Углицкое дело Булыга Сергей

8

Маркел вышел за ворота, отошел еще шагов с десяток и остановился. День был погожий, время тихое, послеобеденное. Честной народ отдыхает, подумал Маркел, а нечестной настороже, и еще раз осмотрелся, опять никого не увидел и медленно пошел вниз с горки, к торговым рядам. Там тоже всё было закрыто, да у Маркела дел там не было, он просто шел, не зная, куда идти дальше. Поэтому возле рядов он еще раз остановился, осмотрелся, но опять никого не увидел и повернулся и пошел теперь уже совсем обратно, то есть к мосту, к Никольской башне.

Но до моста он не дошел, а еще раз свернул, теперь уже совсем немного влево, то есть туда, где шагах в двадцати от моста стояла деревянная церквушка (по-московски, конечно, часовенка) Николы, как после Маркел узнал, Подстенного. А тогда Маркел просто снял шапку, остановился и перекрестился, а уже после вошел внутрь, стараясь сильно не дышать, чтобы вином не разило. Да только некому там было вино нюхать, служба давно закончилась и в церкви было пусто. Маркел опустил в кружку копейку, взял две полукопеечные свечки и поставил первую по убиенному отроку Димитрию, а вторую святому Николе, на добрый совет. Маркел всегда так делал, а тут, подумал он, давно было нужно это сделать, а он вон сколько протянул, грех это и гордыня. Подумав так, Маркел еще раз, теперь уже во весь мах, перекрестился и начал читать Отче наш. После еще читал всё подряд, что вспоминалось. А после, замолчав и повернувшись к Николе, Маркел просто долго на него смотрел и старался ни о чем не думать, потому что нужно было ждать и не пропустить того, когда Никола начнет говорить. Но Никола молчал и молчал. Маркел опять начал читать молитвы. Потом опять молча смотрел. Потом сам не заметил, как задумался. Дум было много: и о ведьме думалось, и о кабацком голове, и о царевиче, и о его приятелях, которые тогда с ним были, когда он то ли сам зарезался, то ли его зарезали, а если сам, тогда чего они так напугались, или они еще что-то видели, а теперь не говорят, потому что им сказали ничего не говорить, никто, сказали, московских не звал, они потолкутся и уедут, а нам здесь дальше жить, а так еще самих зарежут… Эх, в сердцах спохватился Маркел, грех о таком в храме думать, в храме душа должна быть чистой, а он какой сюда пришел, из кабака, прости, Господи, но он же не по своей охоте туда хаживал, а он по службе, и ведь же вон что выслужил – ведьму!.. Эх, тут же еще сильней осадил себя Маркел, не о том он думает, нельзя такое пускать в душу…

И вдруг услышал:

– Маркел!

И сразу поднял голову и осмотрелся. В церкви был только один он. А сверху на него смотрел святой Никола – с иконы, конечно. Святой Никола, подумал Маркел, не оставь меня, грешного, я не за себя прошу, а за невинное дитя, кто за него заступится, когда все расступились, а что я один могу, когда я слеп и глух, святой Никола, надоумь меня, наставь мои стопы, век тебе буду благодарен, век тебя буду поминать, как и поминал до этого, святой Никола! А после встал (потому что он до того был на коленях, а когда он на них опустился, не помнил) и еще раз перекрестился, а после поправил свечку, после отступил на шаг и вдруг подумал, что не в кабак нужно было идти, а искать Петрушу Колобова и остальных ребят и их расспрашивать. И не будет им греха за то, потому что ну и что, что они однажды уже крест целовали, когда их приводили к кресту, они же дети неразумные, безгрешные…

И тут же подумал: нет, кто это он такой, чтобы о таком судить, червь он, вот кто! И еще раз перекрестился, постоял и успокоился, ни о чем таком ему уже больше не думалось, и вот тогда уже он развернулся и вышел из церкви, опять к ней повернулся и перекрестился, надел шапку и пошел к мосту.

