основанной самим Аристотелем библиотеки. Библиотека, финансируемая из правительственной казны, не занималась исключительно физическими исследованиями и поисками софии, посему оказалась крайне полезной для бюрократического центра Александрийской Империи, в который достаточно скоро превратился город. Вскоре библиотека обрела независимость и расстроилась так, как об этом не мечтал и ее создатель. К настоящему времени, после почти двух тысяч лет непрерывного собирания, копирования, переводов и анализа книг и всяческих других материальных носителей человеческой мысли, Великая Библиотека в одной только Александрии занимала более двух десятков зданий, где размещалось несколько сотен миллионов томов; помимо того, существовали различные филиалы Библиотеки в странах бывшей Империи. Одна лишь Пергамская Библиотека во времена расцвета Селевкидов могла равняться с Александрийской.
Для человека с улицы, желающего воспользоваться этой сокровищницей знаний, правильной дорогой была дорога через Серапеум. Храм Сераписа был первым аннексирован разраставшейся Библиотекой. Он продолжал оставаться местом культа бога плодородия и смерти — хотя, в данном смысле, первенство принадлежало знаменитая множеством оздоровлений святыня в Каноппе — но прежде всего, исполнял роль публичного входа в Библиотеку. Жрецы и библиотекари в течение столетий разработали кодекс мирного сожительства, которым обе стороны были весьма довольны.
Виктика пана Бербелека проехала по мосту над Мареотейским Озером, свернула с Белеутского Тракта налево и, застряв в уличной толкучке, остановилась посреди юго-западного квартала Старой Александрии. Иероним заплатил виктикарию, после чего, накинув капюшон на голову, влился в реку прохожих. По образцу Зайдара, он приобрел бамбуковый посох, так называемую рыкту — служила она, в основном, чтобы бить прохожих по ребрам и ногам, равно как и защищаться от чужих рыкт. Аристократы в принципе не перемещались по городу пешком и без сопровождения слуг.
В Серапеум он никак не мог не попасть, видел его уже издалека. Дело даже не в том, что само здание было высоким — а оно было таким — оно было выстроено еще и на гигантской, вознесенной над городом платформе. Поднимаясь на нее, пан Бербелек считал ступени громадного лестничного марша. Сто шестьдесят три. Посредине платформы высилось святилище, окруженное мраморной колоннадой. Здесь не было ни дверей, ни стражей; во всяком случае, никого похожего Иероним не заметил — войти мог любой. За колоннадой, за тенистой прихожей с блестящей мозаикой на потолке, представлявшей Солнце, открывался Большой Зал храма со статуей Сераписа в центре. Это не было оригинальное произведение, выполненное резцом Бриаксиса, выполненное по личному заказу Александра — та статуя была уничтожена во время Второго Пифагорейского Восстания. Ее заменили фигурой, перевезенной сюда из канопийского Серапеума. Бородатый бог сидел, разложив руки — под одной присел двухголовый пес, во второй был массивный скипетр — и был он такой огромный, что пальцы его касались стен по обеим сторонам. Сами стены были покрыты орнаментами из золота, серебра, свинца, рубии и цинка, сапфиров, гематитов, эмеральдов и топазов. В одной из стен на высоте находилось небольшое окошко, которое открывали в праздничный день, когда в святилище вносили Живое Солнце; тогда через это окошко внутрь попадал узкий солнечный луч и ясным поцелуем ложился на губах бога. Само же Живое Солнце поднимали на высоту рта божества — и там оно зависало в воздухе, между раскрытыми руками Сераписа. Когда вчера они проезжали мимо храма, услужливый Фархад рассказал пану Бербелеку, что в руки статуи были встроены мощные магниты. Иероним весьма сожалел о том, что ему не дано будет увидеть праздника и того, как следует почитать всяческих богов.
За статуей с обеих сторон открывались двери, ведущие в боковые нефы и еще дальше, в подземелья, через постоянно расширяемый лабиринт помещений достигающие главного здания Библиотеки. Под правой рукой Сераписа находился стол с дарами для святыни, под левой — стол с дарами для Библиотеки. Естественно, что все подарки были сугубо добровольными, их размер мог быть каким угодно, но Фархад в своем неудержимом словесном потоке успел объяснить пану Бербелеку и эту традицию.
Иероним свернул направо, вынул из внутреннего кармана каруффы и выложил на столе пять зерновых талантов. Чиновник Библиотеки поднял взгляд над книгой даров.
Пан Бербелек опер о край стола ладонь с родовым перстнем на безымянном пальце.
— Эстлос Иероним Бербелек-из-Острога ищет мудрости в храме Муз, — сказал он по-гречески.
Чиновник дал знак одному из обнаженных рабов, что сидели на корточках под стеной. Невольник тут же подбежал к нему, чиновник что-то шепнул ему на ухо. Доулос быстрым шагом направился в глубину бокового нефа.
— Присядь, эстлос.
Пан Бербелек уселся на мраморной лавке за спиной Сераписа, уложив руки на рыкте, которую поставил между ногами. Лицо его скрывал белый капюшон; железный перстень с Саранчой был сейчас единственным знаком его тождественности.
— Эстлос?
Иероним поднял голову. Вызванная библиотекарша вне всяких сомнений была урожденной обитательницей Александрии, если судить по медной коже, классической формы груди, черным волосам и прямому, узкому носу. Длинную юбку высоко в талии скрепляла пряжка с геммой Библиотеки.
Она провела гостя в восточный неф, где они уселись возле одного из низких мраморных столов, заваленных стопками книг. В глубине помещения работали два библиотекаря, тихо переговариваясь над разложенными бумагами. Здесь было святилище тени, прохлады и тишины; лампы давали лишь столько света, чтобы при нем можно было читать.
Библиотекарша угостила Иеронима медольсином из наполненной фруктами миски. Тот поблагодарил.
— Береника, — представилась женщина. — Чем могу помочь?
Пан Иероним вынул книгу. Береника протянула руку. После едва заметного момента колебаний он вручил ей черный том.
Та открыла его, пролистала несколько страниц и вопросительно глянула на пана Бербелека.
— Греческий, окский, гельский, вистульский, готский, московский или латинский перевод. Есть ли у вас какой-нибудь из них? Наверняка же имеете.
Береника задумчиво положила закрытую книгу себе на колени — грязно-черное пятно на мягкой белизне — сплела на ней пальцы — только сейчас он заметил, что на больших пальцах у нее одинаковые кольца — и слегка склонила голову. Оба скрыли свои лица: она — за занавесом волос, он — в тени капюшона.
— Мне хотелось бы узнать, каким образом она попала к тебе, эстлос.
— Так у вас имеются переводы или нет?
— Ох, конечно же.
— Так что?
— Каким образом? — повторила та. — Эстлос?
— В чем дело? Это какой-то редкий экземпляр?
— Ты и вправду не знаешь…
— Разве приходил бы я и спрашивал…
— Ну так. Так. — Береника помолчала какое-то время. — Собственно говоря, я обязана доложить об этом начальству.
— О боги, о чем это? По крайней мере, скажи мне, что это за книжка? Что это за язык? Что в ней написано. Ты же знаешь.
— Знаю, нам такие книги известны.
То, как она это произнесла — интонация, с которой покинуло ее уста слово «такие» — открыла в голове Иеронима тропу быстрых ассоциаций. В теории, Александрийская Библиотека является независимым учреждением, тем не менее, она находится на земле Гипатии, в антосе Навуходоносора. Береника, являясь жительницей Александрии, носит в себе все добро и проклятия данной Формы.
Пан Бербелек отбросил капюшон. Повернувшись к женщине, он слегка стиснул ее плечо. Та вздрогнула.
— Ты должна мне сказать, — заявил он. — Обязана.
Женщина инстинктивно кивнула.
