Углицкое дело Булыга Сергей
– А за сколько? – спросил Вылузгин.
– За полверсты, – сказал Маркел, да так, что было непонятно, он это всерьез сказал или так, к слову. Подьячие начали между собой переглядываться. Тогда Вылузгин, к ним обращаясь, сказал:
– Это же Маркел Косой! Вы что, разве ничего про него не слыхали? У князя Семена в Разбойном приказе Маркел! Да этой зимой за Коломенской заставой атамана Ногтя кто перехватил?
Все сразу посмотрели на Маркела. Маркел даже засмущался и сказал:
– Ну, там был не я один.
– Так ведь и здесь ты не один, – весело продолжил Вылузгин. – Вон здесь нас сколько! И сколько еще не выпито! – И посмотрел на Овсея. Овсей взялся наливать. А Вылузгин опять спросил, теперь уже серьезным голосом:
– Ну и как тебе здесь? Нашел уже чего? Или пока что нет?
– Пока не знаю, – сказал Маркел. – Надо еще посмотреть.
– Ну, смотри, смотри, – сказал Вылузгин. – Тебе куда спешить? Твой князь Семен вон где, в Москве. А у нас боярин Василий, этот вот где – прямо на ухо дышит. Поэтому нам смотреть надо быстро!
– Ну и много ли вы насмотрели? – спросил Маркел.
– Много не много, а всё наше, – сказал Вылузгин. – Мы, конечно, не такие ловкие, как ты, мы сами ничего не чуем, а что нам скажут, в то и верим.
– Ну и во что же вы поверили? – спросил Маркел.
– В то, что народ не обманешь, – сказал Вылузгин. – Народ все видел и все слышал. И уже завтра начнем брать.
– Кого? – спросил Маркел.
– Да тех, кто Михаила Битяговского, государева дьяка, убил!
– А кто царевича убил – тех как? – быстро спросил Маркел.
– А кто тебе сказал, что будто его кто убил?! – так же быстро, но очень сердито спросил Вылузгин.
– Так говорили же, когда мы сюда ехали, – сказал Маркел.
– Ну, это когда ехали! – сказал Вылузгин насмешливо и даже осмотрел своих подьячих, потому что было ясно видно, как ему очень хочется поддеть Маркела. И Вылузгин еще сказал:
– Тогда говорили одно, а теперь уже заговорили другое. Потому что когда их одного против другого поставишь да дашь крест поцеловать, ох они тут много чего начинают рассказывать, Яков только успевай записывать!
– Что успевай? – спросил Маркел.
– Ну! – сказал Вылузгин. – Мало ли. – Потом не стерпел и добавил: – Да вот хотя бы то, кто первый начал Битяговского с коня стаскивать, кто его первый ударил.
– Как стаскивать? – спросил Маркел. – А говорили же, что ворота были закрыты и он с коня и так сошел и стал стучаться. Значит, с коня его никто не стаскивал.
– Ну, не с коня, а все равно, убили же! – очень сердито сказал Вылузгин. – Ведь же убили? Убили! И вот про это нам сегодня, может, сорок человек сказали, а вот про то, что убили царевича, ни один не говорил! Почему так?
Маркел молча пожал плечами.
– Вот так! – радостно продолжил Вылузгин. – Потому что государь царевич сам убился, и это все видели! Да и государь царевич ни от кого не прятался, зачем ему было прятаться. Государь царевич был у всех на виду.
– У кого? – спросил Маркел.
Вылузгин помолчал, пооблизывал губы, но не стал кричать, хотя ему очень хотелось, а продолжал вполне спокойным голосом:
– Ты, Маркел, не забывайся. Я думный дьяк, ко мне в думе бояре не смеют так обращаться, перебивать меня, потому что, еще раз повторяю, я думный дьяк. Ну да ладно, чего с тебя взять. Много ты знаешь! А вот послушай, что другие знают. Как оно тогда было с самого начала? Государыня вдовая царица и государь царевич были у обедни, после пришли к себе и царевич стал проситься погулять, пока за стол садиться. Она его и отпустила. И он пошел. А с ним пошла Арина Тучкова, нянька, и Марья Колобова, постельница. А там во дворе его уже ждали ребятки, их было четверо. Это Петрушка Колобов, этой же Марьи сын, и Баженко Тучков, сын этой же Арины, и еще двое сторожевских, Ивашко Красенский и Гришка Козловский. И они все впятером сразу пошли под стену, где яблони, и стали там играть в тычку. Это значит тыкать ножом в землю. Понятно?
– А где были няньки? – спросил Маркел.
– А они остались на крыльце, – сердито сказал Вылузгин, – нянькам за это еще будет, погоди. Теперь дальше. Они стоят на крыльце, лясы точат, а государь с ребятишками играет в тычку. Они всегда так играли, всегда на том месте, поэтому никто в их сторону и не смотрел. И вдруг оттуда крик! Это бежит Петрушка, забегает на крыльцо, кидается к Марье и кричит, что государь царевич зарезался. Зарезался, а не его зарезали, вот что Петрушка кричал и вот что все это тогда слышали и сегодня вот что показали! И Марья, Колобова мать, и Арина, Баженкина тоже, сразу туда, под яблоню! И тут же государыня на тот же крик тоже с крыльца! А подбегает и видит – лежит ее дитя в крови! А тут же над ним, она тоже на крик прибежала, стоит Василиса Волохова, тоже нянька, но другая. Ах ты, змея, кричит царица, Василиса, это ты наколдовала, это твой Осип, я знаю, это он убил, это его Мишка Битяговский научил! И поленом ее, и поленом! И на крик стал сбегаться народ. И все видят: государь лежит в крови. Стали кричать: набат, набат, созывайте народ, горе-то какое. И стали бить набат. На набат прискакал Битяговский и стал их срамить, а они на него кинулись и стали его стаскивать…
Но тут Вылузгин остановился, замолчал, задумался, потом сказал:
– Конечно, не совсем так было. Он прискакал, а ворота закрыты. Он стал стучать, Моховиков ему открыл.
– А чего они вдруг были закрыты? – спросил Маркел. – Кто закрыл ворота и зачем? Ведь же били в набат, созывали людей. И вдруг ворота закрыты. Как им было туда проходить?
– Так здесь есть еще одни ворота, – сказал Вылузгин. – За Константиновской церковью. Это же здесь задний хозяйственный двор, сюда же кто только не ходит и кто не ездит, не будут же они все через кремль таскаться, под царскими окнами. Вот они и подъезжают сзади, через Фроловские пролазные, а там через мост и на ту сторону, на посад. Так они и тогда набежали через Фроловские.
– Ага, ага, – сказал Маркел. – Посадские через Фроловские набежали, их тут набилось вон сколько, а царева дьяка Битяговского пускать к себе не стали. Почему?
– Так ведь после пустили же! – сказал Вылузгин. – А он стал их срамить, и стал говорить на государыню и на ее братьев, особенно на Мишку, и тогда государыня велела, так ее брат Мишка научил, убить Битяговского. И народ его убил. Все это видели и слышали!
– Кто? – спросил Маркел.
– Да хоть посошные! – сказал Вылузгин. – Они на свои уши это слышали и сегодня мне на этом крест поцеловали!
– Ого! – сказал Маркел. – Посошные! Какие быстрые! С твоих слов получается, что они раньше Битяговского сюда на задний двор прибежали! А теперь давай смотреть! Как оно было? Битяговский был у себя на подворье, услышал набат, сел на коня и поскакал смотреть, что здесь случилось. Сколько ему было скакать? Сажен триста, не больше. Но все равно покуда прискакал, а посошные уже тут! А ведь они, как я слышал, тогда еще с утра из города вышли и шли по переяславской дороге. Услышали набат и повернули и побежали обратно. Бежали не одну версту, а все равно раньше прибежали! И на этом крест поцеловали!
– Но-но! – сердито сказал Вылузгин. – Не очень-то!
– Это ты мне? – сказал Маркел. – Это я, что ли, сперва крест целовал, а после лгал бессовестно? Это, Елизарий, знаешь, надо Ефрема звать, ей Богу!
– Ладно! – сказал Вылузгин уже почти примирительно. – Я завтра их опять спрошу.
– И Василису тоже надо было бы спросить, – сказал Маркел.
– Волохову, что ли? А ее за что? – удивленно спросил Вылузгин.
– А первым делом спроси, – сказал Маркел, – как она там очутилась вдруг. Никого там не было, одна она была.
– Прибежала на крик! – сказал Вылузгин.
– Ладно, – сказал Маркел. – А дальше что?
– А дальше государыня ее увидела и закричала, что это она виновата…
– Почему она? – быстро спросил Маркел, не давая Вылузгину начать говорить дальше.
Вылузгин подумал и сказал:
– А я откуда знаю!
– А надо знать, – сказал Маркел. – Ты же, Елизарий, подумай: был полный двор народу, а царица сразу стала говорить на эту Василису. И, Василиса говорит, ты говорил, стала бить ее поленом.
– Стала, – сказал Вылузгин. – Я говорил.
– И долго, – спросил Маркел, – била?
– Покуда Битяговский не приехал, – сказал Вылузгин.
– О! – сказал Маркел. – Это прибежали люди, им велели бить в набат, они ударили, Битяговский это услыхал, встал от стола, вышел во двор, ему оседлали коня, он поскакал сюда, а его не пускают, а после пустили… А царица, будто заведенная, бьет и бьет Василису поленом! Сколько раз она ее ударила, ты можешь посчитать? – А так как Вылузгин молчал, Маркел еще спросил: – Тяжелое было полено? – После еще: – И где оно сейчас? Ты его видел? И было ли оно?
– Э! – с гневом вскричал Вылузгин. – Ты из меня шута не делай!
– Я и не делаю, – сказал Маркел. – Я только одно хочу сказать, Елизарий: не верь ты им, вот что! А проверяй. Вот я всегда проверяю. Вот как сейчас. Мне говорят, а я глаза закрою и смотрю, и если я вижу то, о чем они рассказывают, значит, это правда. А если не вижу – значит, брешут. И никогда я никого к кресту не подвожу. Потому что все равно набрешут, и получается грех. А зачем в грех вводить? А так я просто говорю: ты рассказывай, рассказывай, как оно было, а сам глаза прикрою и смотрю. Вот как сейчас: я смотрю, как Битяговский у себя сидит и вдруг слышит набат, он тогда сразу во двор, на коня, и прискакал сюда, а тут вдруг ворота закрыты. Почему?
И замолчал, и посмотрел на Вылузгина, а после осмотрел и всех его подьячих. Все они молчали.
– Закрыто было потому, – сказал Маркел, – что там уже что-то случилось. Там уже, может, кого-то убили и поэтому закрылись, чтобы государев дьяк не видел этого. Или, может, ловили кого-то и закрылись, чтобы те не убежали. А ловили известно кого: Данилку Битяговского, Никитку Качалова да Осипа Волохова. Потому что государыня царица, как только увидела царевича всего в крови, сразу на них крикнула. А почему сразу на них, а ни на кого другого? Что государыня об этом говорит?!
Вылузгин насупил брови и сказал:
– Ничего она не говорит. Ни с кем говорить не хочет. Закрылась у себя! Даже боярин Василий, и тот ее еще ни разу не видел.
– Эх! – сказал Маркел. – Плохи наши дела. Но ничего! Исхитримся! Надо исхитриться, вот что!
– Колдун ты! – сказал Вылузгин. – Чистый колдун!
– Колдуны чистыми не бывают, – сказал Маркел. После сказал: – Что вы знаете о колдунах! А вот я как-то раз…
Но дальше рассказывать не стал, а замолчал и задумался. И все за столом молчали. Было уже темно, надо было разживаться светом. Парамон велел Овсею принести огня, но Вылузгин остановил его, сказал:
– Не надо. Завтра хлопот будет много. Ложитесь. И я к себе тоже уже пойду. – После чего встал и начал со всеми прощаться. Маркел ему только кивнул, также и он только кивнул Маркелу и ушел.
Когда все легли и затихли, Маркел долго не спал, а лежал и думал, и пытался представлять себе то одно, то другое, и то этого не видел, то того, а под конец никак не мог понять, почему только один Петрушка побежал тогда к крыльцу, а все остальные ребятки остались с царевичем. Неужели им было не страшно, подумал Маркел…
И тут как раз заснул.
6
Назавтра была пятница, постный день. Они все встали и перекусили на скорую руку, потому что да и что там было перекусывать, после чего Яков и Илья ушли, а после позвали и всех остальных, остались только Овсей и Маркел. Но и Маркел не стал сидеть, а тоже вышел и пошел, дай, подумал, посмотрю, как это у них там ведется.
А велось это у них, как оказалось, не на заднем, а на теремном дворе, почти перед самым красным крыльцом. То есть когда выйдешь в ворота и даже еще пройдешь мимо дьячей избы, которую, кстати, к тому времени уже всю починили и у нее на крыльце уже даже стояли стрельцы и дверь была закрыта. Маркел прошел мимо дьячей избы прямо к толпе, которая стояла дальше, возле сказанного красного крыльца. Там Маркел, когда протолкался, увидел столы, их было три, и посередине, за самым из них высоким, сидели Клешнин и Вылузгин, а с одного, с правого от них бока, сидели московские подьячие, то есть тоже уже сказанный Илья и с ним Парамон и Варлам, а слева сидели чужие, то есть незнакомые Маркелу пищики – наверное, подумал он, это углицкие. Так оно после и оказалось, но пока это было совсем не важно, а важно было вот что: перед столами стоял человек, его туда только привели, и он еще озирался. Но тут Вылузгин не дал ему как следует опомниться, а знаком поманил к себе. Тот человек подошел. Вылузгин поднял со стола крест, а это был большой серебряный наперсный, и тот человек поцеловал тот крест и невнятным быстрым голосом стал говорить, что во имя Отца и Сына и Святаго Духа он душой кривить не будет, а будет говорить только то, что было и что сам видел и сам слышал, и так далее. Говорилось это быстро и толково, никто тому человеку ничего не подсказывал, из чего Маркел подумал, что здесь подобным образом уже немало народу божилось, а вот теперь божится этот.
А этот человек уже вернул крест Вылузгину, Вылузгин положил крест на стол и начал спрашивать, кто перед ним такой и почему его сюда позвали и что он может дельного сказать. Тот человек сказал, что он Немир Бурков, здешний бывший царевичев сытник, а теперь, когда царевича не стало, он просто царицын.
– Царица, – строго сказал Вылузгин, – в Москве.
На что Немир Бурков подумал и сказал, что он сытник государыни Марии Федоровны, вдовой супруги государя Ивана Васильевича всея Руси. После чего осмотрелся. Все молчали. А народу вокруг было много! Да и что было сказать, Немир Бурков сказал все верно. А все равно крамола чуялась! Вылузгин сердито хмыкнул и посмотрел на Клешнина. Клешнин сказал:
– И царь тоже в Москве. Христианнейший и боголюбивый государь Феодор Иоаннович, сын Иоанна Васильевича. – И, помолчав, добавил: – И старший брат Димитрия Иоанновича, которого вы, псы, не смогли уберечь! – Эти слова Клешнин сказал уже довольно громко и грозно. И так же грозно продолжил, оборотясь уже только к Буркову: – Где ты был, когда царевича не стало? Почему его не уберег?!
Бурков сразу побелел, и руки у него, было видно, тоже сразу затряслись, но отвечал он бойко:
– А я, государь-боярин, тогда был в передних сенях, а двери были закрыты, и я ничего не видел. Да и кто я такой, чтобы видеть? Моя служба простая: носить блюда. Михалыч скажет: неси огурцов, я несу. Скажет: медов – я медов.
– Кто такой Михалыч? – спросил Вылузгин.
– Наш старший сытник, боярин, – ответил Бурков. – У нас два старших сытника, на переменку, Осип Михалыч и Тимошка.
– Где они? – спросил Клешнин.
На эти слова из толпы вышли двое, один назвался Осипом, второй Тимошкой. Им тоже велели подойти к кресту, они подошли и поцеловали его и побожились не кривить душой. После чего Осип, который, по его словам, тоже ничего не видел, а только слышал со слов верхнего, как он его назвал, сытника Семейки Юдина, что государь царевич занемог падучей и упал на нож, и долго бился и зарезался. Вот что он, сказал Осип, слышал, а видеть ничего не видел.
– Это, – сказал на это Вылузгин, – ты сразу не видел – а когда ударили в набат, что видел?
– Видел, что бежит народ, – ответил Осип.
– А дальше что? – спросил Клешнин.
– Набежало их ой сколько! – сказал Осип.
– А ты что? – опять спросил Клешнин.
– А что я? – испуганно ответил Осип. – Я человек маленький, меня робость взяла, ой, думаю, беда какая, надо ноги уносить, пока здесь чего не случилось! И я побежал.
– Ага! – громко сказал Вылузгин и даже потер руку об руку. – Значит, государь царевич здесь лежи и помирай, а нам всем дела нет, так, что ли?!
– Нет, конечно, – сказал Осип, а сам еще сильнее побледнел. – Разве же такое можно?!
– А зачем тогда бежал? – спросил Вылузгин.
– Так это я только вначале побежал, – сказала Осип, – а после сразу вернулся. А мне говорят: а чего ты вернулся? Государь лежит убитый!
– Какой тебе еще государь! – громко воскликнул Клешнин.
– Государь царевич, – сказал Осип.
– Убитый? – спросил Вылузгин. – Ты почему сказал: убитый?!
– Обмолвился! – испуганно воскликнул Осип. – Руби голову, боярин, обмолвился! Никакой крамолы не держал! Да ты бы только видел, что здесь творилось! Крик, гам, колокола гремят!
– Кто велел бить в колокола? – сразу же спросил Клешнин.
– Не ведаю, – ответил Осип уже почти спокойным голосом, потому что, подумал Маркел, он уже устал бояться, теперь от него нужно отстать и взять в гужи другого, свежего, а этот пусть стоит и радуется, что от него отстали, а ты ему тут вдруг…
Но Вылузгин решил иначе и опять спросил:
– Кто? – И сразу же добавил: – Почему молчишь? Язык короткий? Сейчас удлиним! – и обернулся, и позвал: – Ефрем!
Сзади стола расступились, и вышел Ефрем. Он был в красной атласной рубахе, говорили, что ее ему еще покойный государь Иван за верную службу пожаловал. Так это было или нет, Маркел наверняка не знал. Но все равно рубаха была славная, Осип ее как увидел, так даже зажмурился. Но Вылузгин сразу прикрикнул:
– В глаза смотри, в глаза! – И Осип опять разжмурился.
А Ефрем вышел на середину и осмотрелся безо всякой грозности, а разве что только постукивая обухом кнута по голенищу, но народу и того хватило – и все еще шире расступились. Ефрем стоял и помалкивал, и по сторонам поглядывал, и даже будто бы кое-кому подмигивал. Но никто ему не отвечал, конечно! И все молчали. Вылузгин подумал и сказал, чтобы привели Семейку Юдина. Юдин почти сразу вышел из толпы. Ему велели подойти к кресту, он подошел, поцеловал его и побожился.
– Рассказывай! – велел Клешнин.
Семейка Юдин стал рассказывать, что он, как он это назвал, в те поры был наверху, в трапезной, стоял у поставца, но яств еще не приносили, да и царевич еще не вернулся, и государыня сидела там же, где и он стоял, на лавке, и попрекала свою боярыню Настасью Голощекую за нерадивость, и было уже время садиться, а государь царевич всё не шел и не шел, а ходил возле стены под яблоней и играл с жильцами, то есть это ребятишками, в тычку, ножом через черту метал, как вдруг напала на него падучая, и он упал, и стало его бить, трясти, а ребятишки напугались и побежали кто куда, а Петрушка побежал к крыльцу и стал кричать, и вот тут все это подхватили и побежали туда, где он лежал, и так и он, Семейка, побежал.
– Сам это видел? – спросил Вылузгин.
– Сам, – сказал Юдин. – Я же вот так, возле окна стоял.
А кто окно открыл, подумал Маркел, а почему ты видел, а не крикнул сразу, и ты там разве один стоял, у поставца же даже у боярина стоят по четверо! Вот что тогда Маркел подумал, но ничего не сказал, потому что кто у него спрашивал?
А Вылузгин спросил другое:
– А когда ты на низ прибежал, кто возле царевича стоял?
– Арина Тучкова, – сказал Юдин. – На руках она его держала, а он был весь в крови.
– А еще рядом был кто? – спросил Вылузгин.
– Ой, тогда народу было уже много! – сказал Юдин.
– А чего ты так поздно прибежал? – спросил Вылузгин.
– Виноват! – сказал Юдин. – В другой раз буду быстрей.
– Но-но! – грозно воскликнул Вылузгин. – Я тебе дам в другой!..
И вдруг увидел Маркела! И сразу узнал его в толпе, и усмехнулся, и, продолжая усмехаться, опять повернулся к Юдину и уже не так строго спросил у него:
– А Василиса Волохова где тогда была? И чем ее государыня била? Поленом?
– Вот не приметил! – сказал Юдин. – Но чем била, тем, значит, и было надо!
– А чего ты к Василисе так недобро ставишься? – спросил Вылузгин.
Юдин подумал, осмотрелся и сказал:
– По недомыслию. – И тут же прибавил: – Винюсь!
Эх, подумал Маркел с горечью, ничего они из Юдина уже не выбьют, уже поздно, а раньше ведь могли! Да и еще много чего другого здесь можно было выбить, подумал Маркел дальше, уже выбираясь из толпы, и даже не выбить, а выспросить, а теперь не выбьешь и не выспросишь, ведь же эти уже крест поцеловали, как же они теперь другое скажут, эх! И вот с такими невеселыми мыслями Маркел выбрался из толпы на свободное место, прошел еще немного и присел под дерево в тенек. Оттуда тоже было очень хорошо слышно всё из того, о чем говорили у столов, но слушать это было скучно, потому что будто что в ступе толкли! Потому что кого бы там ни вызывали и не приводили бы к кресту, а говорили им одно и то же: царевич был, царевич накололся, у царевича падучая, долго его било, виноваты мы, не досмотрели и так далее. Скучно было, что и говорить. Но Маркел сидел и слушал, думал, может, кто проговорится вдруг, такое тоже бывает.
Но тогда такого не случилось, и Маркел, хоть и сидел в теньке, уже начал даже подремывать, когда начали звонить к обедне. Маркел сразу встрепенулся, сел ровней и опять осмотрелся. Возле красного крыльца, там, где вели розыск, народ почти даже не стронулся с места, а так и остался стоять. Чего они там еще могут ждать, ничего им никто нового не скажет, сердито подумал Маркел и повернулся дальше, это уже к малому крыльцу дьячей избы, и как раз увидел, как там из сеней на крыльцо вышли двое попов. Нет, даже не попов, подумал Маркел, когда их рассмотрел, а это были монахи высокого звания. И так оно после и оказалось, но тогда Маркел только видел, как они сошли с крыльца и скорым шагом пошли по кремлю в сторону Никольской башни, то есть на службу, на посад. А Маркел, наоборот, поднялся и пошел к дьячей избе.
Когда он к ней подошел, там дверь была уже опять закрыта, а на крыльце стоял стрелец.
– Здорово живем, – сказал Маркел.
Стрелец ничего не ответил и даже на Маркела вниз не посмотрел. Маркел усмехнулся и сказал:
– День-то какой погожий! Как солнышко светит! – А после вдруг спросил: – Кто это такие были?
– А тебе какое дело! – сердито ответил стрелец и при этом уже посмотрел на Маркела, и это тоже грозно.
А Маркел медленно полез за пазуху, так же медленно достал оттуда овчинку, повернул ее той стороной, где был выжжен двуглавый орел, и теперь уже ничего не сказал.
Зато стрелец сразу сказал:
– А! Ну, тогда! – И уже не так громко продолжил: – А это их здешние, два настоятеля. Который выше и толще – этот отец Феодорит из Воскресенского монастыря, а второй – это отец Савватий из Алексеевского. Были здесь у нас в расспросе.
– Ага, – сказал Маркел, – ага. И мой боярин тут, он их расспрашивал.
– Он, он, – сказал стрелец. И от себя еще добавил: – И митрополит с ним.
– Ну, а как это иначе! – тут же сказал Маркел. – Как же их без митрополита расспрашивать! Грех! – И также тут же спросил: – Долго они здесь были?
– Долго, – сказал стрелец. – Ой, долго!..
Но тут же замолчал, потому что заскрипела дверь. А после она открылась и на крыльцо вышел сам Шуйский. Стрелец сразу как окаменел. Да и Маркел тоже стоял смирно и не шевелился. Шуйский подошел к перильцам, уперся в них руками, осмотрелся, и на Маркела тоже посмотрел, но как на пустое место, а после поднял голову и посмотрел на купола собора. Там с колокольни продолжали звонить к службе.
– Эх! – громко сказал Шуйский, после чего поднял руку и перекрестился на купола. А после еще раз. А после еще. А после развернулся и опять ушел в избу.
Маркел еще немного подождал, после спросил чуть слышно:
– Кто там еще у них?
Стрелец подумал и сказал:
– Их губной староста, как его звать забыл. И еще один с ним кто-то.
– Староста – это Муранов, – уверенно сказал Маркел. – А еще кто-то – это не их ли приказчик?
– Он, он! – сказал стрелец.
– Раков, – сказал Маркел. – Русин!
Стрелец с уважением сказал:
– Откуда ты всё знаешь?!
Маркел на это молча показал овчинку и так же молча опять ее спрятал. После посмотрел на закрытую дверь, после на заставленные окна и сказал:
– Долго им сегодня здесь сидеть. Ой, чую, долго! Ну да тебе чего! Ты же при службе! Также и я пойду да тоже послужу маленько.
После чего он и на самом деле развернулся и пошел неспешным шагом сперва мимо той толпы, которая стояла возле красного крыльца, а после мимо колокольни, с которой тогда ударили в набат, но вот кто именно ударил, теперь Вылузгин никак не мог дознаться, как слышал Маркел, сидя в теньке под деревом. Так же и теперь, как он слышал опять, люди в этом путались и путались, и поэтому, думал Маркел, идя дальше к воротам, скоро надо будет звать Ефрема. И Ефрем всё разъяснит, Ефрем всегда всё разъясняет, еще дальше думал он, подходя уже к самым воротам.
В воротах стояли стрельцы. Теперь здесь везде стрельцы, думал Маркел, проходя через ворота (то есть через ворота в проездной Никольской башне, вот как правильно), и были бы они здесь сразу – ничего бы здесь такого не случилось, никто бы не посмел мутить народ и бить в набат, в Москве никто не бьет, не смеют, а здесь всякий страх потеряли, вот боярин Василий и гневается.
Подумав так, Маркел остановился, и это было как раз на середине того моста, под которым еще вчера лежали люди, а теперь был только сухой ров, местами поросший травой. Если людей вчера отдали, подумал Маркел дальше, значит, их сегодня будут хоронить, и Битяговского тоже, и посмотрел в ту сторону, где было его подворье, но с моста его видно не было. Зато хорошо был виден Торг, тоже почти пустой, а за ним кабацкий двор. О, сразу подумал Маркел, а ведь верно, он же туда собирался, а сегодня пятница и постный день, значит, будет в самый раз! Подумав так, Маркел сразу взбодрился, и поправил шапку, и пошел с моста вперед и, через площадь и Торг, в горку на кабацкий двор. Маркел шел легким и широким шагом и так же с легкостью думал, что нечего ему в кремле делать, да и даже грешно, потому что если кто уже был приведен к кресту, так как же ему теперь быть, говорить против креста, так, что ли? Нет, так нельзя, это грех, и он никого вводить в грех не желает, думал Маркел дальше, все ближе и ближе подходя к кабацкому двору, который, как это и положено по постным дням, стоял закрытый. Маркел подошел к воротам, взялся за висевшую там колотушку и постучал условным стуком, немного подождал, а после, когда в воротах приоткрылась маленькая дверца, решительно вошел в нее.
7
А там, за той дверью, стоял высоченный детина и грозно смотрел на Маркела. Рожа у детины была вся изодрана, исполосована, будто ее медведь в прошлом году подрал (а, может, так оно и было), а сам детина был одет в овчинный полушубок на голое тело и в правой руке держал нож. Вот как там тогда Маркела встретили! Но Маркел ножа как будто не заметил, а просто достал овчинку и показал ее. Детина сразу оробел и убрал руку с ножом за спину. Маркел усмехнулся и сказал:
– Из Москвы я, из Разбойного приказа. Где хозяин?
– А, это! – растерянно сказал детина. – Так ведь сегодня пятница!
– Веди! – грозно велел Маркел. – Кому сказали!
Детина развернулся и повел. Нож он так и держал за спиной, а так как Маркел шел за ним следом, то он этот нож хорошо рассмотрел – нож был мясной, рабочий. А они тем временем поднялись в горку, прошли мимо ледника и повернули прямо к стоялой избе. Там дверь была открыта и оттуда были слышны голоса.
– Как его звать? – спросил Маркел.
– Евлампий Павлов сын Шатунов, – ответил детина, не останавливаясь и даже не поворачивая головы.
После чего они поднялись по крыльцу и первым в дверь вошел детина, а уже за ним Маркел. Там, в стоялой избе, то есть в самом кабаке на его ближней черной половине, тогда было непривычно пусто, потому что только возле стойки, по ту и эту ее стороны, стояли двое: там целовальник, как сразу подумал Маркел (и, как после оказалось, не ошибся), а здесь, с этой, – сам кабацкий голова Евлампий, человек невысокий, но ловкий и крепкий, и это сразу чуялось. Увидев чужака, Евлампий сделал вид, что удивился, и спросил:
– Ты кого это привел, Григорий?
– А это из Москвы! – сказал детина (а его звали Григорий), а про Разбойный приказ не сказал, побоялся.
Маркел сам сказал:
– Мы из Разбойного, стряпчий я тамошний, вот что.
– Из Разбойного? – переспросил Евлампий. – А мы разве чего наразбойничали?
– Я пока что этого не знаю, – ответил Маркел. – Но хочу узнать! – И уже только после этого достал и показал овчинку.
– Ага! – сказал Евлампий. – Ну, если такое дело! – И повернулся к целовальнику и приказал: – Петя, сбегай за горячим, а то, чую, разговор будет небыстрый.
– Нет, – сказал Маркел, – горячего не надо. Нынче пятница.
– А мы постного! – сказал Евлампий. И еще раз сказал: – Петя!
Петя куда-то нырнул и пропал. А Евлампий, опять повернувшись к Маркелу, продолжил:
– И чего это мы здесь, на подлой половине? Идем в белую!
– Нет-нет, – строго сказал Маркел. – Мы люди простые, к холе непривычные. И мы на службе!
После чего повернулся и отступил, и сел к общему столу на край, и указал рукой, куда (то есть напротив него) нужно сесть Евлампию. Евлампий скучно усмехнулся, но вслух спорить не стал и сел там, где ему указали. Маркел, глядя на него, сказал:
– Евлампий Павлов Шатунов, так правильно?
– Так, – сказал Евлампий.
– Давно здесь?
– Пятый год.
– Ага! – сказал Маркел. – Вот славно! Значит, всех здесь знаешь. Как облупленных.
– Ну, не лупил, а знаю, – уклончиво, но в то же время с гордостью сказал Евлампий.
– А Ваську Спиридонова? – спросил Маркел.
– Какого Спиридонова? – спросил Евлампий.
– А московского приказчика, – сказал Маркел, – который здесь посошных нанимал. Небось, прямо за этим столом! Наливал им и записывал! И еще наливал! И еще раз записывал! Так было?!
– Ну, я не этого знаю, – уже совсем скучным голосом сказал Евлампий.
– Да как ты этого не знаешь? – еще пока просто спросил Маркел. – Он же у тебя здесь сколько просидел? Может, недели три!
– Я не считал, – сказал Евлампий.
– Ага, – сказал Маркел уже сердитым голосом. – Ага!
– Да, не считал, – сказал Евлампий уже тоже не так скучно. – Потому что знаешь, сколько у меня здесь народу по скоромным дням сиживает? Может, пол-Углича, вот как! Разве за всеми уследишь?
– Конечно нет! – сказал Маркел. – Куда там! – Тут он как раз увидел подходившего Петра с миской закуски и грозно сказал ему: – Неси обратно! – А Евлампию сказал: – Ну, ладно! – и снял шапку, положил ее на стол, после чего сказал усталым голосом: – Жаль мне тебя, дурака, ох, как жаль! А никуда теперь не деться! Потому что служба!
– Что служба? – настороженно спросил Евлампий.
Маркел на это молча осмотрелся. Евлампий поднял руку и махнул. Петр и Григорий сразу вышли, и даже закрыли дверь. Стало темнее. Маркел сказал:
– Ты напрасно Ваську выгораживал. Ваське и так веры нет. Кто не знает, кто он такой и кто такие посошные, и кто же это будет их слушать! Важно другое: то, что ты меня не послушал, Евлампий, и это уже беда. Твоя беда, конечно, не моя. Я приехал и уехал, и у меня таких Евлампиев ты знаешь сколько? До самой Сибири! А за корчемство знаешь, что бывает? А если не знаешь, так Ефрем напомнит. Мы же с собой Ефрема привезли! Ефрема видел?
– Видел, – сказал Евлампий, – как не видеть. Но я не только это видел. И я еще не только видел, но и слышал, кто тебе сказал, что я корчемствую.
– Кто?! – быстро спросил Маркел.
– Авдотья Власова, вот кто! – также быстро ответил Евлампий.
И замолчал, но продолжал смотреть очень сердито. Зато Маркел, наоборот, заулыбался и сказал:
– Э, нет! Мне Авдотья про тебя ни слова не сказала. А сказала она только вот что. – И тут уже и Маркел замолчал, подождал немного, а потом продолжил: – Она сказала только вот что: что ее Влас тогда пришел домой крепко пьяный, а время было еще раннее. Вот я и подумал, – еще дальше продолжил Маркел, – что где ему еще было напиться, если не в корчме!? Государев же кабак, пока обедня не закончится, всегда закрыт. Так или нет?
– Так, – сказал Евлампий.
– А где Влас тогда напился? – опять быстро спросил Маркел. Евлампий промолчал. Маркел покачал головой и сказал: – Эх, ты! Ничего ты не знаешь! Васька Спиридонов сколько здесь сидел, может, две недели, а ты его не видел. Но это ладно Спиридонов. А вот теперь еще! У вас люди пьют невесть где невесть что, несут мимо тебя деньги, а ты здесь кто? А ты казна, ты царский интерес, а мимо тебя идет царю поруха, а ты опять не знаешь! Если, конечно, сам тайно не гонишь, вот я чего очень боюсь, Евлампий!
Читать бесплатно другие книги:
