Прокурор Никола Белоусов Вячеслав

– Ты чего на своего нож поднял? – Порохов уставился на Серебряного. – Знаешь, что за это полагается?

– Кто свой-то? – поднялся на ноги тот, обтер лицо от крови.

– Раз здесь, значит свой.

– За какие заслуги?

– Это мне решать! – сказал, как отрубил, Порохов. – Если кому из вас перестали нравиться мои правила, я не держу. Тимоня, отвори дверь!

Рыжий мигом оказался у двери и распахнул ее.

– Ну! Кто первый? Выходи!

Все замерли, даже дышать, казалось, перестали.

– Нет желающих. Значит, правила остаются те же. Но теперь с одной поправкой.

Порохов еще раз оглядел всех. Лишь Одоевцев не отвел взгляда, да Тимоня уставился на него, даже рта не закрыл.

– Мы здесь все – братья! А раз так, еще повторится подобное, тот, кто руку на брата своего подымет, будет иметь дело со мной. И если жив останется, то позавидует мертвому! Ясно?

Никто не шелохнулся, только тяжело дышали.

– А теперь за стол! – Порохов занял место во главе, сев в единственное деревянное кресло да еще с подлокотниками, начал не торопясь накладывать в тарелку куски рыбы, картошку, икру; брал аккуратно, клал немного.

Потом оторвался от своего занятия, словно только заметив, что товарищи его за стол не торопятся, будто ждут от него чего-то, качнул головой, вроде не понимая, сказал:

– Тимоня, приглашай братанов! Наливай! Угощай! Отведаем, что ты тут сготовил.

Пацан запрыгал вокруг стола, подталкивая особо неповоротливых, пододвигал им табуретки.

– Ошобого приглашения ждешь? – ткнул он легонько Одоевцева, совсем застывшего у дверей. – Шадиш вон рядом, к Эду по правую руку. Шлева – Рубика табуретка.

Когда, наконец, все уселись, Порохов поднялся со стаканом водки, окинул стол взглядом, проследил, чтобы все подняли стаканы.

– Поздравим, братья, нового нашего товарища, Георгия. Мужик он верный. Я ручаюсь за него. И имя ему дадим… – Порохов задумался.

– А у него уже ешть, – не удержался, высунулся Тимоня, улыбаясь во весь свой битый, лишенный передних зубов рот. – Жорик!

– Жорик? – неуверенно глянул на адъютанта Порохов. – Не совсем в кон, вроде?..

– Жорик! Жорик! – вразнобой подхватили за столом.

– Все так решили?

– Все! Чего тут думать? Жорик пойдет! – недружно поддержала компания.

– Ну, Жорик, так Жорик. Давай, братаны, за Жорика!

И Порохов выпил первым.

Следом остальные, так же, как Порохов, по полному стакану, но не для каждого задача оказалась посильной: Тимоня поперхнулся и с половины, начал кашлять, Аргентум задохнулся следом за ним, но этот поторопился и тоже закашлялся, Рубик, выручая его, хватил кулаком по спине так, что Серебряный прогнулся, но не обиделся, а ощерился, сверкнув фиксой в благодарственной ухмылке. Седой с Хабибой тоже зашевелились, хлебанули по стакану, потянулись закусывать балыком и картошкой.

Вторым стаканом Порохов пожелал всем здоровья, только сказал как-то загадочно, непонятно:

– Здоровья желаю тем, кто рядом со мной не только за этим столом, но и в решающий миг никогда не дрогнет.

И тут Тимоня успел всех опередить и крикнуть уже пьянеющим голосом вдогонку тосту:

– А кто предашт, башкой швоей ответит!

Опять выпили, стараясь по полной, но Одоевцев отставил свой стакан, лишь отхлебнув; Тимоне Порохов пить не дал, а Седой с Хабибой только отпили по половинке. Аргентум и на этот раз не сплоховал, и когда рядом с ним Рубик стакан опустевший громыхнул на стол, то же сделал и со своим.

После этого Порохов, уже вкусивший яств, откинулся на спинку царственного кресла и начал оглядывать компанию незаметно, из-под бровей, испытывающим невеселым взглядом. Затем он подозвал Тимоню, что-то тихо шепнул ему на ухо и подмигнул. Тимоня, будто по своей надобности, мышкой юркнул к двери, потерся там, закрыл ее на внутренний замок и сунул ключик в карман.

– Тимоня! – тут же окрикнул его Порохов, словно и не посылал никуда. – Наполни-ка братанам по третьей. Пусть каждый подумает, что пожелать товарищам от чистого сердца. А я попрошу Рубика, нашего второго именинника, сказать слово за себя.

Толстяк армянин вздрогнул, налился малиновой краской, поднялся на нетвердых ногах, обхватил обеими руками стакан так, что побелели пальцы, выставил глаза-маслины на Порохова. Тот сидел, не двигаясь, изучал перед собой пространство.

– Чего сказать? – начал толстяк, он уже не казался большим и могучим, живот обвис, и грудь не мускулами играла, а колыхалась от дыхания жиром; глаза не сверкали, а, выкатившись, слезились. – Сказать мне нечего. Виноват. Простите, братья. За вред, что причинил, отработаю. Азеры, сволочи, будто взбесились! Звери чертовы! Вон, Тимоню мордовали даже.

– А ты чего же? – вскочил в запале, пошатываясь, Серебряный. – Ты где был, амбал?

– Молчать, Аргентум! – рявкнул Порохов. – Опять? Я тебе слова не давал. Дождешься – скажешь… Если будет что.

И уставился на Серебряного сурово, тот съежился и опустился на табуретку.

– Простите, братья! Отработаю, – закончил Рубик и замер, ожидая приговора.

– Все слышали? – спросил Порохов.

За столом молчали.

– Я думаю – поверим, – сказал Порохов. – Пей, Рубик. Но учти, больше ошибаться не позволю.

За столом заговорили, закивали головами, сначала тихо, шепотом, потом громче, пересмеиваясь, зашумели. Тарелки быстро пустели. Тимоня выпрыгнул из-за стола, заспешил к печке, восполнил съеденное, подкладывая куски рыбы, хлеб; чугунок, расчистив место, целиком взгромоздил на стол, картошку из него таскал руками. Рубик освоился, отошел и лицом, и душой, нехотя рассказывал Хабибе и Седому о поездке в Баку; Аргентум, расставив локти перед собой, засыпал, захмелев совсем, изредка вздрагивал, подымал голову с мутными, не понимающими глазами. Одоевцев, трезвее всех, скучал, оглядывая помещение.

– Есть у нас еще одна тема, – заговорил снова Порохов свежим трезвым голосом, будто и не пил совсем, будто водка его лишь взбодрила. Он распахнул ворот рубахи и снял с шеи величественный золотой крест на цепочке, отодвинул локтем посуду, положил перед собой на стол.

– Помните?

Все уставились на крест. Тимоня так и повис на плечах Порохова из-за его спины.

– Крест и ожерелье мы решили сдать надежным людям. Деньги большие. В любую лавку не понесешь. Вспомнили?

– Аргентум же вшался за это дело! – крикнул из-за спины Порохова Тимоня. – Шкашал, что у него еврей ешть опытный. Не выгорело?

Все уставились на Серебряного. Тот, почувствовав неладное за столом, оторвал голову с расставленных локтей, увидел крест и долго не сводил с него глаз, сознание медленно возвращалось к нему.

– Что молчишь? – врезался в него буравчиками глаз Порохов.

– Тот крест, – открыл, наконец, рот Серебряный. – Тот. Я сдавал Арону.

– А где ожерелье? – не отводил глаз Порохов.

– Где?

– Я спрашиваю, где?

– Там… Где ты крест взял.

– Я взял?

– Ну… Не знаю… Кто его принес? – Серебряный трезвел на глазах, он уже выпрямился, потянул руки к кресту, но Порохов успел убрать его.

– Ожерелья нет, братаны! – тихо сказал он, раскачивая крестом. – Ожерелье, которое Рубик добыл с Хабибой и Седым, у ментов. А вот это нам осталось.

– Как? – вскочил Рубик на ноги.

Седой и Хабиба не сводили глаз с Порохова.

– С кем ты договаривался, Аргентум? – Порохов уставился на Серебряного. – Кому сдавал вещи?

– Я сдавал.

– Кому?

– Арону, я же сказал… Помощник еще у еврея старого был. Слизняк из ломбарда… Надежные люди. Мне рекомендовали. Салих Арона знает, как родного…

– Племянника Арона убили, – еще тише, почти прошептал Порохов, но слышали все. – Искали наш товар. Крест Арону племяш успел вернуть, а ожерелье менты при осмотре трупа нашли. Трупа этого самого племяша!

