Углицкое дело Булыга Сергей

15

Назавтра была Троица, то есть воскресенье и праздничный день. Но розыска никто не отменял же. Да и какого розыска! Поэтому они утром поднялись и, помолясь, перекусили, а после сразу пошли к красному крыльцу, к столам. Народ там уже стоял, собравшись, и там же уже были люди Битяговского – это из тех, которых тогда не убили. Тогда они поразбежались кто куда и кто где попрятались, а вот зато теперь важно расхаживали взад-вперед и грозно поглядывали на толпу. А толпа робко помалкивала. Там же были и стрельцы, десятка с три, не меньше, и там же был их стрелецкий голова Иван Засецкий, который, завидев Маркела, благостно кивнул ему, а Маркел также кивнул ему в ответ. Илья с Варламом сели с краю левого стола и приготовились записывать. Маркел встал там же, рядом. Сверху робко зашумели и задвигались. Это, посмотрел Маркел, из терема вышли Шуйский с Вылузгиным (а Клешнина тогда не было) и стали спускаться к столам. Стрельцы же стали оттеснять народ, и ближние бы оттеснились с радостью, да шибко напирали задние, поэтому стрельцам пришлось непросто, но они все же пересилили и оттеснили народ. Шуйский с Вылузгиным сели, пошептались, после Вылузгин обернулся и почти неслышным голосом обратился к стоявшему у него за плечом Якову. Яков кивнул и велел подать Максимку Кузнецова – это было уже слышно сказано. Да и тут еще Овсей громко называл его:

– Максимка Дмитриев сын Кузнецов, есть такой здесь?!

Из толпы вышел высокий худой человек очень испуганного вида и сказал, что это он. Овсей поманил его. Максимка подошел к столу. Парамон дал ему крест, и Максимка сперва приложился к нему губами в самое скрещение (а не в подножье или мимо, как иные порой делают), а после приложился правым глазом, после левым, и только уже после сказал, что он, Максимка, целовал сей крест сам за себя без принуждения и в этом иске в первый раз и что как истинный Бог свят, так и чисты будет слова его, ну и так далее, и после отдал крест. Тогда Вылузгин спросил, кто он такой и как он здесь оказался. На что Максимка ответил, что он Максимка Дмитриев сын Кузнецов и что он служит сторожем в здешней церкви Преображенного Спаса. Тогда Вылузгин спросил:

– А где ты был, Максимка, когда эта ваша здешняя беда тогда случилась?

– Здесь же и был, – сказал Максимка. – На дворе.

– И что ты видел? – спросил Вылузгин.

– Вижу, идет Суббота Пропотопов, идет очень быстро, прямо на меня, и кричит: ты почему, скот, не на месте? А ну беги к себе и бей в набат! И я побежал. И ударил.

Вот что сказал тогда Максимка. Маркел растерялся. Как же так, подумал он, боярин же вчера совсем не это говорил, и посмотрел на Вылузгина. А Вылузгин смотрел на Маркела, и теперь он ему подмигнул, непонятно, с каким смыслом, и опять повернулся к Максимке, и грозно спросил у него:

– А почему люди говорят, что ты тогда был наверху и все оттуда видел?!

– Что видел? – спросил Максимка.

– Ну, – сердито сказал Вылузгин, – видел, как царевича не стало.

– Нет, – сказал Максимка довольно твердым голосом, – я этого не видел, Христос миловал. Я же внизу тогда был, говорю. Здесь, во дворе. А Суббота подошел и говорит: звони, скотина. И я побежал звонить.

– О! – сказал Вылузгин. – Вот как! Вот, значит, кто всему зачинщик! Вот кто народ взбаламутил! Ефрем!

Из толпы вышел Ефрем, он, как всегда, был в красной шелковой рубахе и, как всегда, усмехался. Максимка, как только его увидел, очень сильно побелел и быстро-быстро сказал:

– А почему я? Почему? Мне Суббота приказал! Сказал: царевича убили, бей в набат! И я ударил, а как же!

– А! – сказал Вылузгин. – Суббота! Ладно! – и грозно приказал: – Подать сюда Субботу!

Но, как быстро объяснилось, Субботы Протопопова в толпе не было, он, как о нем сказали, остался дома. Вылузгин тут же спросил, где живет Протопопов, ему это назвали, и Вылузгин послал туда стрельцов. И, пока искали Протопопова, Вылузгин начал опять расспрашивать Максимку, и очень подробно, о том, где он тогда стоял, когда увидел Протопопова, и что тот ему сказал, и что он ему ответил, и в чем был одет Протопопов, и были ли на небе тучи, и когда он сошел с колокольни, кто ему это позволил, далеко ли с колокольни видно и так далее. То есть, думал Маркел, слушая все это, Вылузгин пытается запутать Максимку, а тот никак не путается. И Маркел стоял и ждал, когда приведут Протопопова. Так же и Илья с Варламом ждали Протопопова, а этого расспроса не записывали, потому что а чего было записывать, нечего. И толпа тоже стояла, скучала. И Шуйский скучал.