На мосту стоял стрелец. Маркел прошел мимо него как мимо пустого места, прошел через башню, вошел в кремль и пошел дальше. Шел не спеша. На пути ему никто не попадался, а это тогда слева от него были службы, а справа – подворья царицыных братьев, Михаила и Григория. Также и когда Маркел уже зашел за них, то есть уже дошел до колокольни, то увидел, что и возле красного крыльца нет никого, то есть стоят одни только столы, а ни московских, ни народа нет. Маркел пошел дальше. На крыльце дьячей избы стоял уже другой стрелец, не утренний, и грозно смотрел на Маркела. Дверь в дьячую избу была закрыта, но голоса оттуда слышались – и очень громкие. Но Маркел не стал выслушивать, чьи это были голоса, а как шел, так и прошел дальше, и дошел до ворот, ведущих на внутренний двор.

И они вдруг оказались закрыты! Как и тогда, вспомнил Маркел, когда приехал Битяговский, то есть уже после набата, когда царевич был уже, ну, как это сказать, не жив, а они там собрались и непонятно для чего закрылись! Маркел взял колотушку и стукнул в ворота. В воротах открылся глазок, в глазке показался глаз, а после глаз пропал и в воротах открылась небольшая дверца. Маркел вошел в нее. Возле ворот стоял служитель. Маркел строго сказал:

– Тебя как звать?

– Кирилл, – ответил тот. – Моховиков.

– А! – грозно сказал Маркел. – Тот самый! Это ты тогда здесь стоял, когда государев дьяк приехал, а его сразу убили, ты?! – и еще сразу показал овчинку.

– Ну я, – сказал Моховиков, сердито косясь на нее. – Только ты мне это в нос не тычь! Мне сегодня не такое тыкали!

– Кто тыкал?! – спросил Маркел, пряча овчинку.

– Да этот ваш, в красной рубахе! Дикий бык! – сказал Моховиков. – Я, говорит, тебе на одну ногу наступлю, а за другую дерну и порву как жабу. И уже при всех схватил, и уже начал рвать! Но низкий поклон боярину, сказал пока что погодить. И погодили.

– Да, – сказал Маркел. – Боярин у нас мягкий. Не то что ваши. А ведь из-за них все началось! – продолжал он уже с жаром. – Мишка же всё это заварил, а кто еще! А теперь нам с тобой расхлебывать! Он же теперь, Мишка, где? У себя на перине лежит, его как жабу не порвешь! Да к нему и не подступишься! А это он тебе велел ворота запирать, ведь он, ведь так!

– Ну так, – сказал Моховиков.

– А для чего? – спросил Маркел. – Чтобы злодеи не сбежали, так?!

– Ну так, – опять сказал Моховиков.

– И ты пошел и запер, – продолжал Маркел. – А Фроловские что? Они же так открытые и простояли! А ты, дурень, эти запирал!

– Э! – сказал Моховиков. – Какой ты сейчас ловкий, а я какой был тогда дурень! А вот я посмотрел бы тогда на тебя, когда бы это не мне, а тебе боярин Михаил тогда велел закрыть ворота, а ты бы, такой умник, стал бы говорить! Да он бы тебя саблей пополам! Он же тогда был ох какой горячий! Царевич же тогда лежал зарезанный, его кровиночка, ох, он был лют!

– А крепко пьян? – спросил Маркел.

– Да как будто не особенно, – сказал Моховиков. – А может, и не пьян совсем. Он же тогда был не в себе! Я же говорю тебе: царевича зарезали!

– Или зарезался? – спросил Маркел.

– Я этого не знаю, я этого не видел ничего, – сказал Моховиков. – Я уже только на крики выбежал. А тут на меня сразу наш боярин Михаил, царицын, брат, и сразу в крик: беги на ворота, скотина, закрывай, пока злодеи не сбежали! И я побежал.