– Где? – вытянул голову вперед Аргентум.

– Интересно? – Порохов так и не сводил с Серебряного глаз. – А чего это ты так интересуешься?

– Ну не тяни, Эд! – не выдержав, запрыгал Тимоня. – Где? Где нашли?

– А ты чего лезешь? – оттолкнул его Порохов. – В тайнике! Вот где. Мужики действительно надежные были. Только подловил их кто-то.

Порохов опустил голову вниз, окружающие потеряли для него интерес.

– А как же крест? – не терпелось уже Хабибе.

– Крест мне Арон вернул. Не берется он с нами дальше дел водить.

– Жив Арон? – тихо спросил Серебряный.

– Что? – вскинул голову Порохов. – Что ты спросил?

– Одного племяша грохнули? – Серебряный тупо смотрел в пустой стакан, потом отставил его, потянулся за бутылкой.

– Вчера Арона тоже мертвым нашли, – перехватил руку Серебряного Порохов и заглянул ему в глаза. – Причина смерти пока неизвестна. А тебе не жаль своего друга, старого Арона?

– Нашел друга! – хмыкнул тот. – Только цацки сдать. А так он мне даром не нужен. Я его и знать не знал. Твое же поручение, Эд?.. Или не ты меня просил? Чего ты на меня пялишься?

– Рыжим убийца был, – приблизил через стол лицо к Серебряному Порохов.

– Мало рыжих, что ли? – Серебряный не смутился. – Вот Тимоня наш! Рыжей его не сыскать!

– Чего ты! – взвизгнул Тимоня.

– А чего? Ты все с тех цацек глаз не сводил! – Серебряный ожил, осклабился в ухмылке. – Видел я, как ты зыркал, когда обсуждали, кому товар нести сдавать.

– Ну и чего? – Тимоня покраснел, засопел носом.

– Ты же своих покупателей предлагал! – Серебряный ухватил Тимоню за грудки, подтащил к себе. – Говорил, у них деньги большие есть.

– Пушти! – вырывался Тимоня. – Эд, шкаши ему! Чего брешет?

– Отпусти, – Порохов ударил Серебряного по рукам. – При мне он был всегда. И в Баку мотался. Расскажи-ка лучше сам о себе…

– А что я? – не смутился Серебряный. – В запое был. Спроси своего адъютанта. Где он меня отыскал, когда сюда звать прибегал?.. И вообще!.. Что за разборки? Чего это ты среди своих рыщешь?

В дверь постучали.

– А кто дверь закрыл? – Серебряный вскочил из-за стола. – Братцы! Чего это такое?

От ударов и толчков дверь не выдержала и распахнулась. На пороге стояла Ксения. С темноты она щурилась на свет, даже глаза закрыла руками.

– Ты чего здесь забыла? – вспыхнул Порохов.

– Вот вы где, – вошла в комнату она.

– Чего тебе? – Порохов поднялся над столом.

– Водку пьете? – Ксения разглядывала компанию. – А я думала, вы здесь с бабами.

– Кто тебя звал? – Порохов обернулся к Тимоне. – Отведи ее домой.

– Нет. – Ксения была пьяна, но не настолько, чтобы не понимать происходящего. – Я тоже выпить хочу.

– Веди ее! – Порохов нахмурился на Тимоню. – Чтоб мигом!

Паренек бросился к Ксении, начал подталкивать ее к двери. Та упиралась, цеплялась за все, что попадалось ей под руки; загремели, падая, табуретки, лопаты в углу у двери. Тимоне не удавалось сладить с женщиной, он боялся причинить ей боль, осторожничал.

– Гони ее, Тимоня! – рявкнул, не сдерживаясь, Порохов. – Седой! Помоги ему! Доведите до дома и заприте на ключ.

– Меня на ключ? – закричала, отбиваясь из последних сил, Ксения. – Водку жрете? Дела обсуждаете? Бабу, значит, с икрой своей поганой к черным послали! Подолом прикрылись! Давалку дешевую нашли? А как водку, так нельзя?

Она вырвалась и упала на пол.

– Не уйду никуда!

– Оставь ее, Тимоня! – Порохов осел в кресло, опустил голову.

– Чего, Эд? – подскочил к нему Тимоня. – Мы ее мигом шейчаш. Шедым-то быстро…

– Не надо.

– Чего ты?

– Пошли все!

– Чего? – не понял Тимоня.