Но вот привели Протопопова, кормового дворца стряпчего, так он назвал себя, когда крест целовал, после чего сказал, что это не он велел бить в набат, а в набат тогда уже и без него били, а он бежал туда спросить, с чего это вдруг бьют, как вдруг видит, что Максимка стоит снизу, а сверху, с его колокольни, кто-то бьет в набат. Вот тогда он и сказал, а может, даже крикнул, что Максимке надо посмотреть, кто там на его колокольню забрался и так недобро безобразничает. Вот что сказал Суббота Протопопов! То есть еще сильней запутал! Шуйский ничего на это не сказал, а только поднял руки и осторожно взялся ими за голову с обеих сторон. Зато Вылузгин не выдержал и закричал:

– Что ты несешь, скотина?! Ты же что мне вчера говорил?! Что тебе боярин Михаил велел сказать бить в набат и ты побежал велеть! Так было, нет?!

– Так, – сказал Суббота Протопопов вялым голосом и опустил руки.

– Вот! – сказал на это Вылузгин. – Так уже лучше. А теперь скажи другое: если боярин Михаил велел тебе велеть бить в набат, значит, в набат тогда еще не били?

– Ну! – сказал Суббота.

– А как же ты тогда, – продолжил Вылузгин, – начал кричать на Максимку, что зачем он позволяет бить в набат, когда в набат еще никто не бил?! – И, поворотившись к Максимке, спросил уже почти что тихим голосом: – Когда он к тебе пришел, у тебя на колокольне в набат разве били?

– Били, боярин, винюсь, – отчаянно сказал Максимка.

– Тьфу! – только и сказал на это Вылузгин и посмотрел на Шуйского. Шуйский молчал и смотрел на народ. Народ тоже молчал – подавленно. Тогда Вылузгин даже привстал за столом и, обращаясь к народу, спросил: – Где Огурец? Где отец Федор Огурец, я спрашиваю!

В толпе пошептались и сказали, что за отцом Федором сейчас пойдут. И побежали. А Вылузгин пока громко сказал:

– Отец Федор говорил, что это он первым звонил. Что ему сказали, что царевича зарезали, и он побежал звонить.

Сказав это, Вылузгин поднял руку и утер пот со лба, хотя утро было не такое уже и жаркое.

Но зато скоро стало очень жарко! Потому что когда привели отца Федора, или, как он себя назвал, вдового пономаря царя-константиновской церкви (той самой, что на внутреннем дворе), то он сказал, что о том, что государя царевича не стало, ему сказали конюхи братья Григорьевы, и он побежал звонить, хотя и так уже звонили. Тут все сразу оживились, даже уже начали посмеиваться над тем, что, мол, сейчас опять начнут искать того, кто первым ударил в колокол, а он, может, сам зазвонил…

Но тут Вылузгин уже не выдержал и громко выкрикнул:

– Э! – А после сразу прибавил: – Не надо колокол! Подать сюда Григорьевых! Где Григорьевы?! А ну!

И из толпы мало-помалу вытолкали двоих уже крепко перепуганных посадских, которые сразу, еще до креста, назвались один Данилкой, а второй Мишкой Григорьевыми, только они были не братья, а Мишка был отец, а Данилка его сын. И только им было сказали подойти к кресту…

Как вдруг из толпы выскочил весь просто красный от гнева человек (как после узнали, Степанко Корякин) и во весь голос закричал:

– Хватайте их, подлых злодеев! Это они меня убили! А господина моего Михайлу Битяговского убили совсем до смерти! Хватайте!

И стрельцы Григорьевых схватили. Да эти Григорьевы от них и не вырывались, а молча терпели, когда их, хватая, били. И это битье, может, продолжалось бы еще довольно долго, но тут Шуйский грозно воскликнул:

– Хватит! А ну, кому сказал, оставьте их!

И стрельцы почти сразу их оставили. И эти Мишка с Данилкой, то есть отец с сыном Григорьевы, встали с земли, отряхнулись, народ тем временем притих, и они тоже молчали. Тогда Шуйский поворотился к Степанке Корякину (а он по-прежнему стоял впереди толпы и очень гневно смотрел на Григорьевых) и велел ему сказать, кто он такой и на кого он говорит и что. А Парамон тем временем (так ему Вылузгин кивнул) подал Степанке крест. Степанка приложился к кресту и сказал, что он Степанка Корякин, пищик покойного разрядного государева дьяка Михайлы Битяговского, и он указывает на отца и сына Григорьевых, которые сейчас перед ним стоят (и тут он и в самом деле указал на них рукой), и говорит, что старший Григорьев, Мишка, начал первым бить Михайлу Битяговского, а младший Григорьев, Данилка, сказанного Битяговского уже добил до смерти, а после еще пошел к тому же Битяговскому на двор и там взял саадак, да саблю булатную, да двух лошадей, и все это он, Степанка Корякин, своими глазами видел, а теперь в этом целует крест – и опять его поцеловал. После чего повернулся к Григорьевым и гневно на них посмотрел. Григорьевы, отец и сын, молчали. А Ефрем тоже смотрел на них и усмехался, и уже даже руки потирал. А руки у него были страшнющие!

Но тут Вылузгин сказал, обращаясь к Григорьевым:

– А вы чего молчите? Отвечайте! Или отвечать вам нечего?!

Но старший Григорьев, Мишка, молчал по-прежнему и даже головы не поднимал. Зато младший сорвал с себя шапку, бросил ее об землю и в сердцах воскликнул:

– Брешет он, собака! Не брал я сабли! И саадака я не брал! И Михайлу Битяговского не убивал! Его до нас уже убили, он уже мертвый лежал, когда мы туда прибежали! И коней мы давно уже вернули! Как боярин Григорий велел, так и вернули сразу. Идите у него спросите!