— Свет Госпожи Нашей, скорее всего, из первого издания, — быстро начала она. — Язык Лабиринта, один из святынных языков Кафтора, которым не пользуются уже несколько тысяч лет. Когда после Пятой Войны Кратистосов и Изгнания Иллеи Коллотропийской появились лунные культы, они приняли тамошние традиции, а заново составленный язык — в качестве шифра. Письма и книги начали расходиться по всей Европе и Александрийской Африке. Сразу же после Изгнания, кратистосы оставались особенно чуткими к подобным вещам, они давили на царей, всех схваченных почитателей Госпожи приговаривали к казни. Прошло несколько сотен лет, но под антосами большинства кратистосов подобного рода книга до сих пор является отягощающим свидетельством. В том числе и здесь, под антосом Навуходоносора — особенно здесь. Ты обязан знать, эстлос: Потния когда-то владела этими землями, от Пиринеев до Садары и Аксума. Эти книги в Библиотеке у нас есть, поскольку у нас имеются все книги, но их не выдают, никто снаружи не имеет к ним доступа.
Проклятая Магдалена Леезе, подумал пан Бербелек. Только этого еще не хватало. А если еще и Шулима макала в этом пальцы…
Он сжал плечо Береники: ведь она раз уже поддалась ему, не откажет и теперь.
— Отдай.
Только та схватилась, освободилась от захвата, отошла от стола, прижав книжку к груди (грязно-черное пятно на светлой бронзе кожи).
— Думаю… думаю, тебе следует уйти, эстлос.
Ну вот, вот тебе и возвращение великого стратегоса, вздохнул про себя Иероним, натягивая на голову капюшон. Какая-то библиотекарша — уже перепуганная, тем не менее, без каких-либо проблем сбегает от него. Другое дело, действительно ли я бросил на весы морфу стратегоса — ведь я не перерезал бы ей горло, это не было приказом, она никогда не давала мне присяги. Не кратистос ты, Иероним, не царь, не аристократ чистой Формы. На твои мысли подействовали детские представления Абеля. Чернокнижник сожрал твое сердце — так что позабудь о прошлой жизни.
Он вышел из Серапеума на залитую солнцем площадь. С высоты ста шестидесяти трех ступеней он видел всю старую Александрию, вплоть до храма Изиды и Великого Маяка на острове Фарос. Небо было безоблачным, ничем не запятнанная синь, с которой стекает очищающее сияние. После нескольких ударов сердца настроение Иеронима полностью изменилось. Несмотря ни на что — подумал он, втягивая в легкие морской бриз, — несмотря ни на что, Ихмет был прав: длинные дни, теплые ночи, растворенный в воздухе свет, более красивые и здоровые люди, более пикантные приправы, чуть более горчащие вина; так можно уговорить себя, что есть жизнь и радость жизни, это благородная форма. Тысячи благословений Навуходоносору Золотому! Нет, я не поддамся. По крайней мере, я всегда могу плюнуть ей в лицо, правда?
Спускаясь с храмовой платформы, пан Бербелек смеялся уже вслух.
* * *
Разделились они у Фонтана Гесиода. Алитея была уверена, что брат собирается посетить римский бордель, она хорошо ощутила его настроение, но Абель был возбужден чем-то совершенно иным. Вчера, после ужина, он разговорился с Зеноном, сыном эстле Лотте от первого брака. Рабыни все время подливали вино, беседа все время переводилась туда, куда вели ее первые же ассоциации — цирк Аберрато К’Ире, черные олимпиады, римские гладиаторы — и вот тут-то Зенон рассказал об этом месте и показал свой шрам, скрываемый перед матерью и семейным текнитесом тела: узкий, бледный шрам на бедре. — У каждого молодого человека из хорошего дома имеется хотя бы один, — заверил Зенон. — Сейчас это в моде. Все ходят. Отказаться непристойно. Сады Паретене, ясное дело, Диес Мартис, час после заката, но нужно быть пораньше. Двадцать второй Сад. По рекомендации. Один шрам — одна рекомендация. Хочешь?
Что за вопрос! Форма не допускала отказа, тут отказался бы только трус — ничего удивительного, что «ходят все». Но он на самом деле хотел. Хотя, возможно, именно Форма вызвала то, что хотел. Из салона в салон, из квартала в кварта, где бы ни встретилось двое или более благородно рожденных молодых людей, достаточно, что только один навяжет ее сознательно, неумышленно — она победит, невозможно ее отвернуть, и уже ее понесут дальше… Когда сейчас он размышлял об этом, входя в Сады, один раз оглянувшись за собой, на вечерний город, на Александрию — от горизонта до горизонта, от неба до неба — к нему пришло воображение невидимых пальцев руки, стиснувшихся на столице Эгипта и выжимающих из нее самые свежие, самые живые соки прямо на плодородную почву Садов Паретене, еженедельно, в День Марса, в час после заката. Если какие-то боги и существуют, то именно такие, сказал сам себе Абель. Именно так мы и приносим им жертвы: добровольно, с желанием, по собственной, никем не принуждаемой воле. Ибо я знаю, что это Форма, но желаю ей поддаться, подчиниться. Если бы я сюда не пришел, то не смог бы поглядеть им в лицо: Зенону, другим, которые бы знали, что я отказался. Разум не управляет стыдом. Стыд рождается из неустанно проводимого сравнения с образом человека, каким бы мы хотели быть. Вот и отец обязан был покарать убийцу на борту «Аль-Хавиджи»; какой стыд, что он позволил ему уйти. Я знаю, как не могу себя не повести. Все это время Абель бессознательно поглаживал рукоять готского канджара, спрятанного под кируффой.
Священные Сады Паретене были основаны еще под аурой кратисты Иллеи, еще до Войн Кратистосов. Говорят, что все наилучшие текнитесы ге и флоры — это женщины, именно их произведения остаются в истории. Сады сотворила Мария Анатолийка, Черная Голубка, та самая, которая вывела молочную пальму и песчаную пшеницу, серб и зербиго. Участок эгипетской земли она переморфировала таким образом, что теперь любое растение было способно навязать ему свою Форму — самые экзотичные экземпляры из самых далеких уголков Земли росли здесь в условиях приближенным к тем, что были в стране их рождения. (Уже во времена Навуходоносора часть Садов была закрыта панелями из воденбургского стекла, чтобы обеспечить дополнительную изоляцию), Софисты до нынешнего дня спорили, в чем конкретно заключалась морфа Черной Голубки, что такого сотворила она здесь с керосом.
Сады Партене были доступны для посетителей круглые сутки, оплата составляла двадцать драхм. Абель заплатил и вошел. От стоящей за самой оградой часовенки Паретене аллейка раздваивалась; дорожки шли в противоположных направлениях, по периметру. Внутри же него находились закрытые сады, остающиеся, как правило, под патронатом храма или высоких домов; снаружи располагались сады открытые, под патронатом Гипатии. Двадцать Второй Сад был садом внутренним, записанным на Птолемеев.
Царили сумерки, невольники зажигали лампы. Освещались только аллеи, идущие по периметру; сами же сады быстро погрузились в полумрак, сплетенный из миллионов подвижных теней. Проходя мимо часовенки, Абель поглядел над железной оградой — из северных садов море было видно превосходно, Большой Залив и остров Фарос, отраженный свет маяка прорывался сквозь ветви даже сюда. Тем не менее, Абель свернул к югу.
В такое время Сады посещались разве что ищущими уединения влюбленными; входные билеты ценой двадцать драхм были введены еще и затем, чтобы отогнать отсюда уличных проституток. Индийский Сад, Сад Хатата, Сад Антиподов — пользовались наибольшей популярностью. А вот в Ледовый Сад и Сад Садары приходил мало кто.
Абель прошел первый поворот. Возле каждой боковой аллейки стояла небольшая фигурка Паретене, по атрибуту, который та держала в руках, можно было распознать характер данного сада. Зенон сказал Абелю, чтобы тот свернул возле Паретене с драконом.