– Пошли вон отсюда! – рявкнул Порохов. – Все вон!

Ничего не понимая, компания, понурившись, поднялась из-за стола, затопала к двери на выход. Оборачиваясь, посматривали на командира.

– Семейные разборки, – хмыкнул Серебряный. Налил водки и выпил полный стакан, не закусывая.

– Жорик, задержись, – поднял голову Порохов и подозвал Тимоню.

Тот лихо развернулся от двери, шмыганул к Порохову. Порохов подождал, пока все выйдут, шепнул:

– Глаз не своди с Аргентума. Понял?

– Понял, – выпятил тот глаза на лоб.

– И сейчас за ним беги. Чтоб тихо!

Киска[49] и жиганы

– Ну и что ты приперлась? – хмуро спросил Порохов, когда они остались одни.

– Тебя искала.

– Чего меня искать? Водку ты искала, а не меня.

– Пусть водку. А ты спрятал все?

– Спиваешься ведь. Посмотри на нее, Жорик. Скажи ей. Меня она уже не понимает.

– И понимать не хочу, – Ксения поднялась с пола, села за стол. – Налей и мне.

Порохов налил ей треть стакана.

– Налей еще.

– Тебя жалко.

– Раньше надо было жалеть, когда к чуркам с икрой посылал.

– Я тебя к морю провожал. Отдохнуть.

– А я там собой торговала.

– Что?! – Порохов вскочил, кровью налилось лицо, дрожал весь, готовый броситься, задушить.

– А ты не догадался?

– Что ты мелешь!

– Ты что же, действительно такой наивный, поверил, что твои сопляки деньгами там откупились? – Ксения подняла стакан к губам, посмотрела на Одоевцева. – И этот пусть знает. При нем скажу.

Она залпом опрокинула в себя водку, утерлась рукой, сама налила себе еще.

– Я разменной монеткой была, – она поморщилась с опозданием и грустно улыбнулась. – Сладкой монеткой. Понравилась офицерику. Еще звал.

– Замолчи! – рявкнул Порохов и хлопнул рукой по столу так, что посуда загремела. – Не верю!

– Это что же? Не хочешь. Как же? Тебе, самому Пороху, и изменила!

– Прекрати!

– Заставили. А ты как думал, милый? Киска твоя так просто там прохлаждалась? Подолом свободу пацанам твоим зарабатывала. Подолом! Следующий раз меньше на меня надевай, чтоб быстрей снимать.

– Хватит, Ксения, – Порохов обломился весь, сник, упал головой в руки. – Ради Бога, хватит.

– Пусть и он слышит, – Ксения налила себе водки, выпила, потянулась за икрой ложкой, на хлеб намазала, надкусила; все делала медленно, словно размышляла над каждым движением. – Ты же его сюда неспроста пригласил? Тоже, как и меня… Куда-нибудь пошлешь? У него подола нет. Чем ты будешь торговать, Жорик?

Она пьяными уже глазами обласкала Одоевцева.

– Быстро он тебя укротил…

– Чего ты мелешь? – Порохов, сам не свой, так и не подымал головы. – Женщина! Что бы ты понимала?

– Нам чего понимать? Нами платят, – Ксения опять потянулась к бутылке. – Только денег на мне больше не заработаешь, Эдик. Ошибся. Не на ту поставил.

– Если бы знать!..

– Пустое. Все ты знал.

– Как ты можешь!

– Ты умный. Догадывался, раз не знал.

– Я виноват. – Порохов поднял голову. – Виноват. Такое!.. Но я и подумать не мог!.. Сколько мы туда ездили! Никаких осечек! Я разберусь!

– Поздно.

– Прости меня.

– Поздно.

– Прости меня, дурака. Я, как про море ты сказала, думал тебе угодить…

– Спасибо.

– Ты нигде не была…

– Съездила, – она выпила, пожевала бутерброд, который сама себе сготовила, – недорого ты отделался. Всего-то делов.

– Перестань!

– Чего перестань? Это мне надо в истерике биться! А я вот! Перед тобой сижу!

– Как ты можешь?

– За бабьей спиной-то удобнее? Сами только кулаками? А как дело – в кусты?

– Замолчи!

– Нет. Ты уж послушай. Наберись духа. – Ксения посмотрела на Одоевцева, вроде как и не пила. – Выпьешь со мной, Жорик?

Одоевцев пододвинул свой стакан. Она налила ему половину, плеснула и в свой.