– Так, может, ты побежал не на те, – сказал Маркел. – Может, нужно было Фроловские запирать.

– Нет, – в сердцах сказал Моховиков. – На те. Он мне рукой указал. И я побежал и закрыл.

– А дальше было что? – спросил Маркел. – Кого они первым поймали?

Моховиков подумал и сказал:

– Не знаю. Я у ворот стоял, и на них я не смотрел.

– А почему не смотрел?

– А потому что чуял: ох, недобрым это кончится, лучше мне этого не видеть и не знать! И так оно и оказалось.

Вот что тогда сказал Моховиков. Теперь уже Маркел задумался, после сказал:

– Ну ладно. Значит, они тут злодеев искали, ловили, а ты ничего не видел и не слышал, стоял к ним спиной и, думаю, творил молитвы. Так?

– Так! – сказал Моховиков.

– А дальше, – продолжал Маркел, – приехал Битяговский и стал стучать в ворота. А ты что?

– А я ему открыл, – сказал Моховиков.

– Тебе кто это велел? – спросил Маркел.

– Никто мне не велел! – сказал Моховиков. – Не до меня им тогда было. Сам открыл. Потому что вижу: государев дьяк! И открыл вот эту боковушечку, как и тебе, и он через нее вошел. Нет, даже вбежал.

– А Данила, его сын, был тогда уже убитый или нет? – спросил Маркел.

– Ничего я этого не знаю, вот что! – в сердцах сказал Моховиков. – И кто ты такой…

Но тут Маркел опять достал овчинку, Моховиков помрачнел и сказал:

– Он мимо меня вбежал, и сразу к ним. И стал на них всяко кричать. А они на него. Очень страшно! А я стою, вот так вот сюда завернулся, уши заткнул и думаю: спаси меня, царица небесная, никому зла не желал и не желаю…

– А они что? – перебил его Маркел.

– А они ко мне! – сказал Моховиков. – И в крик: зачем ворота открывал, кто тебе это велел, знаем, знаем тебя, битяговский последыш! И стали меня убивать. И убили, но не до смерти, вот, видишь, очухался. Вот только где осталось.

И с этими словами он вначале снял шапку и показал разбитый лоб, после стал заголять рукава и показывать там синяки.

– Кто тебя так, назовешь? – спросил Маркел.

– Много их было, – сказал Моховиков. – Всех не запомнил. А кого запомнил, тех забыл. По голове же били, ироды!

– Побожись, – сказал Маркел.

– Я уже божился, – сказал Моховиков, – два раза божиться грех.

– Ладно! – сказал Маркел. – Больно ученый стал! – После опять спросил, уже не так сердито: – А чего сегодня опять ворота заперли? Кто велел?

– Ваш боярин, кто еще, – сказал Моховиков. – Сказал, шатаются тут всякие, неровен час еще кого зарежут, хоть царицу, и опять скажут: московские зарезали!

– Так и сказал? – спросил Маркел. – Сам слышал?

– Ну, не сам…

– Тогда помалкивай! А не то… – начал было Маркел, но продолжать не захотелось, и тогда он только сказал, чтобы Моховиков и в самом деле больше много не болтал, надо будет – его еще спросят, а пока пусть лучше копит силы на ответы, и развернулся и пошел дальше. Но не налево, к себе, а направо, мимо старой Константиновской церкви, за службы и дальше к Фроловским, так называемым пролазным, воротам.