Но при этом он забыл сообщить, что это был всего лишь второй сад южной аллеи, так что Абель удивленно застыл при виде каменной фигуры женщины с чудищем. Пальцы юноши нервно сжимали мокрую от пота рукоятку канджара. Абель облизал губы, огляделся по сторонам — рядом никто не проходил, впрочем, какое это имело значение, увидит ли его кто-нибудь; дело как раз даже в том, пускай все увидят, как Абель Лятек, Абель Бербелек этим вот канджаром…
Со мной могло бы что-нибудь случиться, отец мог меня задержать и запретить идти, я мог заблудиться, ведь мне вовсе и не обязательно идти туда, как-нибудь да отболтаюсь, мне поверят — но при этом знал, что не поверят — ведь любой камень под ногой… я могу споткнуться в неподходящий момент… и на тебе, удар ножом между ребер… а врач не успеет… такой случается, Зенон рассказывал, что случалось — только случай не оказывает влияния на Форму, разве мог бы погибнуть Александр, упав с коня? — если вот сейчас я вернусь, а меня никто не видел, и никто и не узнает, что…
Абель оставил небольшую статую за собой, он уже находился у ограды сада, стальной герб Птолемеев — орел на молнии — горел в полумраке. Решетчатые ворота открылись еще до того, как Абель постучал. Зенон ждал возле привратника, готовый поручиться.
— Проходи, проходи, сегодня начали раньше.
Приятель угостил Абеля никотианой. Тот глубоко затянулся, пахучую никотиану он держал в левой руке; глянул — рука не дрожала. Он криво усмехнулся.
— Замечательно; я надеялся на то, что не придется ожидать.
На Земле Драконов, в Южном Хердоне росли гигантские деревья с похожими на змей стволами; их высокие кроны полностью заслоняли быстро темневшее небо. Дорогу указывали бумажные лампионы и эхо групповых вскриков. Абель с Зеноном шли за невольником, который нес на плече огромную амфору. Зенон подгонял Абеля, и они опередили доулоса6 — Пошли, пошли, увижу, по крайней мере, как там заканчивается! — С ветвей гигантских деревьев свисали гирлянды темно-фиолетовых лиан, покрытых слегка фосфоресцирующими красными цветами. Входя на поляну. Зенон бросил окурок вовнутрь одного из них. Тот тут же стиснулся в пурпурный кулак.
На поляне собралось около сотни человек, юноши и девушки, здесь явно не было никого старше двадцати пяти лет — в единоморфном совершенстве своих тел, дополнительно идеализированном щедро оплачиваемыми текнитесами, похожие друг на друга словно братья и сестры, все аристократы или же потомки родов, претендующих на древность, будущая элита Александрии, Дети Навуходоносора. Они смеялись, скандировали проклятия, оскорбления и приветствия, пили из хрустальных бокалов темное вино, курили в персидских трубочках сладкий гашиш. Кто-то сидел на траве у корней драконовых деревьев, несколько погруженных в ласках парочек вообще не обращали внимания на окружающих — но большинство стояло в широком кругу возле самого центра поляны, где один голый парень с ножом в руке гнался за другим, гонялся за таким же вооруженным ножом голяком. Над их головами висел круг алых лампионов.
Зенон с Абелем протискались в первый ряд. Зенон забрал у проходившего доулоса чару с вином.
— Ха! Так я и знал! Сердце мыши! — Сплюнув с отвращением, он протянул в сторону убегавшего забияки руку с пальцами в жесте Обернутых Рогов.
Абель заметил, что и другие выполняют точно тот же жест. Голоса проклинали трусость Гая и подгоняли Аксиндра, чтобы тот наконец-то догнал соперника. Абель отчаянно затянулся дымом, но никотиана не помогла.
Противники бегали по кругу, это должно было продолжаться уже приличное время, потому что они даже не бежали, а перемещались трусцой; Аксиндр, размахивая своим ножом, орал на Гая — багровый на лице Гай оглядывался через плечо. Ни на одном из них не было хотя бы царапины.
В какой-то момент Гай споткнулся и сбил с ног одного из зрителей, тот отпихнул его изо всех сил, и Гай упал на спину. Аксиндр подскочил к нему — сейчас он его убьет, подумал Абель — Гай отбросил нож, и Аксиндр поставил свою ногу ему на грудь. Оба тяжело дышали.
Толпа начал скандировать одно слово: По-ко-рись! По-ко-рись! По-ко-рись! — Форма ситуации была настолько сильной, что Абель не понял, что и сам начал выкрикивать это слово, момент должен был завершиться, такова очевидность: По-ко-рись! По-ко-рись!
Аксиндр придвинул грязную ногу к губам побежденного. Гай даже не колебался. Закрыв глаза, он поднял голову и поцеловал стопу победителя.
— Аксиндр! Аксиндр! Аксиндр! — скандировала толпа, а Абель вместе со всеми.
К победителю подбежали две девушки, начались объятия и поцелуи; лучащийся триумфом Аксиндр вздымал вверх чистенький клинок словно какой-то трофей; кто-то вручил ему кубок с вином, и он вылил его содержимое себе на голову. Все смеялись.
Гай же отполз за пределы светового круга красных лампионов.
— Ну ладно, — буркнул Зенон и отдал пустой бокал Абелю. — Герман на месте, пока все не разошлись…
И пока до Абеля дошло значение его слов, сын эстле Лаэтитии Лотте вышел на самый центр поляны и трижды хлопнул в ладоши.
— А сейчас! — крикнул он. — Дамы и господа! Сейчас! Ведь вечер только начался! Не расходитесь! Почтение эстлосу Герману из семейства Меретепов! Сыну Адмоса! Тысячелетняя кровь! Правнуку Укротителя Родоса! Девятнадцать лет! Третий поединок! Четыре шрама! Почтение! Уважение! Немедленно! — Герман выступил из круга в самый центр поляны; всю его одежду составляли белые шальвары, он быстро сбросил их; кто-то бросил ему нож, Герман перехватил его в воздухе. После этого Зенон повернулся к Абелю. — И вот! И вот! Почтение эстлосу Абелю из семейства Бербелеков! Сыну Иеронима! Иеронима Бербелека! Так, так! Стратегоса Европы! Победителя из под Умиты! Победителя из под Финас! Завоевателя Собачьего Города! Молнии Вистулии! Позора Чернокнижника! Все правильно! Сына Иеронима Бербелека! Шестнадцать лет! Первый вызов! Почтение! Почтение! Почтение!
С каждым прославляющим отца выкриком Абель с уверенностью чувствовал, что проиграет, что обязан проиграть, что победа попросту невозможна. Не спеша и спокойно, словно в трансе — настолько велика была уверенность — он сбросил кируффу и шальвары, развязал сандалии, вынул из ножен готский канджар. На какое-то мгновение он засмотрелся на черный, искривленный клинок. Рукоять-кобра была мокрой от пота, пришлось оттереть руку о бедро.
Возвращаясь в круг зрителей, Зенон хлопнул Абеля по спине. Тот поднял голову. Он ничего не слышал — остальные что-то уже скандировали, но он не слышал, красный свет отобрал у него слух. Герман шел на него, выше на половину пуса, нож он держал в странном захвате на уровне груди. А ведь он тренировался, подумал Абель, он уже дрался, он умеет — я же кинжалом только баловался. У меня нет права выиграть. Нужно бросить оружие, пасть на землю и поцеловать ему ногу. Иначе он просто порежет меня…
И он представил, как он становится на колени и целует ногу чужака. Кровь ударила ему в голову. Он оскалил зубы. Почтение и уважение эстлосу Абелю Бербелеку! Сыну Иеронима! Он прыгнул на Германа. Тот замигал от неожиданности, поднял нож, в самый последний момент опустил его, отступил на шаг, обернулся и начал удирать. Абель всегда хорошо бегал, в гимназионе он перегонял всех своих ровесников. В десяток скачков он догнал Германа и резанул по спине, по бедру, по плечу… затем схватил за волосы и дернул, задержав на месте, после чего вонзил канджар тому в правую ягодицу.
Герман упал. Тяжело дышащего Абеля оттянул Зенон. Над побежденным уже склонялись врачи, демиурги крови и костей. Абель отвернул свой изумленный взгляд.