– Ага, ага! – воскликнул Вылузгин и еще даже подмигнул Маркелу. И дальше продолжил: – Раз вернули, значит, сперва взяли! Так?

– Был грех, – сказал Данилка и тяжко вздохнул.

– Был! – повторил Вылузгин. – Славно! А Битяговского не вы убили. А кто?

– Они, они! – гневно воскликнул Корякин.

– Молчи! – приказал ему Вылузгин. – Под кнутом будешь кричать, а пока что молчи! – И, опять повернувшись к Данилке, спросил: – Так кто убил? Ты видел? А то все говорят, что ты!

– Не я, вот вам истинный крест, – сказал Данилка и истово перекрестился. И так же истово добавил: – А кто его убил, не знаю. Там же людей было много.

– Виляешь, значит, ты, – сердито сказал Вылузгин и еще сказал: – Ефрем!

Ефрем выступил вперед и начал закатывать рукава. Данилка выкрикнул:

– Не я его! Не я! А я только его младшего в дьячей избе! Вот это было, верно, – и еще раз перекрестился.

– Как это в дьячей? – спросил Вылузгин.

– Данилка! – закричал старший Григорьев. – Опомнись!

– Э, э! – поворотившись к нему, грозно сказал Вылузгин. – С тебя мы шкуру еще снимем, придет и твой черед! А пока помолчи! – И сказал Засекину: – Иван!

Стрелецкий голова Иван Засекин замахал руками, и к старшему Григорьеву тут же подскочили двое дюжих стрельцов и крепко скрутили его. Вылузгин сказал Данилке:

– А ты говори, говори, я слушаю. Так кого ты где убил?

– Так не я один! – сказал Данилка.

– Это ничего, не бойся, – сказал Вылузгин. – Всех возьмем, никого на воле не оставим. Говори, как оно было! Ну!

И Данилка, то и дело заикаясь и сбиваясь, стал рассказывать:

– Мы с батюшкой у себя на подворье тогда были. Как вдруг слышим: набат! Мы подумали, пожар, и побежали. Прибегаем, а тут вот что. Государев дьяк уже лежит убитый и все кричат, что давайте бить дальше, давайте отпирать ворота.

– А как тогда вы прибежали, – спросил Вылузгин, – если ворота были закрыты?

– Так это передние были закрыты, – сказал Данилка, – а Фроловские нет. А мы живем прямо напротив Фроловских, нам это близко. Да и через Фроловские все тогда бежали, весь народ.

Вот это верно, подумал Маркел, они все побежали туда, а злодей обратно.

А Вылузгин тут же сказал:

– Это теперь ясно. А дальше вы как?

– А дальше, – продолжал Данилка, – мы с заднего царевичева двора выбежали на передний двор, через передние ворота, а там уже кричат, что младший Битяговский, и с ним Никитка Качалов, заперлись в дьячей избе и их надо убить, потому что это они убили царевича. И мы стали рваться в дьячую избу.

Сказав это, Данилка опять замолчал.

– Так, – сказал Вылузгин, – и это тоже ясно. Это вы с отцом вдвоем стали рваться в дьячую избу, а после, когда ворвались, всех, кто там был, поубивали, так? – Помолчал и еще раз сказал: – Ты да твой батюшка, так?

– Нет, – медленно сказал Данилка, – не так. Нас там много было.

– Сколько? – спросил Вылузгин.

– Ну, может, не считал, – сказал Данилка так же медленно, – но сотни три, четыре будет. – И осмотрел толпу.

Толпа подалась от него. Вылузгин аж потер руки и сказал:

– Так, так! А чем вы дверь в дьячей избе высаживали? Там же она крепкая была, дубовая!

– Так у кого что тогда было, – сказал Данилка. – Кто с топором прибежал, кто с дубьем. А кто и с копьем.

– А с саблями, с ножами были? А с самопалами? – еще дальше спросил Вылузгин.

– Были и так, – сказал Данилка.

– О! – сказал Вылузгин и повернулся к Шуйскому. – О как! Как я и говорил! И как и Борис Федорович тоже! – И повернувшись к толпе, сказал: – Бунт! И это в такой день! На Троицу! Как вам не совестно! – и головой покачал.

Все молчали. Вылузгин, немного подождав и посмотрев в листы к Илье с Варламом, что они там и как записывают, и даже там-сям пальцем указав на что-то, опять повернулся к Данилке и сказал теперь уже такое:

– Ладно. А теперь называй прямо, кто тогда с тобой был рядом. Ну!

Данилка помолчал, потом сказал не очень громко:

– Тихон Быков.

– Так! – сказал Вылузгин. – Тимошку Быкова сюда! – и указал куда, то есть к столу. В толпе началась суета, там хватали Быкова, а Быков вырывался. А Вылузгин уже сказал: – Так, дальше! Ну!

– Полуэхтов Степан! – уже в отчаянье сказал Данилка. – Микитка Гунбин! Васятка Ляпунов! А больше не упомнил!

– Ладно, ладно! – сказал Вылузгин. – Сейчас Быков тебе поможет!

А Быкова уже вели к столу. Это был маленький невзрачный человек, но Вылузгин воскликнул:

– Зверь какой! Прямо будто Кудеяр-разбойник! А ну, Быков, признавайся, кто там еще с вами был! А то сейчас Гунбин выйдет и первым скажет, и его отпустим, а тебя на кол посадим! Быков, хочешь на кол?!

Быков молчал и только головой мотал, что не хочет. Вылузгин радостно щерился, Ефрем похрюкивал, и даже Шуйский начал улыбаться.

– Брехня это, – тихо сказал стоявший рядом с Маркелом посадский. – Казнить на Троицу нельзя. Даже пытать нельзя. И даже просто если воскресенье, и то пытать нельзя, таков царский указ, потому что грех это, вот что!

И это правда, подумал Маркел, ну так они до завтра подождут, им это недолго ждать, и начал мало-помалу отступать и выходить из толпы, потому что, он подумал, сейчас им уже наверняка будет не до царевича, сейчас они будут бунт раскрывать, а его послали не по бунт, а по царевичу, и он это крепко помнит.

16

Выйдя из толпы, Маркел опять остановился и задумался о том, что же ему теперь делать. На расспросе, подумал он еще раз, теперь будут толочь только одно и то же – бунт, потому что их, может, сюда и посылали только для того, чтобы они искали бунт, и вот они его нашли, и им это очень радостно, а ему до этого нет никакого дела, ему же ясно было сказано, что он должен узнать, как и от чего преставился царевич. И он это узнает, и еще как доподлинно, подумал Маркел еще дальше, только, подумал он опять, нужно еще раз допросить Петрушу Колобова и напрямую спросить у него, почему он не помог тогда царевичу или ему тогда кто помещал, пусть ответит! И также пусть Василиса Волохова напрямую ответит, что она там тогда делала, почему ее никто туда не звал, а она там оказалась или ее черт принес – пусть тоже напрямую скажет! И также государыня пусть скажет, почему она тогда, как только увидела царевича, назвала этих троих, а не кого-нибудь другого, почему?! Хотя, тут же подумал Маркел, это так только думать легко, а как он такое у царицы спросит? Хотя а куда деваться, надо спрашивать, а иначе ничего узнать нельзя. Подумав так, Маркел даже вздохнул и еще раз осмотрелся. Возле красного крыльца поверх голов толпы слышался сердитый голос Вылузгина, а сама толпа стояла смирно. А дальше, это уже возле так называемого золотого крыльца, прямо напротив Спаса, стояли стрельцы, это уже другие, и их там было с полсотни, не меньше, и там же с очень важным видом прохаживался стрелецкий голова Иван Засекин. Маркел подумал и пошел к нему.

Когда он подошел туда, стрелецкий голова спросил:

– Что, там тебе уже наскучило? Или уже всех поймали?

– Всех, да не всех, – сказал Маркел. – Если бы всех, ты здесь бы не стоял.

– С чего это?! – строго сказал стрелецкий голова.

– С того, – сказал Маркел, – что ты же здесь не зря стоишь, а кого-то от кого-то защищать собрался.

– Ну, не защищать, – сказал стрелецкий голова, – а чтобы под ноги не лезли, это точно.

– Государыне? – спросил Маркел.

– Ей самой, – сказал стрелецкий голова. – Сейчас же служба начинается. Троица! Радость какая! А вы там глотки рвете. Грех это.

– Грех, – согласился Маркел. – Грех.

И повернулся к куполам. И вовремя – с колокольни начали бить благовест. Венька Баженов бьет, подумал Маркел, Максимка Кузнецов же там, в кругу, и снял шапку и перекрестился, и поклонился куполам.

Стрелецкий голова сказал:

– Из Москвы вчера приехал человек, говорил, крымцы пошли на Киев, а наши пошли их смотреть.

– На Серпухов наши пошли, – сказал Маркел.

– А ты откуда знаешь?! – спросил стрелецкий голова.

– Знаю, – уклончиво сказал Маркел.

Стрелецкий голова нахмурился. Но тут на золотом крыльце открылась дверь и оттуда начали выходить царицыны сенные сторожа, по случаю великого праздника одетые в парчовые кафтаны, а за ними уже почти валом повалили и прочие так называемые царицыны ближние люди и прямо с крыльца через паперть начали заходить в храм. Сейчас и царица пойдет, подумал Маркел, он сейчас ее увидит, а то ведь ни разу не видел и, может, опять не увидит, потому что вдруг его опять туда не пустят! И как он только так подумал, так аж перепугался и сразу ступил вперед, к этой толпе. Но его сразу схватили и слева, и справа под локти.

– Иван! – громко сказал Маркел. – Чего они, Иван?! Я же на службе!

– И так и они! – сказал стрелецкий голова. – Чего тебе туда?!

– Мне к государыне, Иван! – быстро сказал Маркел. – Слово у меня преспешное, Иван! Пусти!

– Не могу! – сказал стрелецкий голова. – Не велено. – И продолжал стоять грудью к Маркелу, а его стрельцы держали Маркела под локти.

А за их спинами, видел Маркел, шли в храм царицыны сенные девки и боярыни, а среди них шла и сама царица, только Маркел ее не видел, а если видел, то не узнавал. Зато ее братьев он сразу узнал – и сразу, даже не успев подумать, выкрикнул:

– Боярин, это я, Маркелка-стряпчий!

Боярин Михаил Нагой оборотился на его слова, узнал его и усмехнулся. Маркел тут же прибавил:

– Боярин, дай слово сказать!

Боярин махнул рукой, чтобы его отпустили, стрельцы это так и сделали, Маркел сразу от них вырвался (хоть его уже и не держали) и в три шага доскочил до паперти, а там уже степенно снял шапку, так же степенно перекрестился и так же степенно вошел в храм.

Народу в храме было уже много, да и не толкаться же там, да и какие сейчас могут быть слова, думал Маркел, прижимая к груди шапку и осторожно осматриваясь по сторонам. А народ всё прибывал и прибывал, становилось всё тесней. Маркел стоял в левом приделе, возле кружки, и никаких бояр он оттуда, конечно, не видел. Эх, жизнь – полденьги расклепанных, думал Маркел, теперь уже не отвертеться, если сам полез, а зачем он лез? Дядя Трофим, вспомнил Маркел, тоже полез однажды, и его не стало, и кто его теперь, кроме Маркела, вспомнит? А Маркела после если кто и вспомнит, так только если вдруг сдуру…

Э, тут же спохватился он, какие думы в храме, да еще в такой день! И перекрестился, и прислушался, и услышал, что уже запели. Все вокруг него стали креститься, и он тогда еще раз тоже.

И так он тогда и простоял всю службу, и даже подпевал порой, когда все подпевали. «Свете тихий» он еще с детства любил, мать его учила петь «Свете тихий», а теперь он пел один. То есть все там тогда пели, конечно, но он же никого из них не знал, и поэтому он был там как один. И не искал он, конечно, и даже не высматривал в храме ни государыни вдовой царицы, ни ее братьев-бояр, и даже не думал о том, зачем он их мог бы высматривать, а просто отстоял всю службу, как и все, а после, как и все, пошел из храма.

А там на паперти стоял боярин Михаил Нагой и уже поджидал его! А после сразу шагнул к нему, крепко взял его рукой за ворот и очень строго, но очень негромко спросил:

– Ты чего мне хотел сказать?

– Я не тебе, боярин, а твоей сестрице, – хриплым голосом сказал Маркел, потому горло у него было сдавлено. И так же хрипло продолжил: – Только ей, боярин! А после она если скажет казнить меня, как ту уроду казнили, так и меня казните!

Боярин Михаил подумал, помолчал, а после разжал руку, отпустил Маркела и сказал:

– Надо будет – позовем. А пока иди и жди!

И Маркел, уже больше ничего не говоря, развернулся и пошел. Сперва он прошел мимо красного крыльца, где возле столов никого уже не было, а после через передние ворота вошел на внутренний двор, а там свернул и вернулся к себе, то есть в ту бывшую холопскую.

А у них там пусто уже не было, а даже почти наоборот, потому что и Яков, и Парамон, и все остальные подьячие были уже там и кто из них тогда еще сидел на своей лавке, а кто уже с нетерпением похаживал вокруг стола, который был уже почти накрыт, очень богато и сытно, а челядинцы всё несли и несли на него, так что просто глаза разбегались. Маркел остановился при пороге и снял шапку.

– А! – сказал ему Яков. – Почуял! – И встал с лавки и еще сказал: – Сейчас будем садиться. Праздник же великий! – и повернулся к образам, которые по случаю Троицы были увиты аиром и березовыми веточками, и перекрестился с поклоном.

Маркел чинно сделал то же самое и подошел к столу. И Яков подошел, и все остальные тоже, каждый к своему месту. Сенной сторож (как его звали, Маркел так и не узнал) пожелал сладко отведать и, поклонившись, вышел. А Маркел и подьячие сели, и Яков повел застолье, то есть сперва прочел «Верую» и все за ним повторили, а после начал провозглашать за Троицу и сделал сперва за Их всех, а после три раза по отдельности за Отца и Сына и Святаго Духа, а после опять за Их всех вместе, и это по полной чарке, и недопивать было нельзя, грешно, как сказал Яков, а дальше было уже можно, и Маркел стал недопивать, но все равно на всякий случай незаметно. Ну и закусывал, конечно, плотно, потому что думал, что а вдруг сейчас зайдут и позовут его к вдовой царице, а он лыка не вяжет, хорош же он будет тогда! И он налегал и налегал на мясо. А этих, он видел, уже повело и они уже не спрашивали у него, как вначале, где это он пропадает и правда ли то, что он вчера был у боярина Мишки Нагого, ну и так далее. То есть никакого разговора о том деле, которое привело их туда, то есть в Углич, дальше и в помине не было. То есть никто не вспоминал ни Данилки, ни Мишки Гаврилова, ни Битяговского, ни тем более Тихона Быкова или еще какого Степки Полуэхтова, ни даже Ефрема палача или боярина Василия Ивановича Шуйского, а теперь у них пошли уже совсем другие разговоры, вроде того, что сперва Парамон рассказал, как он на Страстной неделе ходил в баню и что там после приключилось, и все после долго смеялись, хотя было понятно, что они эту историю слушают уже не в первый раз, а может, и не первый год. А когда они еще раз выпили, начал рассказывать теперь уже Илья, и его история была про то, как он недели три тому назад на Гостином дворе, но в каком ряду не скажет, в подвале, сосал, как он его назвал, индейский дым из рога, и это пьянит крепче любого вина. У него стали расспрашивать, что это да как, и Илья стал говорить, что это такая трава дурманная, ее режут на мелкое крошево и забивают это в рог, и с одной, широкой стороны поджигают, а с другой, через маленькую дырочку, сосут этот дым, и от дыма становятся пьяными. И это очень смешно. Брехня это, сказал Варлам, зачем тебе эта трава индейская, а ты толченых мухоморов пробовал? Илья сказал, что пробовал, и они стали спорить, что крепче – мухомор или индейская трава, и одни стояли за Варлама, а вторые за Илью.

А Маркелу было все равно, потому что он тогда думал, что Петруша говорил, что государь царевич, когда показывал ему тот диковинный нож, говорил, что это индейский нож, а тут вдруг индейская трава. Но, тут же дальше подумал Маркел, князь Семен говорил, что Индейское царство не одно, а их два, одно далеко-далеко за Персиянским царством и там живут колдуны и слоны, а другое с другой стороны, за Немецким морем, и там живут одни дикие люди, которые едят других людей, потому что у них нет другого мяса и также нет никакой другой еды, потому что у них в лесах нет никакого зверя, а в реках никакой рыбы, а земля не родит ничего, а только одно золото, как у нас морковь или репу, и поэтому за тем золотом в то заморское Индейское царство купцы просто пищом лезут, а дикие люди их жрут! Вот что о том заморском царстве вспоминал тогда Маркел, то есть он тогда был тоже крепко выпивший, раз о таком вспоминал.

И тут вдруг открылась дверь и к ним в холопскую вошел, судя про парчовому кафтану, царицын сенной сторож и спросил, кто из них здесь Маркел, стряпчий Разбойного приказа. У Маркела сразу весь хмель из головы выскочил, он бодро встал и сказал (а все остальные молчали, конечно), что это он. Тогда пойдем со мной, сказал царицын сенной сторож. Маркел утер губы, взял шапку и пошел.

Шел через сени, читал «Богородицу». После, во дворе, опять ее читал. А после, на крыльце (а это было заднее великое крыльцо, как его там называли), уже просто «Господи, помилуй, Господи, помилуй» и незаметно крестился. Дальше они вошли в так называемые Постельные или Покоевые хоромы, пока только на низ, а оттуда по лесенке вверх (и там везде стояли сторожа, все как на подбор высокие, плечистые ребятки и все с бердышами), и там им открыли дверь и они вошли в так называемые комнаты, но пока только в их сени, и там Маркелу велели стоять. Маркел остановился. А тот сторож, который его туда привел, прошел вперед дальше, в следующую дверь. И там как пропал! Маркел начал с опаской осматриваться. Там, то есть в тех сенях, в которых его остановили, теперь уже никого кроме него не было и было просторно и светло, вдоль стены стояли широкие лавки с мягкими парчовыми полавочниками, на стенах висели шпалеры, с одной стороны с евангельскими притчами, как их узнал Маркел, а с другой – с просто травным узорным письмом. И то и то было очень красиво, Маркел стоял и рассматривал их. А время шло, а за ним никто не заходил и не вел его дальше, но и оттуда тоже ведь не выводил, думал Маркел и ждал.

После вдруг открылась передняя дверь, вернулся тот царицын сенной сторож, подошел к Маркелу и сказал, что у государыни сейчас митрополит и нужно подождать, и встал рядом с Маркелом. Теперь они ждали вдвоем, но веселей от этого не стало, потому что они просто стояли столбами и молча смотрели на плотно закрытую дверь перед собой. Маркел попробовал о чем-нибудь подумать, но не думалось, а только смотрелось на дверь.

После эта дверь вдруг неслышно открылась и из нее вышел митрополит Гелассий. Сенной царицын сторож ему сразу поклонился, а Маркел до того растерялся, что так и остался стоять прямо. Митрополит, проходя мимо него, перекрестил его быстро и мелко, будто крупой посыпал, и прошел дальше и ушел совсем. Маркел стоял, боясь пошевелиться. Сенной сторож подошел к передней двери, заглянул туда, что-то спросил, ему ответили, он оглянулся и махнул рукой, то есть позвал идти за ним. И Маркел пошел за ним в ту дверь.

17

И там он увидел царицу. И, теперь уже не растерявшись, сразу поклонился ей низким земным поклоном. А после, не распрямляясь, встал на колени и уткнулся лбом в ковер. Ковер был пушистый, персидский. Царица негромко сказала:

– Встань, Маркелка.

Маркел встал и еще раз, но уже несильно, поклонился и уже только после этого посмотрел на царицу. Царица сидела сбоку от стола, одной рукой (локтем) опершись на стол, и смотрела на Маркела. Царица была очень красивая, просто на диво: лицо у нее было белое, щеки румяные, глаза голубые, брови соболиные. А голову она держала гордо, на ней был высокий золотой кокошник, весь в драгоценных каменьях, а сама она была одета в черный летник тончайшего рытого бархата с опять же соболиной оторочкой, а на пальцах у нее были толстенные перстни, а в глазах, вдруг подумал Маркел, у царицы тоска смертная, а под глазами черные круги, вот что! Так ведь беда же какая, подумал Маркел. А царица вдруг сказала:

– Идите все!

И все, кто там тогда был, а это сенные девушки, да сторожа, да сытники при поставце, вышли в ту дверь, в которую пришел Маркел. А Маркел пока стоял на месте. Царица усмехнулась и сказала:

– Вот ты какой, Маркел Косой!

Маркелу стало обидно, он же очень не любил, когда его называли Косым, потому что он же косым не был! А царица опять усмехнулась, после чего сказала:

– Сенька тебя прислал. Я знаю Сеньку. Я и Ваську знаю, как не знать! – сказала она уже громче. – Он у меня на свадьбе дружкой был. А Борис был старшим дружкой. Ох, как Борис меня любил! – продолжала она уже с гневом. – Как только увидит, так сразу зубами скрежещет. А Ванюша сказал: будешь дружкой – и был!.. Ванюша! – еще раз сказала она с гордостью. – Все Ванюшу слушались, никто ему не перечил! Не смели! – и вдруг спросила: – Ты Ванюшу видел? Государя Ивана Васильевича? Ну? Что молчишь?! Язык, что ли, проглотил?!

– Нет, – сказал Маркел. – Не видел.

– Вот как, – сказала царица. – Не видел. А государя сына моего?

– И его тоже нет, – сказал Маркел.

– А чего тогда сюда пришел? – спросила царица уже опять очень сердито.

– Было велено, – сказал Маркел.

– Что велено? – спросила царица. – И кто велел?!

– Государь Феодор Иоаннович, – сказал Маркел. – Велел узнать, кто это сотворил.

– Что сотворил? – спросила царица и посмотрела на Маркела очень пристально.

– Кто его зарезал, государыня, – тихо сказал Маркел.

– Как ты сказал?! – воскликнула она. – Зарезал?

– Зарезал, да, – сказал Маркел.

Царица что-то прошептала и перекрестилась. Потом тихо сказала:

– А другие говорят, что сам зарезался.

– А раньше говорили, что не сам, – сказал Маркел. – Ведь так?

– Так, так! – тихо, но истово ответила царица. – А ты это откуда знаешь? Ты разве это видел? Да тебя здесь не было, когда это здесь приключилось!

– А ты, государыня, была? – спросил Маркел. И, не дождавшись ответа, еще спросил: – А видела?

– Я была здесь тогда, – сказала царица. – Вот прямо здесь сидела, где сейчас сижу. Как я отсюда увижу?

Маркел осмотрелся и спросил:

– А окно было открыто?

У царицы глаза сузились, и она гневно сказала:

– Пес! Ты что, с меня расспрос снимаешь?!

– Как бы я посмел такое, государыня! – быстрым голосом сказал Маркел и так же быстро добавил: – Я ищу злодея! У него был нож! Нож был весь в каменьях, индейский! Эх, государыня! – сказал Маркел уже неспешно и даже с досадой, – эх, если бы я знал, откуда у царевича взялся тот нож, мне бы тогда всё открылось! Вот как это окно, – сказал он дальше, – которое тогда было затворено, поэтому никто отсюда ничего не видел и даже не слышал, как кричал Петруша, пока он не добежал до самого крыльца, ведь так было, государыня, или разве не так?!

– Так, – сказала, подумав, царица. После еще сказала: – Я так и думала, что они его убьют когда-нибудь. Ох, сердце чуяло! Сперва думала – убьют меня, а когда он родился, стала за него бояться. У него кормилиц не было! – сказал она уже громко и с гневом. – Я его сама кормила! Никому я его не давала! Все говорили: как это, царица сама кормит, где такое видано! – Это она еще тоже сказала очень громко, а после уже тихо добавила: – А зато жив остался Митенька. Выпестовала я его, румяненький он был, толстушечка, Ванюша даже гневался и говорил, что Ваня с Федей не такие были, что это как не их порода.

И тут царица замолчала, и нахмурилась, и поднесла руки к лицу, стала будто рассматривать ногти. А ногти у царицы были крашеные и блестели, Маркел таких ни у кого прежде не видел.

А царица вдруг опять заговорила, опять очень гневно:

– Ваня с Федей, как же! Насмотрелась я на них! Ух как они невзлюбили меня сразу, и Ванька старший, ну, этот понятно, старший сын, наследник, так ведь и Федька тоже, даром что дурак, тоже ведь в глаза смотреть не мог и рожу так и воротил! А когда старший убился, упал головой и об косяк виском, и дух их него вон, Федька просто разъярился на меня! И я знаю почему: потому что это его Борис научил, что смотри, Федя, эта гадина родит гаденыша и тебя, Федя, из кремля тогда попрут и больше не дадут звонить в кремлевские колокола, потому что в них будет звонить гаденыш! А другим стал говорить, да ты и сам это слышал, небось, что это я Ванюшу натравила и он Ваньку посохом в висок. Слыхал такое?

– Нет, – сказал Маркел.

– Брешешь, – сказала царица. Маркел промолчал, потому что так оно и было, все так тогда судачили, да разве в глаза такое скажешь! А царица усмехнулась и сказала: – А зачем мне было на него натравливать? Потому что а зачем Ванюша взял меня? Чтобы я родила ему сына-наследника и чтобы он тогда мог бы ему, мимо своих старших, царство передать. Ванюша так и говорил, все это слышали. И он на нашей свадьбе так сказал, Борис это слышал, и этот Васька тоже, который сейчас приезжает, вот так бороду вперед сует и говорит: что, Маша, тут у вас такое приключилось? Свинья он, вот кто, твой боярин Васька! Был бы Ванюша жив, я бы только бровкой повела – и сняли бы с него шкуру, вот так! Ванюша меня ох как любил! И когда Митя родился, он ему в тот же день свой крест нательный отдал, сказал: носи, сынок, как после и мой посох и шапку мою, и всё моё будет тебе! И Борис тогда там с нами был и слышал это. А как ему такое было слышать, когда его сестра за Федькой, а Ваньки уже не было, он же уже думал, Федька за Ванюшей сядет, и вдруг Ванюша говорит, что Митя! Ой, Митя! – вдруг воскликнула царица. – Лучше бы он этого не говорил тогда, и был бы ты жив, Митя!

И тут царица опять замолчала и даже лицо руками закрыла, и наклонилась вперед, и так сидела, наклонившись, и покачивалась, и молчала. Маркел тоже молчал, конечно, и ждал, что она еще скажет. И ждать пришлось не очень долго, царица распрямилась, посмотрела на Маркела и даже будто улыбнулась. После сказала:

– Вот как оно царицей быть! Была бы я простой боярыней, а то и совсем какой купчихой толстомясой, кто бы на моего Митю чего недоброго задумал? Да никто! А так им царство дай! Так и моим дядьям, так и братьям. Так и батюшке-покойнику. Сколько мне тогда было? Шестнадцать лет, не больше, когда он пришел ко мне и говорит: дочурка, радость-то какая, я тебе жениха сговорил. Я говорю: кого? А он отвечает: царя-государя. Я так и обмерла. Лучше бы, думаю, ты меня псам бросил бы на растерзание. Я же всё знала, я всё слышала, кто он такой, этот Ванюша: он же уже три раза венчан был, а после еще три, где это такое видано, это же позор какой! А батюшка смеется, говорит: дочурка, ты не рада, что ли? Рада, я ему отвечаю, ох, рада, так что закопай меня живьем, радей не стану! А он мне вот так кулак к носу приставил! А после вот так сунул! – и тут царица даже показала как. – А после, – сказал она, – Ванюша точно так совал! А то и за волосы драл! А когда я родила, он три недели хоть бы показался, хоть бы посмотрел на Митю! Куда там! У него же тогда… А! – громко воскликнула царица. – Чего это я так? А тебе это зачем? Тебе и того, что ты здесь уже услышал, лучше бы не слышать. А то Борис скажет: а где тот Маркел, а не слыхал ли он чего от Марьи, не сказала ли она ему, как мы царскую духовную сожгли, где Митя был за Федором записан? А ведь был записан, был! А Борис ее сжег. Дядя Афанасий прискакал тогда из Москвы и стал кричать, и дядя Андрей с ним тоже, и Мишка с Гришкой. А я молчала и думала: Господь Бог милостив, сожгли ироды Ванюшину духовную – зато мой Митя жив. Ох, как я тогда была рада! Ох, думала, спасла я Митю! Обошел Митю Борис, и черт его бери, Бориса, был бы мой Митя жив. А вот не угадала. – И вдруг быстро подалась вперед и так же быстро спросила: – Кто его убил?

– Я этого еще не знаю, – осторожно ответил Маркел.

– Как не знаешь?! – сказала царица. – А куда смотрел?! А мне чего теперь голову морочишь?! Чего тебе от меня надо, отвечай!

– Ничего не надо, государыня, – сказал Маркел. – Разве я чего посмею?! Червь я ползучий, государыня. Я только хотел спросить, что ведь раньше государь царевич был здоровенький, а это они его уже испортили, ведь так?

– Так, – сказала царица. – Битяговский-вор его испортил, это все знают. С этим ты мог ко мне и не ходить, это тебе здесь всякий скажет. Мы здесь уже восьмой год. Как Ванюша умер, так мы сюда и переехали. Ванюша Мите это отписал в удел, это здесь всё наше. А этот вор приехал, – продолжила царица опять с гневом, – и стал заправлять, как своим. А это наше! Это Митино! А они тогда его убили! А ты знаешь, кто убил, а молчишь! Значит, ты тоже с ними!

– Государыня! – сказал Маркел. – Как Бог свят, я не с ними. Я, государыня, только пришел спросить, откуда у Мити тот нож объявился, кто ему его дал и зачем.

– Убить его хотели, вот и дали, – сказала царица. – И я этого ножа не видела. Все говорите: нож, нож! А я не видела.

– Эх, государыня! – сказал Маркел. – Уйдет злодей!

– Нет, не уйдет! – тут же ответила она. – Я ему все глаза исколола!

– А! – сказал Маркел. – Вот как! – И быстро спросил: – Иголкой?

– Иголкой, иголкой! – сказала царица. – Вот как! Вот так! – И даже показала, как она это делала, тыкая пальцем в ладошку.

– Уродка тарелку держала? – опять быстро спросил Маркел.

– Нет, я сама! – ответила царица.

– А где сейчас уродка? Кто ее убил? – спросил Маркел.

Царица замерла и стала молча смотреть на Маркела. После сказала:

– А ты сам колдун.

– Нет, не колдун, – сказал Маркел и для пущей крепости перекрестился.