И это было верное название, потому что как и сама башня (сказанная Фроловская), так и устроенные в ней ворота были широкие и низкие, в них и в самом деле нужно было почти пролезать, тут не всякому конно проехать, подумал Маркел, примеряя на глаз высоту того пролаза. Ну да, пролаз и есть, думал Маркел дальше, так ведь на то это и задние ворота, они для того и устроены, чтобы, скажем, не возить навоз через передний, так называемый царевичев, двор, а здесь тихонько вывезти, да и вони будет меньше, и так же и другое всякое, без чего хозяйства не бывает, и также без всякого подлого люда, который тоже лучше чтобы на глаза не лез, а здесь скромно шнырял. Вот как тогда думал Маркел, стоя перед теми задними воротами, а мимо него взад и вперед (то есть в ворота или из ворот, кому как это было нужно) ходили дворцовые люди, не обращая на него внимания, потому что у всех было дело. Так и тогда, думал Маркел, их здесь было полно и так же были открыты ворота, когда вдруг ударили в набат. Подумав так, Маркел обернулся и увидел верхушку колокольни, а остальное всё было закрыто спереди Константиновской церковью, слева самим царицыным дворцом, а справа – кормовым дворцом, то есть, если по-простому, то кладовыми с припасами. Но у царей всё дворцы, не удержавшись, подумал Маркел. После чего сразу подумал, что с того места, где он сейчас стоит, да и вообще от Фроловских ворот, того места, где преставился царевич, не видно. То есть если кто его убил (а вдруг всё же такое было!), то отсюда никто этого не видел. И поэтому тот, кто убил, мог ножик тихо в кусты бросить и мимо кормовых построек незаметно проскользнуть сюда и выйти в ворота! А там – через Каменный ручей и на посад, а там ищи-свищи! И грози, саблей маши боярин Михаил Нагой, а злодей уже сбежал!

Подумав так, Маркел насупился, поправил шапку и еще раз посмотрел на ворота, в которых никто не стоял, кроме дворцового сторожа, да и тот был, сразу видно, крепко выпивший, а тогда и его, может, не было. Подумав так, Маркел еще раз осмотрелся и подумал, что весь внутренний дворцовый двор – это большой трехстенок, у которого одна стена – это сам царевичев дворец, а вторая – это каменная кремлевская стена, повернутая к Волге, а третья – это стена тоже кремлевская и тоже каменная, и из этого трехстенка есть только два выхода: один – это перед ним, а второй – это те ворота, на которых как тогда, так и сейчас стоит Кирилл Моховиков, вот так-то! Ему тогда велели их закрыть. А почему эти не велели? Да потому, наверное, что Михаил Нагой про них и не подумал, он в них, может, никогда и не езживал, не лазил, вот и не подумал. А злодей (если он был) наоборот, подумал бы! Потому что если будешь выходить через передние брусяные ворота, то тебя могут приметить, а тут разве кто кого приметит: вон сколько их туда-обратно шныряет! Так что если был тогда злодей, то он побежал через эти ворота, даже просто только обязательно! Вот о чем тогда Маркел подумал, хотя тут же подумал и такое, что злодея могло и не быть, а царевич просто сам зарезался или его зарезали те, кого народ побил, то есть младший Битяговский, младший Волохов и младший же Качалов, и их сегодня хоронят.

Но всё это, тут же подумал Маркел, пока что только его выдумки-придумки, а голос ему был совсем другой: иди, Маркел, ищи Петрушу Колобова и остальных ребят и их расспрашивай, и не будет в том греха, что они однажды крест уже целовали, они же дети неразумные, безгрешные, вот как сказал ему святой Никола! Или он так сам подумал, а Никола только на него смотрел и сердито молчал, потому что почему Маркел пришел не сразу, а только на пятый день, как загордился! Ну да сейчас он всё исправит, он одумался! И с такими мыслями Маркел быстро развернулся и пошел, но не обратно, а дальше, то есть сперва мимо сказанной старой Константиновской церкви, а дальше мимо кормовых палат, а после уже между ними и стеной, то есть, думал он, тем же ходом, которым тогда убегал злодей, а он теперь как бы шел ему навстречу! Вот так-то, думал он, на ловца и зверь бежит, а здесь пока наоборот, ловец идет на зверя!

9

Но, правда, никого он тогда на том своем пути не встретил, а даже больше. То есть, никем не замеченный, прошел под кремлевской стеной и вышел прямо к тем яблонькам, под которыми царевича тогда не стало. И тогда там было много крику и много народу, а теперь зато пусто и тихо. Но Маркел еще раз осмотрелся и опять ничего такого приметного или необычного не заметил, а только под одной из яблоней стояла маленькая скамеечка. Маркел сел на нее и подумал, что эта скамеечка стоит здесь неспроста, а это ему знак.

И только он так подумал, как из-за угла (а это был угол уже не кормового, а хлебного дворца) вышел мальчик лет примерно десяти и с удивлением, а еще больше с робостью посмотрел на Маркела. А Маркел его сразу окликнул:

– Петруша!

Мальчик от этого еще сильнее оробел и сразу заскочил обратно, и его не стало видно. А ведь и вправду он Петруша, если он так напугался, подумал Маркел, низкий тебе поклон, святой Никола, это ты мои стопы сюда направил. И только Маркел так подумал, как тот Петруша опять показался. Маркел махнул ему рукой, чтобы не робел и подходил. Но Петруша опять скрылся. Понятное дело, подумал Маркел, натерпелся отрок страху, это же какая страсть – царский сын при нем преставился, ведь же могли сказать, что это Петруша его и зарезал. А что, продолжал думать Маркел, вон как в прошлом году был случай, князь Семен рассказывал, а Ларка Фомин ездил расследовать…

Ну и так далее. То есть Маркел, пока Петруши видно не было, стал вспоминать про то, как в прошлом году в Рязани было дело, когда такие же мальчишки, и тоже играючи в тычку, заспорили между собой, а после один пырнул другого, и вся недолга. И Ларка ездил, и его там подкупали, дело получилось очень шумное, и тогда сам князь Семен Михайлович, а это вам не просто кто-нибудь из неизвестно какого разряда, а из самих Лобановых-Ростовских, племянник князя Петра, Новгородского наместника, ездил в сказанную Рязань и раздавал там подарки, вот каковы тогда пошли круги! А тут…

Но дальше Маркел подумать не успел, потому что на этот раз из-за угла хлебного дворца вышел уже не хлипкий мальчишка, а высокий и широкоплечий человек, по одежде сразу было видно – непростого звания, и руку он держал на сабле, которая пока что еще была в ножнах. И этот человек шел прямо на Маркела! Но Маркел не стал заранее вставать, а только тряхнул правым рукавом, чтобы поправить в нем нож. А тот непростой человек уже подошел совсем близко и, не убирая руки с сабли, сердито спросил:

– Ты кто такой и что здесь делаешь?!

– Я Маркел, я из Москвы, – сказал Маркел. – Я человек князя Лобанова-Ростовского, а здесь пока что при боярине Василии. А ты кто?

– А я Самойла Петров Колобов, боярский сын, – сказал тот человек. – Я здесь при царице служу. И мой сын при ней же служит. А ты чего к нему цепляешься?!

– Я, – сказал Маркел, – ни к кому не цепляюсь. Я не репей. А я, еще раз повторяю, из Москвы, служу там стряпчим в Разбойном приказе, князь Семен Михайлович Лобанов-Ростовский – мой господин. Про таких слышал?

– Ну слышал, – сказал Колобов.

– А это видел? – продолжил Маркел и показал овчинку.

Колобов уже только кивнул, а рта уже не раскрывал.

– Садись, – сказал Маркел, – чего там, в ногах правды нет, я знаю, где она. Садись! – сказал он еще раз и указал рядом с собой.