Высокая аристократка с алмазными сережками и цветастой татуировкой, оплетавшей шею, подала Абелю огромный кубок с вином, затем широко улыбнулась. Столь же естественным движением, как будто оттирая пот со лба. Абель притянул ее к себе и поцеловал, жадно выпивая ее дыхание между губ.
Зенон дернул его за плечо и поднял его правую руку, все еще стиснутую в кулак, вверх. Все уже скандировали, истина была очевидной:
— Абель! Абель! Абель! Абель! Абель!
* * *
Первое, что эстле Лаэтития Лотте сделала, возвратившись в Александрию, это была организация приветственного приема. Нет, она приветствовала не эстле Амитасе; цель праздника состояла в том, чтобы александрийская аристократия могла приветствовать саму Лаэтитию. Сам прием, по словам Лотте, должен был быть «довольно скромным». Она пригласила больше сотни гостей. Вечером третьего Майюса, в момент Коленопреклонения Солнца — когда край диска светила касается золотой статуи Александра — ворота дворца открылись.
Гостеприимство эстле Лотте, каким бы ни было большим, обладало своими границами, впрочем, и не было такого обычая, чтобы возмещать гостям затраты на покупки, поэтому пану Бербелеку пришлось заплатить за костюмы для себя и детей из собственного кармана. Тем не менее, он удивленно поднял бровь, когда увидел счет, представленный медийским портным и вавилонским ювелиром Лотте: девяносто процентов оплаты составляли вещи для Алитеи. Ясное дело, что заплатил, не споря; тем не менее, при первой же возможности расспросил Порте и Антона относительно ходивших среди слуг и рабов сплетен (самый верный источник информации в любом доме), и тут стало ясно то, о чем, по сути своей, Иероним догадывался и сам: большую часть времени Алитея проводила с эстле Амитасе, во дворце или в городе, в эксклюзивных банях и сомеях текнитесов тела, свои закупки она проводила тоже в компании Шулимы. Она морфирует ее у меня же на глазах, злился про себя пан Бербелек. Теперь, когда Алитея наиболее податлива. Амитасе лепит ее будущее. И как я могу это предотвратить? А не могу; пришлось бы переломить Форму собственной дочери, пришлось бы связать ее волю. Когда же это началось, на «Аль-Хавидже»? Или уже во время встречи в цирке? Все-таки правда, что родители никогда не становятся ближайшими друзьями собственных детей; эта роль всегда достается чужим, когда дети ищут способ вырваться из под формы отца с матерью — они всегда вслепую влетают в противоположные формы. Вот только в случае Абеля таким чужаком стал я. А вот Алитея… — Алитея нашла себе Старшую Сестру.
Но когда он увидал ее тем вечером в огромном атриуме дворца, рядом с племянницей Гипатии, приветствующей новоприбывших гостей, в одном из тех платьев, за которое заплатил чуть ли не состояние — вся злость из пана Бербелека испарилась, и он в спокойствии духа признал, что здесь Шулиме проиграл, и что зол он, по сути своей, даже не по этой причине. Дело в том, что он увидел красивую женщину, гордую аристократку. В течение этих немногих дней Амитасе смогла преобразить Алитею в александрийскую аристократку, даже кожа у нее, каким-то чудом, стала принимать тот самый медный оттенок цвета «навуходоносорова золота». Черные локоны падали на плечи старательно пристриженными волнами, до такого же черного, широкого пояса, прошитого серебряными нитями; из под него вытекал снежно-белый шелк длинной юбки с разрезом чуть ли не до колена; в разрезе мерцали золотые ремешки высоких сандалий, несколько раз охватывающих стройную голень выставленной слегка вперед ноги. Алитея стояла выпрямившись, откинув голову назад, приподняв подбородок, отведя плечи и выдвинув вперед груди — пускай еще далекие от навуходоносоровой морфы; серебряное ожерелье стекало между ними сосулькой холодного металла; наполовину спрятавшееся за горизонтом Солнце высекало из него колющие искры, когда Алитея поднимала правую руку, поворачивая ладонь так, чтобы прибывшие аристократы могли, в поклоне, поцеловать внутреннюю часть ее запястья, и высокие аристократы Эгипта и вправду кланялись, принося формальные поцелуи — она же одаривала их кивком головы и движением черного веера из крыла василиска, который держала в правой руке с легкостью и уверенностью, достойными даже эстле Амитасе: открыть, закрыть, затрепетать перьями, вновь сложить, прикоснуться предплечья гостя — даже когда потом они отходили и смешивались с другими, то все равно оглядывались на Алитею, вполголоса обменивались замечаниями, пытались перехватить ее взгляд. Но она делала вид, будто их не замечает.
Справа от эстле Лотте стояли ее сыновья, а также эстле Амитасе и эстлос Камаль, единоутробный брат Лаэтитии. Это место должен был занимать эстлос Бербелек, но он отговорился какими-то делами. Хуже всего, что отговорка была чистой правдой: в соответствии с информацией, полученной от Анеиса Панатакиса, приглашение принял и во дворце эстле Лотте появился эстлос Кветар Ануджабар, один из двух основных учредителей Африканской Компании. Не ожидая формального приглашения, он подошел к Иерониму и сам инициировал разговор. Понятно, что он был значительно выше собеседника, из-под расстегнутой картибы выглядывал черный, мускулистый торс (большую часть года Ануджабар проживал в антосе Меузелека, в крепости Сала на западном побережье Африки); его лицо обрамляла пристриженная в квадрат борода, толстые губы постоянно были искривлены в оскорбительно откровенной усмешке. В связи с неразговорчивостью Бербелека он легко навязал собственную форму беседы. Рюмкой с абсентом он указывал на отдельных гостей и вполголоса излагал Иерониму наиболее забавные связанные с ними сплетни; иногда эти сплетни, на самом деле, оказывались аллюзиями-комментариями относительно изложенных в письмах Кристоффа Ньюте коммерческих предложений. Пан Бербелек слушал с интересом. Эстле Лотте, по-видимому, и вправду знала каждого, кого бы стоило знать в Александрии.
— Эстле Марта Одийджа, Вторая Поверенная Гемм, на самом же деле контролирует канцелярию Гипатии и разделяла с Гипатией двух последних любовников; как-то раз взбесилась и задушила нескольких своих рабынь. О, а вот это Изидор Вул, улыбнись ему, эстлос; эти двое — это его телохранители, в прошлом солдаты Ужаса; странно, что он вообще пришел, если бы ты знал, в какой крепости он живет; когда-то он практически монопольно вел торговлю с Золотыми Царствами, в последнее время все испортилось, страшная конкуренция, было три, а то и больше покушения. Упрак Индус, нет, не тот, влево… рядом с римлянкой с рубином в сиське — Упрак унаследовал безумие Химеройоса, форсирует проект плотины на Ниле и уже утопил половину собственного состояния; Гипатия с Навуходоносором, естественно, никогда не дадут согласия, но, клянусь Кристосом, не говори ему этого, ха-ха! Ага, а вот появился и наш косоглазый дипломат, Узо, человек ипонского императора — он редко выезжает в город, держится на границе короны Золотого. При дворе очень популярен — дает просто гигантские взятки. Вот если бы только знал, ради какой цели. За цветами джаприса, под зонтиком — сестры Ичепе из Птолемеев. Ази и Трез, только их не различить, кто из них кто: живут вместе, замуж вышли за одного и того же мужчину, текнитес убирает мельчайшие разницы тел, по-видимому, они и сами себя не различают, одна морфа. Ага, вон тот юноша, который никак не может оторваться от руки твоей дочки — эстлос Давид Моншебе, из Вторых Моншебе, внук наместника Верхнего Эгипта, арес. Он хотел сбежать, завербоваться в Ужас — отец держал его под стражей где-то с полгода. Видно, поддался, а может и Давид дал какую-то присягу. А вот эти, что входят — Глакки. В семье имели демократа, подозрительная морфа, лучше держаться от них подальше. Вот эта красотка, что как раз здоровается с Лаэтией — эстле Игнатия из Аршаканидов, родом с Инда, но уже два поколения в короне Золотого; Игнатия, якобы, даже лично встречалась с кратистосом. На другой стороне бассейна, перед флейтистом — эстлос Гейне Оникос, только-только возвратился с джурджи. Ведь ты тоже собираешься на джурджу, правда, эстлос?