– Забыл меня, Жорик?

Одоевцев поднял стакан, выпил, отвернулся.

– Забыл… – покачала она головой. – Быстро ты меня забыл.

И она налила ему еще.

– А я красивая. Смотри! – Ксения поднялась неторопливо, тихо расстегнула кофточку, сбросила ее на стул, повела голыми плечами.

Одоевцев и Порохов не отрывали от нее глаз. Ксения еще медленней завела руку себе за спину, расстегнула лифчик, он упал к ее ногам – и свежие гордые полушария забелели бесстыже.

– Снять юбку? – спросила она тихо Одоевцева.

Жорик молчал, онемев.

– Хватит, Ксения! – вскочил на ноги Порохов.

– Сядь, – даже не глянула на него она. – Хочешь, Жорик?

Одоевцев отвернулся.

– Я там еще лучше, – повела опять плечами Ксения и кивнула на Порохова. – Он знает. А сделал меня дешевкой!

Она зарыдала, упала на табуретку, закрылась руками. Порохов бросился ее успокаивать, налил в стакан воды, совал ко рту. Она никого не видела, не слышала, билась в истерике. Одоевцев поднялся, отошел от стола.

– Ты попей. Попей. Сейчас пройдет, – метался возле нее Порохов. Она успокоилась сама, затихла, отвела от себя руки Порохова, отыскала кофточку, как во сне надела, долго мучилась с пуговками, застегнулась под самый воротник, съежилась, как будто замерзла.

– Дай мне водки, Эдик, – попросила она.

Порохов бросился наливать в стакан. Она выпила. Молчание воцарилось в комнате. Одоевцев смотрел в окно. Порохов, устав сидеть на корточках возле нее, тихо поднялся, пересел назад в кресло.

– Вам я не нужна, – вдруг, тяжело вздохнув, сказала она.

Порохов даже вздрогнул, Одоевцев повернулся к ней.

– Вам деньги нужны! – Ксения вся встрепенулась, не иначе сама догадалась внезапно. – Деньги для вас все!.. А вы спросили бы меня… Что же вы?.. Меня бы спросили…

– Что ты, Ксения? Что с тобой? – Порохов опять бросился к ней, обхватил за плечи, прижал к себе.

– Я знаю, Эдик! – Ксения вцепилась в него руками. – Ты только меня не бросай! Я знаю, где деньги взять! И в Баку не надо! И в Одессу… И в Киев…

– Что ты, Ксения? – Порохов глянул на Одоевцева. – Дай воды! У нее опять истерика начинается.

– Не надо, – отстранилась Ксения. – Не надо воды. Налей лучше водки. Я здорова.

– Выпей, выпей! – протягивал ей стакан с водой Порохов.

– Да пошел ты к черту! – Ксения выбила у него стакан из рук, тот разбился, осколки брызнули по полу.

Все застыли, словно очухались разом, молча следили, как осколки стакана летят, катаются, затихают, заваливаются в углы, по щелям в полу.

– Не бросишь меня, Эдик? Я скажу, – ласково почти пропела Ксения.

– Ну что ты, дорогая? Ну что ты? Успокойся. Конечно, не брошу.

– Ты жениться обещал? Помнишь?

– Помню. Я ничего не забыл, – взяв ее руку в свою, гладил он ее тонкие пальцы.

– В банке деньги, Эдик, – тихо сказала она. – В банке, а вы не знали.

Порохов переглянулся с Одоевцевым – с ума сошла!

– Трезвая я. Вас трезвее, – слабо улыбнулась Ксения. – И не больна. Автобусом деньги возят из банка… Зарплату… На завод… Я на заводе работала. Раньше… бухгалтером… А в автобусе, кроме кассирши, никого…

Из дневника Ковшова Д. П.

Вот и осень заканчивается. Повсюду. Только не в нашем районе. У нас, судя по происходящему, лето еще не скоро завершится.

Район особенный. Можно сказать, специфический. С чьей-то легкой руки – так принято говорить, а у нас – с чьего-то тяжелого языка район, опоясывающий город, называют «всесоюзным огородом» – столько овощей и бахчевых здесь выращивают, убирают и отправляют по всей стране ежегодно. И город от района такое же имечко перехватил, у них, у городских, это лихо делается, пока бедный крестьянин охнет да расчухается, городской уже на его кобыле до Саратова доскакал… Но это я так, обида жлоба давит.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » »»