Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича Шишов Алексей

Петр Коновницын

В своей работе «Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 гг.» один из самых авторитетных исследователей Отечественной войны А.И. Михайловский-Данилевский с неизменной теплотой отзывается о генерале от инфантерии графе П.П. Коновницыне. Он говорит, что имя этого человека было и, пожалуй, остается до настоящего времени одним из наиболее известных и уважаемых в русской армии. И это была дань не только его боевым заслугам и высокому посту военного министра Российской империи.

…Один из военных вождей русского воинства в Отечественной войне 1812 года родился 28 сентября 1764 года в Слободско-Украинской (позже Харьковской) губернии (по другим данным – в городе Пскове), в семье кадрового военного Коновницына, тоже Петра Петровича, имевшего чин генерал-поручика и пользовавшегося «за труды» вниманием со стороны императрицы Екатерины II Великой.

Предки его, служившие «по Новгороду», происходили из знатного дворянского рода Кобылиных, известного с XVI века. Матерью была Анна Еремеевна Родзянко, которая тоже могла гордиться своим древним дворянским родом. В роду Коновницыных традиционно старших сыновей называли именем Петр.

Коновницын-старший занимал посты столичного губернатора, был генерал-губернатором Олонецким и Архангельским. Образование получил в стенах Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Может быть, поэтому отец постарался дать сыну именно кадетское образование. В шесть лет Коновницын-младший был записан в Артиллерийский и Инженерный шляхетский корпус кадетом, проучившись в нем четыре года.

Но до десяти лет Петр Коновницын находился дома, получая домашнее образование на «своем кошту» (знал французский язык и математику). То есть он прошел в детстве обычный путь служилого российского дворянина. В стенах кадетского корпуса получил производства в капралы, каптенармусы, сержанты.

Получив весьма «приличное» для той эпохи военное образование, Петр Коновницын был выпущен из стен кадетского корпуса в армию с первым офицерским чином прапорщика. Действительную службу начал поздно для российского дворянина – в двадцать лет, в лейб-гвардии Семеновском полку, будучи записан в него на год раньше.

Боевое крещение получил в ходе Русско-шведской войны 1788–1790 годов, начав ее с первой кампании, за которую получил производство в чин подпоручика. Через год получает должность полкового адъютанта. Отличиться молодому офицеру в войне не удалось, но он осознал, что военная служба является его жизненным призванием.

После войны со Швецией, в июне 1791 года, Коновницын-младший был «выпущен в Семеновский полк премьер-майором». Светская жизнь города на Неве его так и не увлекла. На российском Юге завершалась Вторая Екатерининская турецкая война, и сын упросил отца посодействовать переводу из столичной Гвардии в действующую армию.

Коновницыну-старшему пришлось уступить, и он попросил своего старого знакомого генерал-фельдмаршала светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического взять сына к себе. Тот взял гвардейского офицера к себе, в штаб Молдавской армии. В то время в штабе освободилась должность «генерал-адъютанта» от Черноморского флота, и Петра Коновницына с присвоением ему чина подполковника назначили на эту флотскую «вакансию».

Принять участие в боевых действиях против турок штабному офицеру не довелось. Да и внезапная смерть светлейшего князя Тавриды меняла многое. Зато подполковник смог поучаствовать в заключении Ясского мира, что дало немало полезных знакомств среди генералитета и дипломатов.

Вступив в командование Старооскольским мушкетерским (пехотным) полком, П.П. Коновницын принял участие в присоединении к Российской империи Польского края в 1792–1794 годах. То есть поучаствовал со своими мушкетерами во втором разделе Польши.

За отличия в Польской кампании – подавлении восстания под руководством Тадеуша Костюшко удостоился производства в полковничий чин: за отличие при разоружении в августе 1793 года у города Бар Лацкеронского полка поляков («считаться велено с подполковниками»).

За участие в «усмирении бунтующих польских войск» под мызою Хельм и мужество в бою при Слониме награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Став Георгиевским кавалером, Петр Коновницын «почитал себя счастливейшим из смертных».

…«После смерти Императрицы Екатерины II Коновницын разделил печальную судьбу многих русских офицеров и генералов». В октябре 1797 года высочайшим указом Павла I производится в генерал-майоры и назначается шефом Киевского гренадерского полка. Казалось, судьба ему улыбалась. Но в марте следующего года император понижает его в должности Углицкого мушкетерского полка, а в ноябре 1798 года совсем отставляет 35-летнего генерала «от службы».

Коновницын поселяется в своем родовом имении Киярово Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии. Восемь лет он провел вдали от столицы, от армейских забот. Занимался самообразованием, много читал, особенно книг по военной науке и военной истории. Увлекался математикой, к которой имел пристрастие с детства. Показательно то, что восемь лет отставки не погасили в нем интереса к военному делу.

Вернул его на военное поприще император Александр I, подписавший в ноябре 1806 года высочайший манифест о составлении временного земского ополчения. На Европейском континенте одна за другой создавались коалиции монархов против наполеоновской Франции, и Россия в них входила на первых ролях. Армия требовала подкрепления, потому и вспомнили о земском ополчении, которое, в случае надобности, могло стать подготовленным армейским резервом.

Опальный генерал-майор и Георгиевский кавалер П.П. Коновницын избирается петербургским дворянством предводителем губернского ополчения (губернской земской милиции). Его представляют государю, что стало первым шагом возвращения на военную службу. Александр I всегда с должным уважением относился к избранникам дворянства. Как это будет, к примеру, с М.И. Голенищевым-Кутузовым при назначении его на должность главнокомандующего действующей армией.

Петр Петрович не упустил представившегося ему шанса вернуться на военное поприще. Он в самые короткие сроки набрал, вооружил, снарядил и обучил четыре стрелковых батальона земских ополченцев. Они были отправлены в действующую армию и храбро сражались с французами. Александр I «не забыл» наградить его сразу орденом Святой Анны высшей, 1-й степени.

Монарх «приметил» достоинства П.П. Коновницына, имевшего прекрасные аттестации по прошлой армейской службе. В ноябре 1807 года тот зачисляется в императорскую свиту и после этого уже не расставался с военным мундиром. Равно как и с монаршим благоволением к себе. В том году ему жалуется три тысячи десятин казенной земли и золотая медаль «за кампанию 1807 года».

Коновницыну довелось участвовать еще в одной войне – со Шведским королевством за обладание Финляндией. К ее началу он командовал корпусом, расквартированным в Кронштадте. В январе 1808 года назначается дежурным генералом в штаб Финляндской армии, которой командовал Ф.Ф. Буксгевден, по квартирмейстерской части.

Биографы считают, что с этого времени у него проявилась большая любовь к артиллерийскому делу, знатоком которого он был большим. Генерал пехоты лично руководил установкой и огнем батарей при штурме крепости Свартгольма и бомбардировке крепости Свеаборг, который в то время называли «северным Гибралтаром», нависавшим над Финским заливом.

Когда П.П. Коновницын доставил императору Александру I ключи от этих двух шведских крепостей, тот расчувствовался. Он произвел корпусного начальника в чин генерал-лейтенанта и наградил драгоценной табакеркой, алмазами украшенной, с вензелем Его Императорского Величества.

Вскоре Петру Петровичу довелось отличиться при отражении 4-тысячного шведского десанта под начальством генерала Фегезака, высадившегося близ города Або у мыса Алалепсо. Коновницын, командовавший бригадой, проявил «разумную исполнительность», сумев в считаные дни собрать сводный отряд: шведы были отражены и, преследуемые, бежали до самого берега, к своим судам.

Вскоре ему довелось отличиться на воде, возглавив гребную флотилию, которая отразила у острова Рунсало шведскую флотилию. Неприятель пришел в замешательство, когда была потоплена его флагманская галера. Потеряв еще несколько судов, шведы решились на ночную атаку: «С ужасным криком пошли на нас». Коновницын не растерялся, приказав своей флотилии идти на неприятеля. Гребцы налегли на весла, канониры открыли стрельбу картечью. Нападавшие шведы от такой неожиданной встречи смешались и поспешили выйти из морского боя. Вражеская флотилия поспешила укрыться за островами.

Коновницыну довелось записать в свой послужной список и еще один морской бой. Шведы разведали, что русский генерал со своим штабом разместился на заброшенной мызе пустынного острова Комито (Кимито). Они скрытно высадились на берег и атаковали мызу. Петр Петрович поставил под ружье всех, кто находился возле него, и ударил в штыки. Шведам пришлось бежать на суда.

И тут отличился поручик артиллерии Глухов, который «зажег брандскугелями и принудил сдаться одно неприятельское судно с девятью десятками человек на борту и шестью орудиями конной шведской артиллерии». В ходе боя на острове Комито русские взяли «с боя» два вражеских судна и пленили 150 шведов.

За «финскую кампанию» 1808 года (за Комито) генерал-лейтенант П.П. Коновницын во второй раз награждается орденом Святого великомученика и победоносца Георгия, но уже более высокой, 3-й степени.

Признанием немалых заслуг его в войне со Швецией стало назначение в апреле 1809 года начальником 3-й пехотной дивизии и шефом Черниговского пехотного полка, входившего в ее состав. Дивизия была сформирована в 1806 году и перед Отечественной войной считалась образцовой. Входила в состав 3-го пехотного корпуса 1-й Западной армии.

После разрыва отношений России с Англией Коновницын отвечал за охрану балтийского «побережья от Полангена до Гаапсаля, включая (острова) Эзель и Даго», начальствуя над войсками, стоявшими в данном районе. Он «неустанно заботился об устройстве вверенной ему дивизии и довел ее до истинного совершенства».

Назревало новое столкновение России с Францией. В начале 1812 года император Александр I проинспектировал 1-ю русскую Западную армию. Государь особо выделил «примерное» состояние 3-й пехотной дивизии, наградив ее начальника второй по счету украшенной алмазами табакеркой, но уже со своим портретом. Каждый нижний чин получил в награду по пять рублей, тогда это были большие деньги.

…Отечественная война 1812 года началась для генерал-лейтенанта П.П. Коновницына в должности командира «своей» 3-й пехотной дивизии, входившей в состав армии Барклая-де-Толли. Дивизия состояла из четырех пехотных полков: Муромского, Ревельского, Черниговского и Копорского, двух егерских полков – 20-го и 21-го и имела сильную артиллерию из трех рот: одной батарейной и двух легких. Всего 12 батальонов и 36 полевых орудий.

Как говорится, слава всегда находит своего героя. Дело при Островно (в 20 километрах к западу от Витебска) 14 июля стало первым крупным столкновением Великой армии с русской 1-й Западной армией, вышедшей к Витебску. Здесь ее арьергард (усиленный 4-й пехотный корпус) под командованием генерала А.И. Остермана-Толстого целый день 13-го числа вел тяжелый бой с превосходящими силами преследователей. На следующий день арьергард сменила свежая 3-я пехотная дивизия.

Коновницын разместил свои полки на высотах, покрытых мелколесьем, близ придорожной корчмы (деревни Кукавячино), в восьми верстах от Островно. Были выгодно выбраны позиции для батарей, пехотные колонны расположились скрытно. Перед позицией проходил овраг, а фланги прикрывали, с одной стороны, река Западная Двина и, с другой – густой лес.

У Кукавячина собрались значительные силы, подчиненные генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну. Это были: его 3-я пехотная дивизия, Кексгольмский, Перновский и Полоцкий полки 11-й пехотной дивизии, Екатеринбургский полк 23-й пехотной дивизии, полки кавалерии: лейб-гвардии Драгунский и Гусарский, драгунские Ингерманландский, Иркутский, Московский и Нежинский, гусарские Елисаветградские и Сумской, лейб-гвардии конная артиллерия. Всего 8 тысяч штыков и 3 тысячи сабель.

Французская кавалерия утром сбила аванпосты русских, которые отошли к главным силам. Маршал Мюрат и вице-король Итальянский провели ряд атак на фланги противника, но успеха не имели. Им ответили штыковыми контратаками. К месту боя в 15 часов дня подошел с новыми силами сам Бонапарт, о чем начальник 3-й пехотной дивизии почти сразу же узнал от пленных. «Честь сразиться с самим Наполеоном подвинула его на новые усилия».

Теперь французы атаковали по всему фронту. В ходе одной из атак им даже удалось захватить у противника несколько пушек, которые тут же отбил штыками Черниговский пехотный полк. Дивизия Коновницына (ее потери составили 1200 человек) и подчиненные ему войска со всеми батареями, выполнив арьергардную задачу, оставили позицию и ушли по лесной дороге в сторону Витебска. Вскоре они отошли на правый берег реки Лучеса. Французы, сбив русских с позиции, «не приобрели никаких трофеев, кроме поля сражения».

1-я Западная армия беспрепятственно стала отходить дальше к Смоленску на соединение со 2-й Западной армией, которая, маневрируя и уходя от преследователей, не смогла выйти к Витебску на соединение. Дело под Островно обернулось для сторон большими потерями. За день боя 3-я пехотная дивизия недосчиталась в строю 1215 нижних чинов и офицеров.

Коновницын потом напишет: «Его (Наполеона. – А.Ш.) колонны при батареях наших падали мертвыми». О том деле в письме своей жене Анне Ивановне он рассказывал:

«Ну, мой друг, здравствуй! Я жив и здоров…

Я не посрамился перед всеми, был со стрелками впереди, имел противу себя два корпуса и самого Бонопарте, даже его самого видел, сходно с показаниями пленных на маленькой белой лошади без хвоста, от 8 часов утра до 5 часов пополудни с 4-мя полками и двумя баталионами сводными гренадерами, противу, смею сказать, 60 тысяч человек.

Скажу тебе, мой друг, не посрамился, ни ты, ни дети мои за меня не покраснеют, будь, моя жисть, спокойна. Я был столь щастлив, что даже и не ранен. Хотя имею в кругу себя и убитыми, может быть, более тысячи…

Помолись же за все Богу и нашей Богородице и уповай на него. Я целый день держал самого Бонопарте, который хотел обедать в Витебске, но не попал и на ночь, разве что на другой день. Наши дерутся, как львы. Но мы не соединены: Багратион, Платов, Витгенштейн от нас отрезаны…

Вообрази, мой друг, что две батареи у меня были уже взяты, но явился я с первыми рядами: все было переколото и пушки целы… Черниговские отличились, отняли пушки…»

За «отличие» в баталии у местечка Островно Лепельского уезда Витебской губернии и за «все дела арьергардные от Вязьмы до Бородина» генерал-лейтенант П.П. Коновницын удостоился ордена Святого Александра Невского.

…В сражении под стенами Смоленска раненный в левую руку Коновницын не покинул поля боя, защищая во второй день битвы со своими пехотинцами Малаховские ворота. В воротах были поставлены четыре пушки, часть стрелков разместилась на крепостной стене. Штурм этого участка обороны города вели дивизии 1-го пехотного корпуса Великой армии, которым командовал маршал империи Даву. Французская артиллерия не жалела зарядов, вызвав много пожаров. Был эпизод, когда французской пехоте удалось через Малаховские ворота ворваться в город, но их выбили из крепости штыками.

Бои за Смоленск шли 4 и 5 августа. В ночь на 6-е число русские войска оставили опустевший и разрушенный город (из 2250 домов уцелело около 350). Арьергардом командовал Коновницын: его полки оставляли выгоревший город-крепость на берегах Днепра в числе последних. 3-я пехотная дивизия уходила, унося с собой особо почитаемую икону «Смоленской Богоматери», которую врагу не оставляли.

Современники в мемуарах отдали дань умелому командованию Коновницыным защитой Смоленска в день 5-го числа. Корпусной командир в бою за город действовал решительно и твердо. Так, А.П. Ермолов, открывший в отечественной истории Кавказскую войну, писал:

«По распоряжению генерал-лейтенанта Коновницына 3-я дивизия опрокинула неприятеля; им направленный отряд генерал-майора Оленина немало способствовал отражению, и егерская бригада полковника Потемкина действовала отлично.

Неприятель, усмотревши удобство местоположения, главнейшие силы направил на левое крыло и не раз уже был у самых Никольских ворот. Одно мгновение могло решить участь города, но неустрашимость генерал-майора Неверовского и присутствие генерал-майора графа Кутайсова, начальника артиллерии 1-й армии, направлявшего действия батарей, всегда торжествовали над усилиями неприятеля…»

Тот же А.П. Ермолов, свидетель героической обороны Смоленска войсками Коновницына, описывает не только сам бой за город на днепровском левобережье, но и то, как корпусной командир своими умелыми действиями предотвратил попытку наполеоновцев с ходу оказаться на правом речном берегу:

«…Долго вечером продолжалось сражение; войска вышли из города ночью беспрепятственно, последние из полков пред светом и истребили мост. Вслед за ними неприятель вступил в город.

Несколько егерских полков разместились в предместии, на правом берегу Днепра, защищая переправу. Сообщившийся от моста огонь охватил ближайшие дома. Воспользовавшись замешательством, неприятель под прикрытием своих батарей, перешедши вброд у самого моста, занял предместие и мгновенно показался на горе у батареи, которая, его ожидая, не готова была его встретить.

Но генерал-лейтенант Коновницын приказал ближайшим батальонам ударить в штыки, и неприятель был опрокинут. Устроившиеся в порядке егеря преследовали бегущих в замешательстве, и многие из них потонули…»

Наполеон рассчитывал на генеральную баталию у Смоленска. В действительности же она «снизошла» до штурма крепостных ворот, так и «выплеснувшись» в уличные бои в самом городе. Адъютант императора французов граф Ф.-П. Сегюр, известный мемуарист Наполеоновской эпохи, так описал взятие Смоленска:

«Спектакль без зрителей, победа почти без плодов, кровавая слава, дым, который окружал нас, был, казалось, единственным нашим приобретением…»

За доблестную защиту древнего Смоленска, ключа-города к Москве, Петр Петрович Коновницын был пожалован орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира 2-й степени. Эту награду он получил с опозданием, уже будучи в Восточной Пруссии, на исходе Отечественной войны 1812 года, когда русская армия шагнула за линию государственной границы России.

Отечественные историки довольно единодушно и высоко отмечают высокие личные заслуги П.П. Коновницына при защите Смоленска. Можно, к примеру, обратиться к «Описанию войны 1812 года» Д. Ахшарумова, вышедшему в свет в 1819 году. В описании битвы за Смоленск есть такие строки:

«…На Малаховский вход было учинено самое сильнейшее нападение. Войска 3-й дивизии, защищавшие сие место, удерживали оное с непоколебимою и даже, можно сказать, геройскою твердостью. Неприятельские батареи были так направлены, что в некоторых местах нельзя было оставаться ни минуты невредимым.

Генерал-лейтенант Коновницын должен был употребить все силы и всю доверенность к нему солдат его дивизии, чтобы предупредить расстройство полков при огне столь убийственном. Он был ранен в руку пулею, но, чувствуя необходимость своего присутствия, не смел даже сделать и перевязки».

Логическим продолжением Смоленского сражения стал бой 7 августа у Валутиной Горы (в разных источниках он называется еще при Лубине, при Гедеонове, при Заболотье). После оставления Смоленска 1-я Западная армия отходила на восток по Пореченской дороге, а 2-я Западная армия – по Дорогобужской дороге. Барклай-де-Толли, опасаясь вновь оказаться отрезанным от Багратиона, решил ночью перейти двумя походными колоннами на Дорогобужскую дорогу. Перекресток дорог находился у деревни Лубино.

Поскольку приходилось опасаться, что французы могут первыми выйти на этот перекресток, Барклай-де-Толли приказал отряду генерала А.А. Тучкова (два егерских, один пехотный, Елисаветградский гусарский, три казачьих полки, рота конной артиллерии; всего 3 тысячи человек) форсированным маршем оторваться от армии и выйти к Лубино.

Французы же навели в ночь на 7-е число переправу через Днепр севернее Смоленска. На рассвете пехотные корпуса М. Нея и Ж.А. Жюно, два кавалерийских корпуса маршала И. Мюрата перешли реку. Утром первым бой с русскими завязал Ней. Вскоре французы оказались перед отрядом Тучкова, который занял позицию у реки Колодня по обеим сторонам дороги. Обе стороны ввели в бой большие силы.

Близ Валутиной Горы разыгралось нешуточное сражение: французы назвали его «Битвой в девственных лесах». В числе войск, прибывших на усиление отряда Тучкова, оказалась 3-я пехотная дивизия. Ей пришлось в тот день с успехом сразиться с французами у деревни Заболотье. Дело закончилось в итоге тем, что 1-я русская Западная армия вышла на Московскую дорогу и 9 августа соединилась с багратионовской армией.

В грамоте о пожаловании П.П. Коновницына титулом графа Российской империи о той его заслуге перед Отечеством говорилось кратко: «7-го при Любовичах, где командовал многим числом войск и удержал место…»

Его 3-я пехотная дивизия отличилась стойкостью и под Смоленском, и под Валутиной Горой. Она потеряла здесь 240 человек убитыми, 1150 – ранеными и 400 человек пропавшими без вести.

…Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов по достоинству ценил Коновницына. Вечером 16 августа он назначил его начальником общего арьергарда 1-й и 2-й Западных армий (Главной армии), отступавших от Вязьмы к Можайску. На рассвете следующего дня французы заняли Вязьму и пошли в преследование уходящего в сторону Москвы противника. И тут они наткнулись на русский арьергард.

Казалось, что по силам арьергард (30 тысяч человек) кутузовской армии большого впечатления на неприятеля не производил. Основу его составляла 3-я пехотная дивизия, усиленная 9 егерскими полками с одной батарейной и 2 конными ротами артиллерии. Зато главнокомандующий выделил для прикрытия отхода главных сил много легкой конницы: Ахтырский и Изюмский гусарские, Польский и Литовский уланские полки дополняли несколько казачьих полков под начальством донского генерал-майора И.К. Краснова. В итоге войск набиралось на хороший, усиленный корпус, собранный из состава 1-й Западной (больше) и 2-й Западной армий.

Арьергард преследовал вражеский авангард под начальством маршала Мюрата, большого мастера преследования противника. Он имел 60 кавалерийских эскадронов при 18 орудиях, пехотные части. То есть Мюрат имел более чем достаточно конницы, чтобы в ходе «дорожных» столкновений с Коновницыным угрожать его флангам. Кроме того, полководца наполеоновской кавалерии всегда могли подкрепить другие корпуса Великой армии, следовавшие по дороге вслед за авангардом.

В первом же арьергардном бою Коновницын при малочисленности имеемой артиллерии начал маневрирование войсками. Бой в тот день шел до поздней ночи, и маршалу Иоахиму Мюрату, королю Неаполитанскому, так и не удалось охватить кавалерией русский заслон. Глубокой ночью арьергард оторвался от преследователей, уходя на восток по Бельской дороге.

Благодаря стойкости и искусным действиям арьергарда Главная русская армия отходила в полном порядке, без потерь и получила возможность спокойно развернуться на бородинской позиции. Вместе с войсками двигался большой обоз с армейскими тяжестями и ранеными, отсталые и беженцы со скотом.

До самого поля Бородина арьергарду пришлось день за днем отбивать вражеские атаки. Недаром Петр Петрович пообещал М.И. Голенищеву-Кутузову, что французы могут «перешагнуть» через арьергард, только «проглотив его». Порой на дороге от Вязьмы до Бородина гремели залпы многих десятков орудий, но итог дня был все тот же: авангарду Великой армии все никак не удавалось сбить со своего пути арьергард русских, разбить его или хотя бы отрезать часть сил Коновницына и истребить их. Современник напишет:

«Духовенство с иконами и хоругвями, окруженное молящимся народом, с непокрытыми и поникшими головами, шло посреди полков Коновницына, стройных, но безмолвных и печальных…»

О том, как велись арьергардные бои по пути отступления Главной армии, можно увидеть на столкновении 21 августа при селе Полянинове. Главнокомандующий предписал генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну продержаться здесь хотя бы четыре часа. Начальник арьергарда доносил по команде:

«…Часть арьергарда с пехотою заняла позицию, хотя не довольно выгодную, при селе Полянинове, но будет держаться сколько можно. Другая часть отойдет на 3 или 4 версты и займет там другую позицию. Ежели с 1-й позиции буду сбит, перейду на вторую и стану там держаться до самой крайности…»

Перед этим, 20 августа, состоялся другой бой, который с перерывами продолжался весь день и прекратился только перед наступлением темноты.

22 августа командир армейского арьергарда дал знать Багратиону о том, что преследование русской армии ведет уже лично сам император французов, который делает все, чтобы «облегчить» свои войска в погоне за отходящим перед ним противником:

«Император Наполеон по слухам находится близ своего авангарда, из армии их целой день отправлялись слабые, больные и худоконные назад к городу Гжати (Гжатску. – А.Ш.)».

Последний свой бой с войском маршала Иоахима Мюрата арьергард провел у стен Колоцкого Успенского мужского монастыря в 8 километрах к западу от Бородина. В 9 часов утра французы двумя сильными пехотными колоннами, при поддержке кавалерии, атаковали позицию русских. Коновницын удерживал ее до тех пор, пока над арьергардом не «встала» угроза обхода его правого фланга полками 4-го пехотного корпуса, которым командовал вице-король Италии Евгений Богарне, пасынок Бонапарта, усыновленный Наполеоном и прошедший с ним весь Русский поход.

После боя у Колоцкого монастыря арьергард отошел на поле Бородина и соединился с главными силами кутузовской армии. После 23 августа он перестал существовать как самостоятельный отряд, до конца выполнивший свою многотрудную задачу. Это сделало имя арьергардного начальника еще более популярным в рядах русского воинства в «грозу 12-го года».

В отечественных мемуарах, относящихся к военным событиям 1812 года, о действиях арьергарда Главной русской армии после ее отступления от Вязьмы до Бородинского поля написано немало. Оценки здесь однозначны: действия искусного П.П. Коновницына и его доблестных (другого слова искать не надо) войск заслужили самой высокой похвалы. То есть честь бойцам арьергарда и его начальнику была оказана современниками по «истинным заслугам» на дороге Смолянке.

В то время начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор А.П. Ермолов, человек, в силу своего характера не «рассыпавшийся» на похвалу коллегам по армейскому генералитету, тоже «отдал дань действиям арьергарда». В ермоловских «Записках» о том сказано не много, но зато простыми словами (и как!):

«…Авангард от Вязьмы, находившийся в команде Коновницына, отступал, упорно защищаясь на каждом шагу. Платов по неудовольствию оставил командование арьергардом…

От Гжатска арьергард имел несколько горячих дел с чувствительной с обеих сторон потерей, и хотя неприятель не переставал сильно преследовать, но Коновницын доставлял армии несравненно более спокойствия, нежели прежде, когда командовал им Платов…

В Колоцком монастыре князь определил дать сражение. Также производилось построение укреплений, и также позиция оставлена. Она имела свои выгоды и не менее недостатков: правый фланг, составляя главнейшие возвышения, господствовал прочими местами в продолжение всей линии, но, раз потерянный, понуждал к затруднительному отступлению, тем паче, что позади лежала тесная и заселенная равнина. Здесь оставлен был арьергард, но далее, 12 верст позади назначена для обеих армий позиция при селении Бородине, лежащем близ Москвы-реки…

Августа 24-го числа арьергард был сильно атакован, преследуем, и хотя долго защищался, но в большом весьма числе собравшиеся неприятельские силы ничего, однако, не предприняли…»

…На поле Бородина 3-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта П.П. Коновницына по кутузовской диспозиции вместе с 3-м корпусом оказалась на самом крайнем левом фланге, прикрывая Старую Смоленскую дорогу у деревни Утица. Однако вести бой ей пришлось не здесь.

Когда схватки за Семеновские флеши достигли своего накала, 3-я пехотная дивизия была по просьбе генерала от инфантерии П.И. Багратиона направлена в самое пекло сражения, к Семеновскому. Дивизия прибыла к флешам тогда, когда защищавшая их сводно-гренадерская дивизия Воронцова «уже истекала кровью». Ее полки ходили в штыковые атаки, выбивая французов из флешей. Сам Петр Петрович писал:

«…26 весьма рано переведен с дивизией к Багратиону к деревне Семеновской, перед коею высоты, нами занимаемые, были неприятелем взяты. Я рассудил их взять. Моя дивизия за мною последовала, и я с нею очутился на высотах и занял прежние наши укрепления…»

В донесении главнокомандующего М.И. Голенищева-Кутузова императору Александру I о том не рядовом эпизоде Бородинской битвы рассказывалось так:

«…Неприятель, умножа силы, отчаянно бросился опять на батареи наши и вторично уже овладел оными, но генерал-лейтенант Коновницын, подоспев с 3-ю пехотною дивизиею и видя батареи наши занятыми, стремительно атаковал неприятеля и в мгновение ока сорвал оные (отбил флеши. – А.Ш.).

Все орудия, на оных находившиеся, были опять отбиты нами; поле между батареями и лесом было покрыто их трупами, и в сем случае лишились они лучшего своего кавалерийского генерала Монбрена и начальника главного штаба генерала Ромефа, находившегося при корпусе маршала Давуста (Даву. – А.Ш.)…»

Дивизия Коновницына в то утро во второй раз отбила багратионовские батареи. Орудия были возвращены в исправном состоянии. Поле боя виделось усеянным трупами людей и лошадей. Наполеон, чтобы внести перелом в схватки у Семеновского, приказал направить против защитников флешей огонь уже четырехсот орудий – более двух третей артиллерии Великой армии на Бородинском поле.

Когда тяжело раненный князь Багратион понял, что ему уже не руководить боем, он приказал генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну принять временно командование 2-й Западной армией на себя. То есть до той минуты, когда прибудет Д.С. Дохтуров, посланный главнокомандующим Голенищевым-Кутузовым к Семеновским флешам.

Видя, что под массированным огнем из четырехсот орудий ему не удержать флешей, уже разрушенных, Коновницын приказал войскам отойти на Семеновские высоты, которые господствовали над округой. Он «с невероятной скоростью успел» устроить там сильные батареи и с помощью их огня зачастую в упор остановить дальнейшее продвижение французов. Петр Петрович лично руководил пушечной стрельбой, как когда-то это с успехом делал во время Русско-шведской войны, в Финляндии.

Когда генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров прибыл на место и принял командование над 2-й Западной армией, он одобрил все распоряжения Коновницына. В том числе и на оставление Семеновских флешей и отход на соседние Семеновские высоты, которые сумел отстоять. То есть это были разумные решения, которые позволили войскам избежать излишних неоправданных потерь.

После занятия Семеновских высот волей судьбы Коновницыну довелось командовать лейб-гвардии Литовским и Измайловским полками, когда кавалерийские корпуса генералов Нансути и Латур-Мобура попытались обрушиться на каре русской гвардейской пехоты. Но та ружейными залпами и штыками отразила наскоки вражеской конницы.

В ходе отражения той массированной и лихой атаки кавалерии маршала Иоахима Мюрата Коновницын оказался в каре лейб-гвардии Измайловского полка, а Дохтуров – в каре лейб-гвардии Литовского полка. Тот бой гвардейской пехоты и наполеоновской кавалерии, в том числе полков «латников» (кирасир), стал одним из самых ярких эпизодов Бородинского сражения.

Концовка битвы шла под неутихающую взаимную канонаду многих сотен орудий. Тысячи ядер и бомб, картечных зарядов продолжали разить людей. В ходе этой пальбы был тяжело ранен командир 3-го пехотного корпуса Тучков 1-й. Коновницын, «храбрость которого в сей день явилась в полном блеске», был послан на Старую Смоленскую дорогу, чтобы заменить своего корпусного начальника.

Под Бородином Петр Петрович был дважды контужен ядрами (в левую руку и поясницу), но остался в строю до конца битвы. Одно из ядер разодрало на нем генеральский сюртук пополам. Не случайно другой герой той битвы, генерал А.П. Ермолов, называл Коновницына «офицером неустрашимым и предприимчивым», способным в самой сложной ситуации вести подчиненных в штыки.

О Бородинском сражении, в котором П.П. Коновницын оказался одним из главных действующих лиц с русской стороны, начальник тогда 3-й пехотной дивизии в чине генерал-лейтенанта, скажет немногословно. А о своем участии в этой генеральной баталии Русского похода императора французов Наполеона I рассказывает очень скромно.

В «Записной книжке графа П.П. Коновницына. 1766–1822» Петр Петрович не дает оценок ни командующим, ни своим коллегам по генералитету. То есть его нельзя упрекнуть в том, что осмысливает то, чего не видел сам. Он пишет только о том, чему был свидетелем и прямым участником:

«…24-го числа авангардное дело в двух верстах от Бородина, с коего вся Бородинская позиция армии открывается, было дело авангардное, где промежду равнин находится лощина. Сей вид я помню и могу довольно похоже представить. Тут при целых армиях нашей и неприятелей истреблено нашей кавалерией и казаками несколько эскадронов лучшей его (Наполеона. – А.Ш.) кавалерии, взяли в плен адъютанта Нея…

Бородинскую нашу позицию надо смотреть с двух высот: с первой – впереди от деревни Семеновское, а с другой – с правого фланга неприятельского, по старой Смолянке, где на горе гребешком лес. На правом фланге нашем есть также удобная для съемки высота; а чтобы с фронта видеть на всю позицию нашу по большой дороге Смоленской, за две версты есть также высота, которая покажет первый взгляд, где было мое авангардное дело.

О деле Бородинском я могу только сказать о тех войсках, при коих я был, ибо весь разум мой и все мои напряжения душевные и телесные обращались на те предметы, кои меня окружали в пылу и жестоком огне.

Я был с 25-го числа совсем на левом фланге, на старой Смолянке, в отдельном корпусе у Тучкова. 26-го весьма рано переведен с дивизией к Багратиону, к деревне Семеновское, перед коею высоты, нами занимаемые, были неприятелем взяты. Я их рассудил взять. Моя дивизия за мной последовала, и я с ней очутился на высотах и занял прежние наши укрепления.

При сем довольно счастливом происшествии получаю известие, что Багратион и его генерал штаба Сен-При ранены, коих уже понесли, и мне, как на сем пункте старшему, Багратионом оставлено главное начальство, для чего должен был я тотчас войти в новое начальство, ориентироваться во всем, что есть, до присылки генерала Дохтурова.

Я, видя стремление всей неприятельской кавалерии, от коей тучи пыли от земли до небес столбом показывали мне ее ко мне приближение, я с Измайловским полком, устроя его в шахматные каре, решился выждать всю неприятельскую кавалерию, которая в виде вихря на меня налетела. Не буду заниматься счетом шагов от каре, в коих обложил неприятель мой карей, но скажу, что он был так близок, что каждая, можно сказать, пуля наша валила своего всадника. Перекрестные огни боковых фасов произвели тысячи смертей, а остальному ужас.

Такого рода были три неприятельские атаки, и все безуспешные. Измайловские гренадеры, не расстраивая строя, бросились на гигантов, окованных латами, и свергали сих странных всадников штыками. После каждого (?) кавалерия наша гнала и поражала неприятелей без пощады. Литовский гвардейский полк был от меня левее на высоте и тут же невероятную стойкость и храбрость оказывал.

Неприятель, заняв высоты, перекрестными выстрелами уменьшил наши неподвижные каре, мог их бить, но не победить.

Перед вечером я по приказу отправился взять команду 3-го корпуса после раненого генерала Тучкова на Старую Смоленскую дорогу, на левый фланг обеих армий…»

Генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов представил Коновницына за Бородино к полководческой награде – Военному ордену Святого Георгия 2-й степени. Тому в генеральной баталии, за день 26 августа, довелось командовать и своей дивизией, и багратионовской армией, и 3-м пехотным корпусом, и каре лейб-гвардии Измайловского полка. В наградном представлении на него говорилось:

«…3-я дивизия под предводительством его отняла обратно взятые неприятелем высоты. После этого, сражаясь с Измайловским и Литовским полками, наносил сильное поражение атаковавшим сии полки французским кирасирам, прогнав их с большим уроном.

Сверх того, предводительствуя арьергардом армии от Вязьмы до Бородина, останавливал ежедневно с свойственным ему благоразумием и мужеством стремление неприятеля. Некоторые дела были весьма кровопролитны.

Я сего генерала отлично рекомендую».

Однако Петр Петрович тогда Военного ордена 2-й степени за генеральную баталию с французами не получил: император Александр I порешил наградить героя Бородинской битвы Золотым оружием – шпагой «За храбрость», украшенной алмазами.

В юбилейном 1912 году, когда Россия праздновала 100-летие сражения, на Бородинском поле, на территории Спасо-Бородинского женского монастыря, был установлен памятник 3-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. В битве дивизия понесла тяжелые потери: 306 человек убитыми, 930 – ранеными и 480 человек пропавшими без вести (среди них был командир 1-й бригады генерал-майор А.А. Тучков).

Голенищев-Кутузов, когда Главная армия начала движение по Можайской дороге от Бородина к Москве, хотел снова назначить генерал-лейтенанта Коновницына начальником арьергарда. Но тот был вынужден отказаться от такой чести: контузии оказались серьезными. Арьергард возглавил «известный опытностью» Милорадович. Во время отхода от Можайска с одного из биваков Петр Петрович отправил семье, жене письмо:

«…Обо мне нимало не беспокойся, я жив и здоров, а щастлив тем, что мог оказать услуги моему родному отечеству…

Я десять дней дрался в арьергарде и приобрел уважение обеих армий. Наконец, вчера было дело генерального сражения, день страшного суда, битва, коей, может быть, и примеру не было. Я жив, чего же тебе больше, и спешу сим тебя порадовать…

Я командую корпусом. Тучков ранен в грудь. Тучков Александр убит. Тучков Павел прежде взят в плен. У Ушакова оторвана нога. Дризен ранен. Рихтер тоже. Раненых и убитых много. Багратион ранен. А я ничуть, кроме сертука, который для странности посылаю…

Дивизии моей почти нет, она служила более всех, я ее водил несколько раз на батареи. Едва ли тысячу человек сочтут. Множество добрых людей погибло. Но все враг еще не сокрушен, досталось ему вдвое, но все еще близ Москвы. Боже, помоги, избави Россию от врага мира!..

Помолись Заступнице нашей, отслужи молебен. Богоматерь Смоленскую я все при дивизии имею. Она меня спасет…»

Русская армия отступила к самой Москве. Собравшийся военный совет в Филях решал вопрос: давать новое генеральное сражение Великой армии Наполеона под стенами первопрестольной Москвы или нет? Участником совета был и П.П. Коновницын. О его убежденной позиции в том нелегком разговоре командного состава Главной армии говорится в «Журнале военных действий»:

«…Генерал Коновницын, находя позицию пред Москвою невыгодною, предлагал идти на неприятеля и атаковать его там, где встретят, в чем также согласны были генералы Остерман и Ермолов; но сей последний присовокупил вопрос: известны ли нам дороги, по которым колонны должны двинуться на неприятеля?»

То, что было сказано Петром Петровичем на военном совете в Филях, бравадой назвать никак нельзя. По своему характеру ведения боевых действий, как это было, к примеру, в Финляндии против шведов, или в деле под Островно, Коновницын поступал именно так. Но обязательно при условии, если такой ход действий требовала ситуация. Он стремился играть на войне в упреждение атакующих, наступательных ходов противной стороны. Та при этом ставилась откровенно в затруднительное, а еще лучше в невыгодное положение.

Сейчас можно только дискутировать о том, как бы развивалась кровавая драма для двух армий под стенами Москвы, дай русская армия, по мысли Коновницына, «встречный ход» Наполеону и завязав с ним повторную битву. Думается, что в истории Отечественной войны новое генеральное столкновение после Бородина было бы также названо «Битвой гигантов».

…После оставления Москвы генерал-лейтенант П.П. Коновницын был назначен дежурным генералом кутузовского штаба («дежурным генералом всех армий») и находился в этой должности все время контрнаступления Главной русской армии, вплоть до занятия города Вильно и выхода ее к границам Восточной Пруссии. Кутузовский приказ о том от 4 сентября 1812 года был объявлен по Главной армии:

«Командуя по высочайшей воле всеми армиями, определяю по всей той части дежурным генералом генерал-лейтенанта Коновницына, которого отношения, по власти от меня делаемые, принимать повеления, как мои собственные».

Коновницын был назначен не просто дежурным генералом. По воле главнокомандующего он обладал «всею властью начальника штаба, при котором звании граф Беннигсен, не заслуживший никакой доверенности, остался только номинально».

Голенищев-Кутузов, как считает ряд исследователей, назначил твердого в решениях и безупречного по биографии Петра Петровича дежурным генералом с большими властными полномочиями неспроста. Причиной тому была личность Беннигсена, «имевшего надежду свалить главнокомандующего». Это было не просто не скрываемое от посторонних желание наемника на русской службе, а нечто большее.

Во-первых, Левин Август Готлиб Беннигсен, бывший подполковник ганноверской армии, имел личную переписку с императором Александром I и негласно «присматривал» за главнокомандующим. Во-вторых, он играл в дворцовых интригах не последнюю роль: известно по свидетельствам, что именно его шарфом был задушен император Павел I, хотя сам граф в эту минуту «отсутствовал» в комнате, где совершалось цареубийство.

Здесь надо пояснить и следующее. Ганноверец генерал от кавалерии Л.Л. Беннигсен, много интриговавший против Голенищева-Кутузова, сам поставил себя «вне рядов армейского генералитета». Дело вскоре дошло даже до того, что император Александр I переслал лично Михаилу Илларионовичу очередной донос Беннигсена на него, отправленный на высочайшее имя. Главнокомандующий, прочитав «верноподданнейшее послание на высочайшее имя из действующей армии», тотчас потребовал, чтобы клеветник покинул армию. И тому, «потолкавшись некоторое время в войсках волонтером в чине генерала от кавалерии», пришлось убыть в столицу.

Петр Петрович занял в ходе Отечественной войны 1812 года весьма ответственный пост в главном командовании. Занял в те дни, когда намечался перелом в неудачно идущей для России на ее же территории войне. Приказы дежурного генерала всех действующих армий России исполнялись как приказы самого главнокомандующего.

Более того, Коновницын после оставления Москвы стал одним из «авторов» уникального в военной истории Тарутинского флангового марш-маневра, то есть перехода армии с Рязанской дороги на Калужскую дорогу. Тогда Наполеон на несколько дней, до 14 сентября, «потерял» Главную русскую армию, а когда она нашлась для него, то император французов понял, что пути на хлебородный Юг России для него закрыт.

Именно Коновницын после отмены уже сделанных приказов разработал новый маршрут движения кутузовской армии, и она двинулась не на юг, а взяла вправо, через Подольск и Красную Пахру, выйдя к Тарутину. 5 сентября две армейские походные колонны от Боровского переезда повернули на Подольск, прикрывшись с севера речкой Пахрой.

Летописец Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский, который умел критически характеризовать людей военных, писал о Петре Петровиче в своих дневниках так:

«Генерал Коновницын в нашей армии являл собою модель храбрости и надежности, на которого можно всегда положиться…

Этот человек, достойный уважения во всех отношениях, сделал больше, чем любой другой генерал, для спасения России, и эта заслуга сейчас забыта. Но он всегда сохранит в нашей истории имя, которое зависть не сможет вырвать из этой памяти.

Я не буду говорить о его победах в Витебске и Смоленске, где он один командовал армией, я не буду говорить о его подвигах, как блестящего генерала арьергарда, но я скажу только одно, что после того, как врагу сдали Москву, наша армия находилась в состоянии полной дезорганизации, когда все отчаялись в спасении родины. Князь Кутузов и все его генералы просили генерала Коновницына встать во главе Генерального штаба армии.

Он принял этот труднейший пост в Красной Пахре, и он исполнял его со всей возможной ревностью и энергией, и ему удалось сформировать из самой разбредшейся, самой дезорганизованной армии первую армию мира, которая побивала Наполеона и всю Европу, объединившуюся против нас. Именно он командовал лично вечно памятными битвами при Тарутине и Малоярославце. Это подлинный русский, который умеет по-настоящему ценить доблесть и знает подлинную цену иностранцам.

«Никогда, – говорил он, – я не дам иностранцу звания генерала. Давайте им денег, сколько хотите, но не давайте почестей, потому что это – наемники».

Что касается меня, то я почитаю себя счастливым своим знакомством с ним. Люди, подобные ему, редки. И когда он умрет, я напишу на его могиле: «Земля тебе пухом» (на латыни. – А.Ш.). Коновницын только раз посоветовал отступить. Это было в Красной Пахре».

Будучи в непростой должности дежурного генерала, Петр Петрович все же находил повод поучаствовать в боевых делах, хотя при этом ему приходилось отпрашиваться у главнокомандующего. Впрочем, тот такие «отлучки» людей из своего ближайшего окружения поощрял. К тому же там, на месте события, генерал-фельдмаршал мог всегда положиться на Коновницына. Тот же писал в частном письме:

«…Я жыв, но замучен должностию, и если меня бумажными делами не уморят, то по крайней мере мой разум и память обезсилят. Я иду охотно под ядры, пули и картечи, чтоб здесь не быть».

Первой «отлучкой» стало участие дежурного генерала Главной квартиры в сражении на реке Чернишня (или Тарутинском) близ деревни Винково Боровского уезда Калужской губернии. Здесь был атакован авангард Великой армии под командой маршала империи Мюрата (26 тысяч человек, в том числе 8 тысяч кавалерии, при 187 орудиях). Наибольший успех в том деле выпал на колонну генерал-майора В.В. Орлова-Денисова, основу которой составляли полки донских казаков.

Дежурный генерал Главной русской армии сумел отличиться под Тарутином, «нечаянно» приняв участие в рукопашной схватке донских казаков с кирасирами маршала Мюрата. Тот же А.И. Михайловский-Данилевский, бывший рядом с ним, так описывает этот боевой эпизод из биографии Коновницына и своей тоже:

«…Повсюду, где Коновницын показывался, он подвигал быстро войска вперед, вводил их лично в дело, и мы слышали победоносный крик «ура!», и видели бегство неприятеля. Мы приехали к оконечности правого крыла, где неприятельские кирасиры опрокинули казаков; мы обнажили шпаги и, устроя казаков, бросились с ними на неприятелей.

Находясь рядом с героем Коновницыным, мы рубились; сеча продолжалась несколько минут, мою лошадь ранили, она упала и вместе с нею и я. В сей ужасной суматохе французские кирасиры нанесли мне несколько ударов плашмя, но по прошествии нескольких секунд они были опрокинуты…

В сие время казак дал мне французскую лошадь… я сел на нее и поскакал к Коновницыну, который, видя французские колонны в полном бегстве, сказал мне:

«Поедем к фельдмаршалу поздравить его с победою»…»

Сражение на реке Чернишня обернулось для авангарда Великой армии поражением. Потери французов составили 2,5 тысячи человек убитыми (в том числе два генерала), 2 были взяты в плен (в том числе один генерал). Русскими трофеями стали 36 орудий, 40 зарядных ящиков, весь обоз, в том числе самого короля Неаполитанского, и почетный штандарт 1-го кирасирского полка. Потери маршала Иоахима Мюрата могли бы быть гораздо большими, если бы атакующие колонны русских, особенно те, которыми начальствовал Беннигсен, действовали более согласованно.

Потери кутузовских войск в победном для них сражении при Тарутине убитыми, ранеными и контужеными составили 1204 человека.

…В Тарутинском армейском лагере П.П. Коновницын жил в деревне Леташевке. Прапорщик свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части Александр Щербинин, служивший в секретной канцелярии кутузовского штаба, так описывает повседневный быт дежурного генерала, которого можно было в случае надобности всегда разбудить среди ночи:

«В Леташевке главная квартира с трудом поместилась. Кутузов занял избу о трех окнах, направо от выезда со стороны Тарутина, составлявшую его приемную, кабинет и, позади перегородки, спальню…

Подле Кутузова – Коновницын в курной избе о двух на улицу окнах. Вход был со двора, против окон. Направо от входа стояла койка, на которой спал Коновницын; налево – огромная печь. Впереди, с правой стороны, стол, на котором, по доброте несравненного Петра Петровича, канцелярии его предлагался ежедневно простой, но сытный обед. Сам он обедал всегда у Кутузова.

У дверей часового не было, оне и ночью не замыкались. Всякий, приезжающий с пакетом, входил прямо в избу и, если ночью, то будил Коновницына без церемоний – так от него приказано было. Я брал тогда из припечки свечу, осаждаемую колоссальными тараканами, и читал бумагу Коновницыну».

Коновницыну «выпала» честь сообщить главнокомандующему о том, что Наполеон оставил Москву. Дело обстояло так: из-под Боровска от генерал-майора И.М. Дорохова, командира армейского партизанского отряда, в Тарутинский лагерь с донесением прискакал капитан Дмитрий Болговский. Он прибыл в ночь на 12 октября прямо к дому дежурного генерала, который работал со штабными документами.

Петр Петрович, пораженный известием, которое услышал из уст дороховского гонца, тотчас пригласил графа Толя, и они втроем пошли будить от сна генерал-фельдмаршала. Тот, в считаные мгновенья прогнав сон, потребовал к себе капитана. Бологовский рассказывает в своих воспоминаниях:

«…Старца сего я нашел сидящим на постели, но в сюртуке и декорациях. Вид его на этот раз был величественный, и чувство радости сверкало уже в очах его.

«Расскажи, друг мой, – сказал он мне, – что такое за событие, о котором вести привез ты мне? Неужели Наполеон воистину оставил Москву и отступает? Говори скорей, не томи сердце, оно дрожит».

Я донес ему подробно о всем вышесказанном, и, когда рассказ мой был кончен, то вдруг сей маститый старец не заплакал, а захлипал и, обратясь к образу Спасителя, так рек:

«Боже, Создатель мой, наконец ты внял молитве нашей, и с сей минуты Россия спасена».

Он прорек, и все сбылось! Тут подал генерал Толь ему карту, и корпус Дохтурова получил повеление не следовать, а, если можно, бежать к Малому Ярославцу, Всевышним предопределенному, чтобы соделаться первой ступенью падения Наполеона».

Через считаные дни разыгралось крайне ожесточенное и кровопролитное сражение 12 октября при Малоярославце. Голенищев-Кутузов, выступивший к городу с главными армейскими силами по новой Калужской дороге, послал вперед своего дежурного генерала узнать о ходе схватки за Малоярославец. Тот смог доставить главнокомандующему исчерпывающие сведения.

Когда к 16.00 неприятель вновь занял город, вытеснив из него полки 8-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта М.М. Бороздина, Голенищев-Кутузов приказал Коновницыну силами 2-й гренадерской дивизии «очистить город». Тот смог выбить французов из верхней части и центра Малоярославца. В ответ Наполеон ввел в бой пехотную дивизию генерала Жерара и вновь занял Малоярославец. На этом сражение на улицах почти полностью уничтоженного огнем и артиллерией города прекратилось. Из 2000 домов уцелело только около 20.

Русские войска к ночи главными силами полукольцом окружили Малоярославец. Путь неприятелю на Калугу был надежно перекрыт. Наполеон это понял и собрал военный совет, который высказался против новых атак позиций противника на противоположном берегу реки Лужи. Тогда император французов принял решение отступать через Можайск на Смоленск. Так 16 октября начался отсчет контрнаступлению русской армии в Отечественную войну 1812 года…

Мемуарист А.А. Щербинин, безотлучно находившийся при главной кутузовской квартире во время контрнаступления, в своих «Записках» описывает такой эпизод штабной жизни перед боями за Вязьму:

«Марш от Малоярославца до Днепра представлял беспрерывное противодействие Кутузова Коновницыну и Толю. Оба последних хотели преградить путь Наполеону быстрым движением на Вязьму.

Кутузов хотел, так сказать, строить золотой мост расстроенному неприятелю и, не пускаясь с утомленным войском на отвагу против неприятеля, искусно маневрирующего, хотел предоставить свежим войскам Чичагова довершить поражение его, тогда как длинный марш ослабил бы неприятельское войско еще более…»

Тот же К.Ф. Толь, который стал единомышленником дежурного генерала Главной квартиры в деле ускорения преследования наполеоновских войск, порой приходил в отчаяние от «медлительности» генерал-фельдмаршала Голенищева-Кутузова. А тот свой план по изгнанию Наполеона из России с наименьшими потерями для себя приводил в жизнь до самой Березины. Однажды Толь, придя в очередной раз в такое отчаяние, вбежал в комнату, где работал Коновницын, с криком:

«Петр Петрович! Если мы фельдмаршала не подвинем, то мы зазимуем!..»

Контрнаступление кутузовской армии шло более чем успешно. Деморализованная Великая армия императора французов таяла у всех на глазах, с каждым днем теряя не только людей, лошадей и пушки, но и свою боеспособность. Коновницын в то время писал супруге Анне Ивановне:

«…Мы день и ночь гоним неприятеля, берем пушки и знамены всякой день, и пленных пропасть. Неприятель с голоду помирает, не только ест лошадей, но видели, что людей жарят…

Можно ручаться, что армия их совсем пропала…

Чрез 3 дня проходим Смоленск, а через две недели не быть ли нам в Минске, где твои клавикорды отниму… любезная родина радуется, веселится нашим победам, благодаря Бога…»

Благодаря письмам Петра Петровича можно судить с большой достоверностью о том боевом духе, душевном подъеме, которые не покидали русское воинство с самого начала изгнания завоевателей из пределов Отечества. По ним можно судить и о тех испытаниях, которые приходилось переносить воинам, да и самому Коновницыну, на этом тернистом, но славном пути к великой победе. Эти письма стали образной «иконографией» Отечественной войны 1812 года:

«Грязь, мороз, дощ, а иногда вдруг пули, все бывает с нами. Устали, замучились в трудах, словом, кампания претрудная, но, наконец, так щастлив, что никогда такого не бывало еще, отечество спасено, Россия будет на высшей степени славы и величия!..»

«Ты меня бранишь за смелость – как мне быть иначе, я русский, и ты сего сама потребуешь, чтобы я делал всегда долг свой. Но признаюсь, что крепко устал, и мне нужно отдохнуть. Я так похудел, что ты удивишься, но я здоров. Морозы у нас до 20 градусов, и я верхом во весь дух, лошадей растерял, ежу на прескверных, но туда же, бреду с лутчими…»

Когда был освобожден Смоленск, Петр Петрович вернул городу особо почитаемую икону Смоленской Божьей Матери (по-гречески – Одигитрии), проделавшей длинный путь войны вместе с его 3-й пехотной дивизией. Это была древняя икона, особо почитаемая в Русской Православной Церкви. По преданию, она была написана самим евангелистом Лукой. Одигитрия в переводе означает Путеводительница.

На Русь икона попала так. В 1046 году византийский император Константин Порфирородный благословил ею свою дочь Анну, которая выдавалась замуж за черниговского князя Всеволода Ярославича. Икону своей матери наследовал вместе со Смоленским княжеством Владимир Мономах, «победитель Половецкой степи», одна из самых ярких личностей Древней Руси. Он и поместил ее в городском соборе, и с тех пор она стала называться Смоленской Богоматерью. Со временем с нее иконописцем был сделан список, то есть копия.