— Меня пригласили.
— Так ты как, едешь или не едешь? Поговори с ним.
Без особых проблем эстлос Ануджабар убедил сенешаля, чтобы тот посадил их ужинать всех за одним столом. Эстлоса Оникоса тут же спросили про его недавнюю охотничью экспедицию.
— Этого и рассказать нельзя, — ответил тот наконец, побормотав и подергав себя за бороду. — Как вспоминаю… Нет, все было не так. То есть — мы привезли различные трофеи, но они тоже уже не похожи; раньше то была совершенно другая форма, которая не может удержаться в короне Навуходоносора; точно так же и с воспоминаниями. Ну что я могу вам рассказать? Что чудища? Ну, чудища… Нужно самому отправиться и увидеть.
— Как далеко вы зашли? — допытывался Кветар.
— Не так уже и далеко. Две десятые второго круга. Северный берег Черепашьей. Люсинда хотела идти дальше, но ведь нимроды всегда этого хотят. Зевры и хумии переставали нам подчиняться, еда приняла просто ужасный вкус; ночью камни заползали животным под шкуру, один раб начал срать ртом…
— Эй, только не за столом, — скривилась эстле Игнатия Ашаканидийка.
— Прошу прощения. Во всяком случае, мы решили, что пора возвращаться.
Пан Бербелек молча слушал.
— Вроде бы, помогает, если напоить их пажубой, — отозвался эстлос Давид Моншебе, который тоже сидел за тем же столом. Большую часть времени он вертелся на стуле, чтобы иметь возможность поглядеть на сидевшую за столом Лотте Алитею, и не обращал внимания на дискуссию. Иероним размышлял над тем, а знает ли вообще молодой арес о том, что присутствующий здесь же эстлос Бербелек является отцом девушки; вполне возможно, что ее представляли только лишь как Алитею Лятек.
Эстлос Оникос вопросительно кашлянул.
— Отвар из пажубы, — объяснил Маншебе. — Нужно прибавить к воде для животных. Тогда пойдут с большей охотой. Я слышал, что так делают дикари. Шаманы дают пажубу воинам, которые отправляются за Сухую Реку.
— Существует такое безумие, известное еще древним, — включился Кветар, вытерев губы. — Тело тогда отпадает кусками, шкура, мышцы, до самых костей…
— Проказа, — бросила молодая негрийка.
— Только не за столом, только не за столом!
— Прощения просим, — склонился над столом Ануджабар, но тут же продолжил. — Так вот, до меня дошли слухи, якобы пажуба в больших количествах вызывала проказу.
— В больших количествах даже калокагатия нездорова, — отрезала эстле Игнатия, на что все присутствующие вежливо рассмеялись; такого рода шуточки могли позволить лишь действительные красавицы. По-видимому, один только Иероним подметил, что по сути своей это была политическая шутка: говоря, Игнатия поглядывала на ипонца Узо, сидящего за соседним столом.
После ужина, когда гости разделились, и часть отправилась в зал танцев, а часть — глядеть на выступления оплаченных Лаэтией актеров, акробатов и магои, другая часть разошлась по дворцу, остальные же вышли в сад — эстлос Ануджабар пригласил пана Бербелека на трубочку под луной. Сама луна находилась в полутени, разрезанная светом и темнотой точнехонько между морями, бросала на сад розовый свет, в котором все было более мягким, округлым и скользким. Они уселись на одной из каменных лавок, окружавших площадку с фонтанами. Статуи мужчин, женщин и фантастических какоморфов, из которых под разными углами била вода, были выполнены по канонам навуходоносорова искусства — эллинский натурализм, единые пропорции, эгипетский идеал красоты — в то время, как сам дворец появился еще во времена Химеройса, потом его только обновляли и приспосабливали к новым обычаям. Отсюда, среди всего прочего, и открытый на фронтальный двор атриум, и раздражающая асимметрия плана. Бербелек с Ануджабаром уселись с левой стороны площадки. Перед ними, за серебристой занавесью капель, располагался освещенный тысячами ламп и факелов профиль здания; за спиной — шелест невидимых пальм и акаций, и шум вод близкого Мареотийского озера; над головами же — безоблачное небо, столь густо инкрустированное звездами, что даже и без полумесяца чуть ли не ослепляющее. По аллейкам лениво прогуливалась парочка гампартов.
Доулос принес длинные трубки из горова дерева с каменными с каменными чубуками. Из шкатулки с зельем Кветар выбрал смесь, содержащую четверть гашиша. Они закурили. В сад выходили другие гости, как правило, останавливаясь возле комплекса фонтанов. Пан Бербелек заметил Абеля в окружении нескольких юных гостей. Уже раньше ему бросилась в глаза перемена, трудно отмечаемое в отдельном образе перемещение центра тяжести Формы парня. Например, сейчас: приятели становятся вокруг него так, чтобы все могли видеть его лицо; умолкают, когда он говорит, не перебивают того, на кого он в данный момент смотрит — и это более старшие, выше рожденные мужчины и женщины. Тот оглянулся на проходящего невольника — и даже не успел протянуть руку, как кто-то другой уже подал ему бокал с подноса. Все смеются, когда смеется он. Что-то за этим кроется, что-то произошло — вот только в какой форме он мог бы открыто спросить об этом? И вообще, существует ли такая форма?
— «По крику узнаем мы врага, по молчанию — приятеля», — процитировал эстлос Ануджабар.
— «Наибольшая ложь произносится в тишине», — цитатой на цитату ответил пан Бербелек.
Они сидели, обернувшись в одну и ту же сторону — ноги вытянуты на коротко постриженную траву, оперши трубки на грудь — не глядя один на другого, ночь была посредником в диалоге.
«Народ силен людьми правыми и говорящими правду, ибо каждая ложь требует отказа от собственной морфы, и наиболее совершенные лжецы вскоре забывают, кто они такие».
— «Когда встретятся два лжеца, чья Форма победит: лжеца лучшего или худшего?»
— «Завоевав город, Ксеркс приказал казнить всех уцелевших обитателей, ибо те закрыли перед ним ворота и сопротивлялись, хотя ранее клялись в верности. Тогда начали выступать очередные побежденные, клянясь, будто они желали выполнить присягу, но ничего не могли сделать против большинства. Ксеркс спросил у тех, кто молчал, правда ли это. Те отрицали. Тогда он приказал обезглавить всех. Когда у него спросили, как ему известно, кто из них солгал, царь ответил: «Потому что я их победил».
— «Не верь человеку, который ни разу в жизни не солгал».
— «Как минимум, одну пользу приносят лжецы: когда они говорят правду, им никто не верит».
— «Кто обманывает ребенка, тот оскорбляет богов».
— «В семье лжецов родилось дитя, говорящее правду. Как такое стало возможным? Потому что лжецами были и отец, и мать».
— «Если бы все дети наследовали Форму собственных родителей, не было бы надежды для рода людского».
— «Кто же желает зла собственному ребенку? Мы все хотели бы видеть их лучшими, чем сами обладали волей стать ими, вот так их и воспитываем; а они — собственных детей. Таким вот образом, в конечном числе поколений будет достигнуто совершенство».
— У тебя есть дети?
— Семеро.
— А у меня только двое.
— Они унаследовали ясную и сильную морфу. Ты же видишь это, правда?
— Да. Так.
— И тот самый момент, когда впервые тебе приходит в голову, что работаешь не на себя, не ради собственных амбиций, но с мыслью о том, что придет после твоей смерти.
— Да, видимо, так. В последнее время у меня, скорее, никаких крупных амбиций и не было.
— И, все же, есть у тебя какое-то представление будущего, в котором… Нет? Тогда, по крайней мере, их будущего.