И Колобов, боярский сын, сел рядом, а куда ты денешься, с безродным стряпчим. А этот стряпчий (Маркел) продолжал, глядя на него вполоборота:

– Зря ты, Самойла, горячишься. Я же ничего ни твоему Петрушке, ни тебе самому творить дурного и не думал, и не думаю. Царевича не стало, вот где горе! И вот из-за этого мы сюда и приехали. Ты думаешь, мне в Москве плохо было? Я же и там тоже в кремле живу, только в московским, у князя Семена, если будешь там, так мимо княжеских хором налево за поварню и там, но это уже направо, наверх отдельный ход. А дальше так: князь Семен за стол садится, и сразу бегут за Маркелом. Маркел – это я. И князь Семен на серебре – и я на серебре. Ему чашу – и мне чашу. И не хмыкай! Потому что что такое князь Семен, если Маркела нет поблизости, а нужно срочно делать дело, раскрывать злодея, царь-государь гневается и при всей Думе его срамит, и все, кто и выше и ниже сидят, над ним, отпрыском славных князей ростовских, потешаются?! А с Маркелом славят! Так и князь Василий, отпрыск славных князей суздальских, давняя родня князей ростовских, как только к вам сюда собрался, сразу послал гонца к князю Семену и стал просить его, чтобы он дал ему меня в дорогу, чтобы я сюда приехал и сразу взял злодея, вот как!

И тут Маркел наконец замолчал. Зато Колобов сразу недобро усмехнулся и так же недобро спросил:

– Ну и как, взял уже?

На что Маркел так же недобро усмехнулся и ответил:

– Взять не взял, зато уже нашел. А не беру потому, что боярин пока не велит.

– А почему он не велит? – спросил Колобов.

– Ну мало ли, – сказал Маркел. – Может, хочет взять всех сразу. А может, хочет взять на Троицу, чтобы была людям память, не знаю.

– Ловок ты! – сердито сказал Колобов. – Языком молоть мы все умеем.

– Э! – строго сказал Маркел. – Ты поосторожнее, Самойла. Я-то мелю потому, что у меня служба такая, а тебе могут язык и подрезать.

– За что?!

– Да вот хотя бы за то, что я твоего Петрушку звал, хотел снять с него расспрос, а ты мне этого не дал, а я царев слуга, я блюду царев интерес, а ты его рушишь! Так на козла тебя и пятьдесят кнутов тебе, вот так!

И тут Маркел даже махнул рукой очень сердито и решительно.

– Э! Э! – быстро сказал Колобов. – Ты что это?! Ты не пугай! Я пуганый! И с меня расспрос уже снимали! И с моего Петруши тоже! А ты что его здесь караулишь? Знаешь, он какой после того напуганный?! Он по ночам не спит, подкидывается! Беда, совсем беда, совсем дитя испортили!

– Эх, да, – сказал Маркел уже без всякой злости. – Жалко мне Петрушу твоего. Разве я не понимаю? Понимаю! А чем помочь? Изолгались же здесь все! Никто слова прямого не скажет! И может, я даже всё знаю, а чем докажу? Вот как твой Петруша! Вот ты говоришь, что его уже к кресту приводили и уже расспрашивали. Ну и что?! Да я, хоть там не был, скажу, что там было. Твой Петруша сказал так, что они и государь играли в тычку, но тут вдруг на него нашла падучая и он упал и бился на земле, пока не наткнулся на нож и зарезался, и твой Петруша тогда закричал и побежал отсюда вот туда, – и тут Маркел при этом даже показал рукой, куда бежал Петруша, а после продолжил: – и там добежал до крыльца, а там стояла его мать, твоя жена, и он ей крикнул, что царевича не стало, так?

– Так, – сказал с опаской Колобов.

– Ладно, – сказал Маркел, немного помолчал и вдруг спросил: – А куда побежали другие?

– Другие кто? – не понял Колобов.

– А другие ребятишки, – продолжал Маркел. – Их же там было четверо: твой Петруша, это раз, и еще Ивашко Красенский и Гришка Козловский, и еще, чуть не забыл, Бажен Тучков, Тучковой Арины сын. А та Арина, как и твоя Марья, тоже стояла на крыльце тогда же. А теперь мне объясни, Самойла, почему твой побежал, а Тучков нет? Ведь твоего и его матери обе стояли там вместе, а побежал только один Петруша. А что Бажен?

– Ну! – только и сказал на это Колобов.

– А вот и ну! – гневно сказал Маркел. После спросил: – Дьяк у него про это спрашивал?

– Нет, – уже совсем невесело ответил Колобов.

– А ты? – спросил Маркел.

– А что, – теперь уже сердито спросил Колобов, – ты что, хочешь сказать, что наши ребята в этом виноватые?!

– Я, – сказал Маркел почти насмешливо, – никогда ничего не говорю, пока наверняка не узнаю. А тут я ничего пока не знаю. А ты не хочешь отвечать. А почему это так? Ты что, злодея укрываешь или, может, сам злодей?!

– А! – только и воскликнул Колобов очень сердитым голосом. А после повернулся к углу и грозно велел: – Петруша, выходи!

Из-за угла вышел Петруша. Старший Колобов, уже ничего не говоря, только махнул рукой младшему, и тот подошел ближе.

– Вот, Петруша, – сказал, обращаясь к сыну, старший Колобов, – приехал из Москвы вот этот человек. – И он кивнул на Маркела. – Это главный ловец разбойников по всему нашему царству. И он приехал нас с тобой ловить.

– Нет, я приехал не ловить, – сказал Маркел. – А я приехал за правдой. Потому что а кого ловить, если никто не виноват? Ведь так же, Петруша?!

Тот кивнул.

– Вот, хорошо, – сказал Маркел. – Я тебе верю, Петруша. И мне тебя жалко. Ты же вон каких страстей здесь натерпелся! Перед тобой царевича не стало! А вы же с ним, небось, крепко дружили?

Но Петруша молчал и головы не поднимал. Тогда за него сказал его отец:

– Крепко не крепко, как тут скажешь, а каждый день были вместе. И государь Петрушу отличал. И нам за это была честь от государыни. Так или нет?

– Так, – тихо сказал Петруша и, осмелев, даже немного поднял голову.

Маркел молчал и улыбался. Петруша смотрел на него уже почти прямо и его уже почти что не боялся. Тогда Маркел заговорил:

– Я приехал из Москвы, царь-государь послал меня с боярином Василием расспросить вас всех, как было дело. У государя братьев больше нет! Один брат, самый старший, утонул, это очень давно было, второй, старший за ним, Иван Иванович, тоже велел нам долго жить, так получилось, а теперь и третьего не стало. Государь Федор Иванович, как только ему об этом сказали, сразу как дитя расплакался, ох, говорил, беда какая, младший мой любимый братец, на кого ты меня покинул, кто посмел на тебя нож поднять!..

И тут Маркел резко замолчал, а то до этого он говорил все громче и громче. И вот опять стало тихо. Петруша опять опустил голову. Тогда Маркел опять заговорил, теперь уже вполголоса:

– Я знаю, твой родитель говорил, что тебя сегодня уже расспрашивали и ты на том крест поцеловал. Поэтому я тебя о том, о чем ты уже говорил, больше расспрашивать не буду. Да и разве это здесь у нас расспрос? Ты же креста не целуешь и твоих слов никто не записывает, и мы тут только одни, и ты мне говоришь как на духу, и всё, что от тебя услышу, я никому не скажу, вот тебе крест на этом!

И тут Маркел перекрестился. И сразу добавил:

– Вот видишь, теперь я сам себя к кресту подвел. Теперь мы с тобой равные. Даже ты равней меня, потому что ты больше знаешь, и сейчас будешь меня учить, а я, как малый дурень, буду тебя спрашивать. И вот мой первый вопрос, с самого начала: ты где его тогда встретил, уже здесь, внизу, или еще там, на крыльце?

– На крыльце, – сказал Петруша.