— А зачем, собственно, я должен бы желать обеспечить для них богатство? Если они окажутся достаточно сильными, то добудут его сами, ведь так? А слабые — все равно пустят по ветру.
— Так, в конце концов, нам вообще терять время на то, чтобы забивать себе головы бурями, морскими чудовищами, мелями, пиратами, коварными конкурентами, капризами рынка, меняющимися ценами, нечестными компаньонами, лживыми партнерами — и сражаться за увеличение богатства?
Пан Бербелек пожал плечами и медленно выпустил изо рта сладковатый дым.
— Зачем же?
— Поскольку это лежит в нашей натуре. — Кветар Ануджабар встал, отложил трубку, выгладил картибу. — Послезавтра, в конторе Компании, в полдень. Я представлю свои контрпредложения, так что принеси нужные документы, у тебя есть все полномочия — и если согласишься, мы сразу все подпишем в присутствии свидетелей Гипатии. Эстлос? — Пан Бербелек встал, они обменялись рукопожатием. — Ты оказал мне честь.
Сказав это, Анаджубар кивнул головой и ушел.
Иероним огляделся по площадке фонтанов. Абель со своими приятелями куда-то исчез. В одну из садовых аллей свернул Изидор Вул с какой-то прицепившейся к нему аристократкой, два телохранителя шли за ними словно тени. На садовой лестнице на мгновение появилась Алитея в компании Давида Моншебе; пан Бербелек направился было к ним, но, еще до того, как он обошел комплекс фонтанов, те снова скрылись во дворце. И тут Иероним столкнулся с выходящей Шулимой. Та, полуобернувшись, отправляла доулоса, и Бербелека явно не заметила. — О, это ты, эстлос! — Не успел он перед ней извиниться, обойти и поспешить за Алитеей, эстле Амитасе взяла его под руку и потянула к повороту в ближайшую аллею.
— У нас и не было времени спокойно поговорить, — начала она, спрятав веер за корсет; легкий ветерок с озера приносил приятную прохладу и свежесть. Серебряное колечко Шулимы в свете Луны блестело словно…
— Убивают! Стража! — визжал бегущий через площадку мужчина. — Они гонятся за мной!
Пан Бербелек вырвался из захвата Шулимы. Мужчина уже добежал до первого фонтана; это был Изидор Вул. Пан Бербелек подбежал к нему.
— Стража! — тяжко дышал Изидор. — Стража!
На дворцовых ступенях появился невольник, тут же повернулся и помчался за помощью. Пан Бербелек повернулся лицом к концу аллеи, из которой появился Изидор. Из полумрака появились три пригнувшиеся к земле фигуры.
— Что же твои люди? — спросил Иероним.
— Даже… даже и не выстрелили.
Не спеша, фигуры вступили в пятно лунного света. Голова и когти гампарта, остальное было человеческое. Тут из тени появился и четвертый гампантроп. Они начали окружать фонтаны и стоящих возле них мужчин.
— Если мы побежим во дворец, они разорвут нам горло, — буркнул пан Бербелек. Сквозь занавесь падающих по широкой дуге капель он видел эстле Амитасе, спокойно стоящую на границе тени и лунного света. Она перехватила взгляд Иеронима и покачала головой. Шевеление копны светлых волос обратило на себя внимание одного из гампантропов, который тут же свернул в сторону Шулимы.
Не поворачивая головы, пан Бербелек скосил глаза по направлению дворца. Да где же чертовы стражники? Даже величайший стратегос без войска ничего не сделает. Прижавшись к камню, Изидор читал какую-то молитву.
Гампантроп побежал к Шулиме. Та сделала шаг вперед, колечко отразило лунный рефлекс. Выпрямленной правой рукой она указала на землю у своих ног. Гампантроп остановился, поднял башку, оскалил клыки, после чего лег на траву перед Амитасе. Та откуда-то вытащила небольшой, искривленный нож. — Шшшшш, — пропела та, склоняясь над сигеморфом. Тот опустил голову, и эстле перерезала ему горло.
Остальные три гампантропа, услыхав писк умирающего побратима, остановились на месте и обратили свои холодные, звериные взгляды на выпрямляющуюся Шулиму. Пан Бербелек успел еще заметить, насколько смолисто-черной кажется в свете Луны кровь на синей юбке Амитасе. Кто-то выскочил из дворца. Гампантропы вновь повернули морды. Почему они не нападают? Женщина на бегу сорвала юбку, чтобы та не мешала двигаться. В руке у нее был обломок шеста, на котором подвешивали цветные фонарики. Чудища прыгнули на нее с трех сторон. Зуэя сделала три быстрых выпада обломком — каждый из которых оказался смертельным. Она отпрыгнула, чтобы трупы, падая, не зацепили ее. Пан Бербелек подтянул левый рукав, стиснул правую руку в кулак и ударил себя в предплечье, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Синяк появился немедленно, абсурдно крупный, темный, кровь проступила через поры. Выходит, Ихмет Зайдар невиновен. Вот кто убил Магдалену Леезе. На площадку вбежали мамелюки с готовыми к выстрелу кераунетами. Пан Бербелек уселся на мокром мраморе фонтана и опустил рукав, пряча кровоточащий стигмат. Отбросив импровизированное оружие, Зуэя подошла к своей госпоже. Шулима дважды ударила ее по щеке. Рабыня опустилась на колени возле трупа четвертого гампатропа и поцеловала руку Амитасе, все время повторяя: — Деспоина, деспоина, деспоина… До сих пор, пан Бербелек никогда не слышал об аресах0-невольниках; ведь это же само по себе было противоречием, как холодный огонь или царь без власти. Даже у кратистосов, даже у Чернокнижника — аресы всегда свободные солдаты. У Зуэи слезы стояли в глазах. Эстле Шулима Амитасе отвернулась и направилась к лестнице, ветер прижал светло-золотые волосы к загорелой спине. Никогда еще пан Бербелек не видел ее столь красивой. Он стиснул кулаки. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок; нормально.
СТИЛЕТ
Анеис Панатакис обнажил стилет.
— Хтонитархотх, Яхветх, Эулама, теперь он обладает душой. Прикасайся только к рукояти, лезвие убивает. Мне пришлось найти действительно безумного демиурга, кузнеца воды, последние дни разложения, тело разливается во вс стороны в черный мор; один он был в состоянии вморфировать яд в металл. Ирга, из жала мантикоры, убивает все живое — прикосновение сжигает кожу, чуть-чуть царапнешь, и яд входит в кровь; если вонзишь глубоко — не выдержит даже кратистос. Избегай воды и ржавчины, эстлос. Держи его на холоде в темноте.
Стилет обладал халдайским лезвием — узкий язык светлого металла, искривленный будто лист хевои, будто язык огня, будто атакующая змея — что однозначно указывало на его предназначение: это было оружие против Формы, но не Материи. Понятное дело, ни в какую магическую чушь пан Бербелек не верил, он с трудом сохранил безразличное выражение на лице, когда Панатакис несколько минут бормотал варварские имена — но даже он должен был признать, что оружие было красивым. Когда он взвешивал его в ладони, по спине прошла дрожь, холодная элегантность вписанной в предмет смерти делала из стилета своеобразное произведение искусства. Демиург не воспользовался какими-либо благородными металлами, драгоценными камнями, он не стал забавляться гравировкой или орнаментами: гладкая сталь, узкий клинок, простая рукоять, круглая головка. Ножны были выполнены из крокодильей кожи. К стилету прилагались три ремня с защелкивающимися пряжками; протянув ремешки сквозь симметричные отверстия ножен, оружие можно было закрепить на поясе, на ноге, на руке. Четвертый ремешок служил безопасности от самого стилета; случайное прикосновение к клинку грозило, самое малое, заражением кожи.
Понятное дело, пан Бербелек не сообщил Панатакису, зачем ему нужно столь смертоносное оружие. Впрочем, он в этом и не нуждался: к купцу он пришел (на сей раз, к нему домой) на следующий же день после приема у эстле Лотте, а вся Александрия говорила исключительно про покушение на Изидора Вула.
— Тихо, говорю Вам, тихо и без свидетелей! — качал головой Анеис, подливая Иерониму вино на травах, оптовыми поставками которого в Хердон он пытался заинтересовать одного из хозяев НИБ. Они сидели на покрытом множеством ковров полу широкого балкона, на высоте пяти этажей над главной улицей Картака, нового индийского квартала. — Вот как убивать следует. А это? Тьфу, полный пшик и оскорбление богов!
— Вул не выходит из дому ни на шаг; теперь нужно настоящий штурм организовывать.
— Ха! Опять же, вопрос: откуда им стало известно, что он вообще появится у эстле Лотте? Причем, с таким опережением, что удалось организовать гамантропов! Не хотел бы я теперь быть в шкуре домашних Вула, уж он теперь не удовлетворится простыми клятвами.
— Говорят, ты вел с ним какие-то дела.
— Больше десятка лет, правда. Я даже надеялся, что он женится на Майе. Может оно и лучше, что ничего из этого не вышло…
— И вс же, это был весьма умный ход, — заметил пан Бербелек, — с этими гампатропами: только они могли проникнуть на участок Лотте без того, чтобы сразу же встревожить ее гампартов. У Лаэтитии их несколько дюжин, уникальная родовая морфа, тут же чувствуют любого чужака. Это было хорошо спланированное покушение; оно просто должно было стать удачным.
— А с другой стороны, сколько в Эгипте текнитесов фауны, способных вывести таких сигоморфов человека и животного? Три? Четыре? А Гипатия никогда не простит нападения на дом своей родственницы.
— Даже если какой-то текнитес и признается, так что? Разводить ему разрешено. А кто покупал у него? Посредник посредника другого посредника. Кто-то из них давно уже попал крокодилам на ужин — и тут след прерывается. Если бы у Изидора был только один враг — дело было бы понятное — но, как я слышал, врагов этих у него столько, что они бесконечно могут перебрасывать подозрения один на другого.
— Святая правда, святая правда, я бы и сам не мог перечислить тех, готовых на убийство за доступ в Кривые Страны; доходы они могут ожидать просто сказочные, хотя, говоря честно, даже и не скажу, на каком основании. Будут и другие убийства, это точно. Но оно всегда так, когда появляется новый рынок, новый товар. Так что, эстлос, как оно вам на вкус?
— Ммм, наверняка привыкнуть можно. Анеис, думаю, мне стоит прикупить какое-нибудь оружие.
— Кераунет?
— Да нет, что-нибудь небольшое, на всякий случай, но что бы с одного удара повалить и бегемота. Стилет… пускай будет стилет.
— Понимаю, понимаю, — закивал головой Панатакис.
И уже через неделю он вручил его Иерониму на том же самом балконе. Договоры, подписанные с Африканской Компанией, обещали Панатакису настолько громадные прибыли, что безопасность пана Бербелека внезапно сделалось для старого фактора более важным, чем безопасность его внучат: человек глядит другому человеку в лицо, человек пожимает другому человеку руку, в то время, как Купеческий Дом не обладает волей, честью, морфой — после смерти эстлоса Бербелека с эстлосом Ануджабаром нужно будет начинать все сначала.
Что же касается первой просьбы Иеронима, тут дела продвигались значительно медленнее. Панатакис высылал пану Бербелеку через своих людей письма с последовательно получаемыми сведениями; правда, их не было много.
«В Александрии проживала в 1174–1176, 1178–1181 годах, в 1184 и, с перерывами, с 1187 года. Жила она у эстле Лаэтии Лотте, у эстлоса Дамиена Шарда, которого считали ее любовником (потерялся в океаносе в 1186 году) и в арендованном ею дворце в Старом Канопийском Квартале. Якобы, в частном порядке ее принимала предыдущая Гипатия. Кредитные письма на крупные суммы от банков в Бизантионе и в Земле Гаудата».
«Участвовала в не менее, чем трех джурджах, в 1192 и 1193 годах».
«В 1176 году, когда раскопали катакомбы Пифагорейских Повстанцев, она выкупила, опередив Библиотеку, три лучше всего сохранившихся свитка».
«Ее видели в Хердоне».
«Более десятка лет назад ходили слухи, что она участвовала в черной олимпиаде; но оказалось, что картина, на которую ссылались, изображала триумфаторов XXV черной олимпиады, проходившей в 964 году ПУР».
Пан Бербелек выслал письменный запрос, в каком бы виде спорта мог выступить двойник эстле Амитасе.
«В Сотне Бестий».
«Якобы, она участвовала в паломничестве к Камню».
«Никакие родственники не известны. Сама же она упоминала о матери, которая «правит на востоке. Ни о каких мужьях, детях ничего не известно.
«Скупала работы Ваика Аксумейца; ее публично обвинили в намерении заново отстроить его автоматон, обвинителя она публично вызвала на поединок. Сообщения свидетелей довольно неясные. Вызванный (мелкий аристократ из Второго Васет) погиб на месте».
Стилет был легким, прохладным в прикосновении, убийственно красивым. Иероним закрепил его под левым предплечьем, поближе к локтю, рукав кируффы прятал оружиебез следа. По ночам, в тишине собственной спальни во дворце Лотте, пан Бербелек тренировал движение правой руки — раз, пальцы в рукаве, два, большой палец под ремнем, три, стиснуть рукоятку, четыре, плавно вывести клинок, пять, укол без замаха, шесть, конец — чтобы тело помнило, даже если разум поддастся.
* * *
Необходимо было выполнить строго определенные условия места и времени. Никаких свидетелей — то есть, только они двое в четырех стенах или в абсолютно пустом месте. Не дать ей времени на защиту — то есть, без длительной подготовки, не вступая в разговоры, в противном случае, она бы сразу все поняла. И самому уйти живым — то есть, удар наносить со стопроцентной уверенностью, что нигде поблизости нет Зуэи.
Это третье условие было самым сложным к исполнению. Зуэя и так редко отходила от своей госпожи дальше, чем на несколько шагов, в соседнее помещение; теперь же, после покушения на Изидора Вула, разделить их было практически невозможно. Пан Бербелек начал было носиться с мыслью об опережающем нападении на невольницу-ареса либо о призыве на помощь Зайдара, который, что ни говори, был нимродом. Но инстинкт стратегоса подсказывал ему, что план не следует без надобности усложнять.
Тем временем, приближался эгипетский Новый Год, не забытый в народных ритуалах и древних культах, несмотря на более чем тысячелетнее владычество римского календаря. Астрологи из Мемфиса предсказывали начало разлива Нила на третью неделю Юниуса. День рождения Изиды выпал на девятое Юниуса. Это был день начала новой жизни, новой любви, день чудесных излечений и неожиданных оплодотворений. На рассвете в меноутийском святилище Изиды воскреснет Озирис, в полдень на Рынке Мира произойдет ежегодная Свадьба Гипатии, в два часа дня в окне своей башни в Меноуте покажется Навуходоносор Золотой, вечером жрецы и жрицы Изиды будут драться на улицах с жрецами и жрицами Манат, а на самом закате на Нил, на каналы, озера и приливы выплывут десятки тысяч «колыбелей Озириса» — узких лодочек с подвешенными на носу зелеными фонариками.
Пан Бербелек проснулся довольно поздно; дворец Лотте уже был переполнен отзвуками беготни, слишком уж энергичной для такого дня, когда Лаэтития не устраивала никаких приемов. В воздухе висел запах мирры и фула. Под окнами спальни Иеронима кто-то пел. Пан Бербелек выглянул наружу. Нубийская невольница, кормившая гампартов, напевала под нос утреннюю молитву Богине Трона, слова, значение которых было давным-давно забыто: Нехес, нехес, нехес эм хотеп, нехес эн неферу, небет хотепет! Вебен эм хотеп, вебем эм неферу, нутъерт ам Анкх, нефер эм Пет! Пет эм хотеп, та эм хотеп, нутъерт сам Нут, сат Геб, мерит Аузер, нутъерт аша-рену! Анетй храк, анетй храк, туа ату, туа ату, туа ату, небет асет! — Пан Бербелек щурил глаза в утреннем солнце. Он видел доулосов, расставлявших горшочки с цветами амаранта и лилий, доулосов, несущих в сторону озера украшенные эротическими рисунками узкие лодки из ликота, видел двух слуг, целовавшихся в тени хевои — и внезапно, совершенно четко увидал абсолютно надежный план убийства эстле Шулимы Амитасе.
Сегодня же ночью.
До этого времени он не хотел показываться ей на глаза. Через Порте он расспросил про обычаи дома Лотте: во сколько лодки начинают отходить от берега, нужно ли арендовать собственную, договариваются ли парочки о каких-то знаках или же уговор касается места и времени. В соответствии с традициями Александрийской Эры, встречи должны были происходить совершенно случайно, но, естественно, такими они не были; пары договаривались заранее, темнота же и ритуал позволяли проявить смелость, о которой просто невозможно было бы подумать в любой иной форме.
Порте договорился про лодку с нарисованными на носу фиолетовыми ибисами. Пан Бербелек написал коротенькое письмецо Шулиме: Ежели Изида позволит, с течением воды — шагающие ибисы, притаившийся крокодил. В трепете —. И.Б. Порте отнес записку.
Пан Бербелек ждал. Прошло полчаса, час, два. Опоздал, подумал он, ведь не могла же она меня ожидать, явно уже обменялась знаками с кем-то другим; нужно было все планировать раньше. И бросил миской об стену. Та громко зазвенела. Прибежал изумленный Порте. Пан Бербелек и сам был изумлен: это было первое проявление его откровенной ярости, начиная с… с… — он уже и сам не помнил, с какого времени.
За час перед Коленопреклонением Солнца Зуэя принесла ответ: Когда увидишь празднование кентавров и дриаду, склонившуюся над охотником, знай, что богиня была к тебе благосклонна. И не обращай внимание на течение воды. А.
Воды Мареотийского Озера катились в переморфированном восточном его ответвлении столь лениво, что не было и речи о том, чтобы преодолевать какое-либо течение. Когда пан Бербелек появился на дворцовой пристани, темная поверхность озера уже была покрыта обширным скоплением зеленых звезд — в блеске ближайших из них, на расстоянии шестидесяти-восьмидесяти пусов от берега, можно было увидеть очертания лодок на его поверхности, благородные профили высоких носов; а дальше — только тени среди теней, медленное движение в желто-зеленой ауре. Огни Александрии окружали темные воды мерцающей диадемой: светящиеся квадраты окон, фонари, факела, костры — все они сливались в засветке метрополии. Днем прошел дождик, но сейчас небо было безоблачным, мириады звезд отражались в воде. Взошел молоденький месяц, чтобы затем уйти с мрачной физиономией. Время от времени, над городом взрывались цветки серпийских огней, над озером прокатывалась волна смеха и окриков. Но, если не считать этого, царила тишина, изредка прерываемая одиноким призывом или сдавленным хихиканием. Несколькими минутами ранее по мосту Белеута промаршировал аскалонский оркестр, во главе которого шли амиданские трубачи; эхо веселой музыки еще кружило над темной водой.
Пан Бербелек уселся в колыбель Озириса и оттолкнулся веслом от помоста. Большая часть лодок (все из дворца) была оборудована двумя ликоторвыми псевдо-мачтами: тонкие шесты, соединенные над головой пассажира третьим, горизонтальным. Если не было слишком сильного ветра, над этой поперечиной перебрасывали легкую ткань, которую крепили к бортам по обеим сторонам — при этом получалось нечто вроде шатра или балдахина. Пан Бербелек тщательно спрятал шелковую ткань в ящичек на корме; под ней он уложил черную кируффу, идентичную той, что была на нем. Сама же кируффа, застегнутая под самую шею, с натянутым на голову обширным капюшоном, была единственной его одеждой. Суть заключалась в том, чтобы как можно скорее переодеться и избавиться от окровавленного одеяния.
Иероним отплыл на сотню пусов и повернул, гребя веслом параллельно берегу. Он высматривал кентравров с дриадой под зеленой звездой. Часть лодок дрейфовала с погашенными фонарями — прижавшись бортом к борту, симметричные тени. Но большинство любовников Изиды кружилось по сторонам, выискивая друг друга. Они инстинктивно оборачивались, присматриваясь к лицу всякого гребца, к рисункам на носу его суденышка. В первый момент пану Бербелеку показалось, будто он узнал лицо Давида Моншебе. (А где это Алитея? Нужно было бы выпытать у Антона. Ага, где же Абель? Необходимо больше прикладывать сил к роли отца, ведь не может это быть так сложно. Моншебе принадлежит к высоко урожденным, для него это забава. Среди простого народа весьма популярны легенды про отважных юношей, которые, рискуя смертью, в священную ночь проникают на краденых лодках на воды аристократов и гасят фонарь какой-нибудь божественно красивой эстле. Возможно, какая-то доля правды в этом и имеется, для девочек-подростков из мраморных дворцов такая легенда тоже, в определенной степени, привлекательна…
Спереди, слева: кентавры на весеннем лугу. Спокойная вода омывает эллинский орнамент колышущейся в ленивом дрейфе лодки. Натянутый над ней шелковый шатер скрывает силуэт пассажира. На мгновение пан Бербелек застыл с поднятым веслом. Затем сделал несколько движений, проплывая к другой стороне дрейфующего суденышка, чтобы удостовериться. Никаких сомнений: рыжеволосая дриада кралась за затаившимся охотником; воды Мареотийского озера лизали их стопы.
Иероним инстинктивно проверил стилет. На месте. Теперь оглянуться. Ближайшие свидетели на расстоянии не менее сорока пусов. До берега — пусов сто двадцать. Ну что, имеется ли какое-то препятствие? Никакого. И он направил лодку вперед.
Судна стиснулись бортами. Он отбросил весло, схватился за веревки. Откинулся зеленый шелк; рука с браслетом-змейкой помогла затянуть узел. Теперь «коляски Озириса» соединились по всей длине — нос к корме, корма к носу.
Иероним потянулся за стилетом.
— Погаси, — коротко бросила она.
Погасить фонарь, ну да, конечно. Пан Бербелек погасил свой, перешел на корму, перескочил в лодку Шулимы и погасил ее лампион. Разворачиваясь в сторону шатра…
Он схватил стилет.
На ней тоже была только кируффа, белая, расстегнутая, капюшон отброшен на стянутые сзади волосы. Амитасе сидела на украшенных кисточками подушках, скрестив ноги, с наполненным фруктами блюдом между ними; небольшим, кривым ножиком она как раз чистила апельсин, и когда пан Бербелек повернулся, без какого-либо предупреждения бросила ему его. Тот схватил апельсин в самый последний момент, освободив пальцы из левого рукава.
— Присаживайся, садись, — буркнула женщина, вытирая липкие от сладкого сока пальцы платком. Все освещение под балдахином представляло собой сочащийся с носа отблеск города и звезд; даже если бы Иероним не заслонял его, в этой шелковистой тени сложно было бы видеть лицо женщины, тем более, прочитать выражение на нем. Ей достаточно было слегка склонить голову с капюшоном. И смотрит ли она на меня вообще? Проклятый апельсин, пальцы уже слипаются.
Он сел.
Шулима отставила блюдо, зевнула, вытягивая руки над головой — кируффа полностью раскрылась, капюшон упал — усмехнувшись, она пихнула в сторону Иеронима круглую подушку, после чего, одним плавным, переполненным девственной грации движением, вытянулась перед Бербелеком на пуховом полу: голова поднята на опирающихся на локтях руках, хитрецкий блеск в глазах, согнутые в коленях ноги колышутся в ритм качаний лодки, на пальцах ног отблескивают серебряные кольца, подошвы ног белы словно вистульский снег.
— Шпионишь за мной, — сказала Амитасе.
Читать бесплатно другие книги:
