Углицкое дело Булыга Сергей
– А что дальше! – продолжал Авласка. – Дальше вернулся, а мне говорят: это все из-за тебя, мы тебе, пес, это припомним, выпрем тебя из губных и в игольщики обратно тоже не возьмем, и подыхай как знаешь! Вот что они мне сказали! А я как утро, так к ним и к ним! Авдотья говорит: иди, в ноги пади Ивану, целуй Ивану сапоги, у Ивана сила, Иван за тебя заступится! Иван – это наш губной староста. Это он меня же и позвал к себе! Иди ко мне служить, Влас, говорил, ты же и в грамоте силен, и в счете, и глаз у тебя какой, и голова какая! Вот что он раньше говорил! А теперь прихожу, а он рожу воротит! Ну, я и начал прикладываться. Потому что жизнь такая стала тяжкая! Ну и вчера тоже приложился, но самую малость, и пришел к ним, и стою, а они на меня и не смотрят. А я все равно стою. А мне спешить некуда. И вдруг приходят эти ваши, и с ними стрельцы, и говорят: кто из вас Ванька Муранов? Кто Никитка Черныш? Кто Юшка Терентьев? Кто – и смотрят на меня. А я говорю: а я Влас Фатеев. Они тогда: а ты нам не нужен, а ты выйди вон. И выгнали меня оттуда. А их всех в подпол заперли.
– А тебя почему нет? – спросил Маркел.
– Так их же за что заперли?! – сказал Авласка. – За то, что Битяговского пограбили. А меня там не было, я тогда был в Москве. Вот и мне от Москвы польза!
И тут Авласка даже засмеялся. А Маркел строго спросил:
– Пограбили? Так ты сказал?!
– Это не я, а это ваши так сказали, что пограбили, – сказал Авласка. – А ничего они не грабили, я же Ивана знаю. А это им… – и тут Авласка осмотрелся, и уже тише продолжил: – это Михайла Нагой им велел. Ножи они искали, вот что. У Битяговского был с собой нож, да не тот. И у Данилы у его не тот. И у других тоже не те. Вот наши и пошли искать тот нож. А народ тогда, Иван рассказывал, совсем осатанел! Народ пошел за ними и с ними же вошел на подворье, и они стали искать, а народ давай грабить! И разграбили конюшню, увели коней, разграбили хоромы, унесли там все, что только могли унести, а что не унесли, то все поломали, подрали, пожгли!
– Чего это народ у вас такой очень какой-то злой! – сказал Маркел. – За что они их так?
– За государя царевича, за что же еще, – сказал Авласка.
– Так разве же это они его убили? – спросил Маркел.
– А кто еще?! – сказал Авласка, опять осмотрелся и опять сказал чуть слышно: – Утром же тогда что было? Михаил с Григорием к нему пришли, а он им говорит: не дам вам больше денег, кто вы такие, чтобы вам давать, и не дал. И собрался уезжать обедать, и уже даже вышел на крыльцо. А братья тогда за ним! Они же к такому не привыкли! Покойный государь как завещал же? Чтобы обоим царевичам, старшему и младшему, всё было поровну. А получилось что? Сперва младшего сослали к нам, и это еще хорошо, что мы народ приветливый, его пригрели, как могли, так тогда эти давай притеснять его дальше: прислали сюда этого, и этот стал распоряжаться, стал считать казну, будто свою, и вот уже сказал: не дам совсем! И не дал. И уже вышел на крыльцо. А братья следом за ним! И грозить: да мы тебя задавим! А он им в ответ, при всех, весь двор это слышал: это еще кто кого первей задавит, это мы первей, и первым задавим вашего гаденыша! Вот как он тогда сказал при всех, сел на коня и уехал. И после за стол сесть не успели, а они его уже убили. Не задавили, это правда, но зато зарезали.
Вот что сказал тогда Авласка и взял свою чару и выпил. Маркел спросил:
– Сам это слышал?
– Сам, – сказал Авласка. – Да и не я один, а все. – И утерся.
Маркел молчал и смотрел на Авласку. Авласка усмехнулся и сказал:
– Возьми еще винца.
– Хватит тебе, – сказал Маркел. – Ты и так много пьешь. Сегодня пьешь, и вчера тоже пил, хоть был постный день.
– Я вчера не пил! – сказал Авласка.
– Нет, пил! – сказал Маркел. – Сам же только что сказал, что когда вчера пришел в губную избу, был уже выпивший. Был?!
Теперь уже Авласка молчал, и уже глаз от стола не поднимал. Эх, с досадой подумал Маркел, сейчас бы взять его в расспрос, он бы сейчас все рассказал. Но не до него сейчас! И с этой мыслью Маркел встал и поворотился к Карпу, за которым он давно уже приглядывал и ждал. А теперь ждать было уже больше некуда, потому что еще немного, подумал Маркел, и Карп совсем упьется, и тогда от него ничего не добьешься, а сейчас он в самый раз! И Маркел оборотился к стойке, и махнул рукой, и оттуда сразу подошли к нему Евлампий, Петр и еще один Петр, Малый, как его там звали, тоже целовальник, и остановились. А Маркел шагнул еще вперед, достал из-за пазухи овчинку, одной рукой поднял ее вверх, а второй указал на Карпа и строго и громко велел:
– Вот этого надо! Берите!
Евлампий и оба Петра подскочили к Карпу, ловко выдернули его из-за стола и поставили перед Маркелом. Карп ничего не понимал, но и не шумел, молчал, а только хлопал глазами. И также его приятели, которые остались за столом, тоже языков не распускали. Да и к тому же там же в кабаке тогда только половина была углицких, а остальные стрельцы, пусть себе даже и хмельные. Вот и была тогда почти что тишина! И в ней Маркел строго сказал:
– В белую его!
И Карпа потащили из так называемой ближней в так называемую дальнюю избу, или, правильнее, белую, куда кого попало не пускали, а только людей именитых, а остальной народ обычно сидел и выпивал в ближней (или, если хотите, черной) избе. Так вот, когда Карпа притащили в белую избу, там только в одном углу сидели трое купцов, которые теперь оборотились на шум и молчали. Маркел им показал рукой, они сразу, но не очень быстро поднялись и так же не спеша ушли. А Малый Петр понес за ними их питье и их закуски. То есть он увел их в ближнюю избу. А Евлампий и Большой Петр подволокли Карпа к стоявшей рядом лавке и посадили его на нее – да так резко, что он даже крякнул. На что Маркел строго сказал:
– Не повредите! – А посмотрел на Карпа и прибавил: – И не стойте над душой! Кто вас здесь держит?!
Евлампий и Петр сразу ушли и еще даже дверь за собой закрыли. Карп сидел боком на лавке, наверное боялся шевелиться, и с опаской посматривал на Маркела. Вид у Карпа был уже почти что трезвый. Маркел осмотрелся, отступил, сел на другую лавку, которая была напротив, и сказал:
– Я из Москвы, я из Разбойного приказа. Я по твою душу нарочно приехал. Понятно?
Карп молча кивнул.
– У тебя что, язык уже вырвали? – строго спросил Маркел.
– Нет, – сказал Карп.
– Вот и славно! – продолжал уже веселым голосом Маркел. – А теперь мы будем вот как: я буду спрашивать, а ты будешь отвечать.
– Я уже отвечал, – сказал Карп.
– Нет, – опять строго сказал Маркел. – Ты не ответил. У тебя спросили, куда девался тот нож, а ты сказал, что не знаешь. А знаешь!
Карп молчал. И было видно, что его теперь хоть веревкой надвое перетирай, а он ничего не скажет. И Маркел не стал об этом спрашивать, а вместо этого спросил:
– Нож был вот такой? – и показал, какой.
Карп утвердительно кивнул.
– Черен огнем горел? Весь в самоцветах, да?
И Карп кивнул, что в самоцветах. Маркел засмеялся и сказал:
– Ты что, и в самом деле боишься язык показать? А ты не бойся! Я же знаю, что не ты взял нож. Нет на тебе этого греха, я знаю. А на ком он есть, тому не сладко. – Карп молчал. Тогда Маркел продолжил тихим голосом: – Когда государь Иван Васильевич преставился, я у него тогда был в рындах. И тогда было вот как: вот тут я стою, а вот тут он. А вот тут Сеня, мой верный товарищ, тоже рында. А государь, наш господин, он в окошко смотрит на Москву и на все царство сразу. И вдруг вот так взялся за сердце, вот так рукой по груди стал скрести, и пуговка оторвалась, упала на пол, покатилась и закатилась под сундук. А пуговка золотая конечно! И Сеня смотрит на сундук, под который она закатилась, а я смотрю на Сеню. А государь стоит столбом и никуда уже не смотрит! А после зашатался и упал бы, когда бы мы его не подхватили! И сразу в крик, и сразу звать бояр, митрополита, все они прибежали, снуют… А государь Иван Васильевич уже преставился у нас прямо на руках. После много времени прошло, похоронили государя, помянули, прошло еще, может, недели две и опять мы стоим, я и Сеня, а уже государя нет, а Сеня, вижу, так и смотрит, так и смотрит под сундук, куда тогда та золотая пуговка укатилась. Я не утерпел и говорю: что, Сеня, вспомнил про ту пуговку, хочешь ее подобрать незаметно, понести в кабак и там пропить? Так это грех великий, Господь тебе такого не простит, а поразит на месте! И только я так сказал, мой Сеня вдруг как зашатается, а после как шарах как сноп об землю! Об ковер, конечно! И так на месте и помер. И уже когда только помер, тогда у него кулак разжался и из него выкатилась та золотая пуговка. Это он, как я после думал и вспомнил, когда все вокруг забегали, когда государя не стало, незаметно наклонился к сундуку и подобрал ту пуговку. А после Господь и его подобрал! – сказал уже громче Маркел и тут же грозно спросил: – Кто взял нож?
– Давыдка! – сказал Карп. – Давыдка Жареный! – И тут же истово перекрестился и добавил: – Прости, Господи, раба твоего Давыда, не ведал он, что творил!
– А что, – спросил Маркел уже без спешки, – Давыдку уже что, того?
– Того! – быстро сказал Карп. – Того!
– Кто?
– Не знаю! Вот истинный крест! – И Карп перекрестился.
– Как это было, расскажи, – сказал Маркел совсем обычным голосом и только на дверь покосился. Дверь была плотно закрыта.
Карп покривился, помялся и начал рассказывать:
– Толкотня тогда была, боярин, крики, набат. А государыня его держала, его от нее отнимали, а она не отдавала. Отнимал ее дядя Андрей. А она кричала немо! Родную же кровинушку зарезали! А про нож никто не вспоминал, он на траве лежал. И я бы его не заметил, но у него жало как огнем горело! И черен весь в самоцветах, и они тоже как огни. А я подумал: как змеиные глаза! И как я в них посмотрел, так и не мог оторваться! Колдовство это, боярин, было, вот что! Не бывает таких самоцветов! Я ли, что, самоцветов не видел? Да государыня у нас всегда вся в самоцветах, она их ох как любит, и покойный государь их ей горстями даривал! А тут, вижу, они в траве лежат. А после вижу Давыдку: он наклоняется – и цап за нож, и в сторону, и нож за пазуху, и за Якима Зайцева, а там Яким Зайцев стоял, и я еще хотел крикнуть ему: Давыдка, что ты делаешь, это же какой грех смертный! Но тут как раз закричали другие, что где Мишка Битяговский, дайте Мишку, будем Мишку рвать – и потянули меня к Мишке. И затянули. И так еще полдня прошло. А после, когда все уже затихло как-никак, я тоже сюда пришел, а народу здесь тогда было просто туча, ну, после такого как не выпить, руки же дрожат, и вдруг думаю, вдруг только вспомнил: а где Давыдка? А мне говорят: а он пошел на берег. Тут же у нас рядом берег, и когда нас отсюда уже гонят, когда уже надо закрывать, мы тогда идем на берег. А тут я пошел раньше, прихожу и за кустами вижу: лежит мой Дывыдка, уже насмерть зарезанный, вот сюда, в грудь, весь в крови, а ножа нигде не видно, вот как!
И тут Карп замолчал и стал медленно моргать. Маркел спросил:
– А дальше что?
– А ничего, – сказал Карп. – Я прибежал сюда, стал говорить, что там лежит Давыд убитый, они пошли со мной, а там уже нет никого. И так он пропал, этот Давыд.
– А кто он был такой? – спросил Маркел.
– Раньше был добрый мастер, – сказал Карп. – А после спился.
– И что, – спросил Маркел, – так и не нашли его? Не всплыл?
– А кто будет его искать, – сказал Карп. – Никого у него не осталось, всех пропил. А ножик был славный! И из-за него его зарезали.
– А как он на берег попал? – спросил Маркел. – Сначала здесь сидел, а после пошел туда? Так?
– Так.
– А с кем пошел? Или один?
– Сказали, что один, – подумав, сказал Карп.
– Кто это сказал? – быстро спросил Маркел. – Кто видел?
Карп еще подумал и сказал:
– Игнаха Гвоздь. Как будто бы. Но Игнахи здесь сегодня нет. А завтра будет точно! Чтобы его два дня подряд здесь не было, такого еще не бывало.
– Ладно, – сказал Маркел. – Тогда завтра его и проверим. А пока тебя! Вставай! – велел Маркел и сам встал первым. – Поведешь на берег, на то место!
Карп медленно встал с лавки и так же медленно пошел к двери. Маркел пошел за ним. Когда они вернулись в черную избу, там все сразу замолчали и стали на них смотреть. А они прошли мимо и через входную дверь вышли наружу. И вот что еще: когда они там проходили, Маркел успел заметить, что Авласка сидит белый-белый и весь прямо трясется от страха. Ну еще бы, подумал Маркел дальше, идя следом за Карпом к воротам, теперь же опять будут говорить, что Авласка спутался с московскими, все же видели, как он с Маркелом выпивал и разговаривал, так что надо будет как-то за Авласку заступиться! И поэтому, когда они выходили из ворот, Маркел сказал Григорию, который им открывал:
– Скажешь Авласу Фатееву, чтобы он сегодня домой не ходил, а сперва пришел ко мне, а это на внутренний царевичев двор, а там пусть меня спросит. Запомнил?
Григорий сказал, что запомнит, и Карп с Маркелом пошли дальше. Карп шел впереди, Маркел за ним. Да там идти было просто, потому что там была хорошо протоптанная тропка вдоль кабацкого забора все время налево, а после с бугра резко вниз по лопухам и кустам, к самой реке, то есть Волге. Место было нежилое, дикое, они спускались уже медленно, потому что было уже сильно круто.
– Чего его сюда несло? – спросил Маркел.
– Такон здесь жил, – сказал Карп, не оглядываясь. – Как потеплело, так и перешел сюда. А до этого жил у вдовы Варфоломеевны, за ямой. А здесь не яма, здесь простор!
Тут Карп даже остановился и начал осматриваться. Место там было и впрямь красивое, просторное, видно было очень далеко и по реке, и так же за рекой.
– Эх! – сказал Карп и пошел дальше. Маркел пошел за ним. Идти вниз оставалось немного, и Карп опять заговорил: – Я думал, он к себе пошел. У него там дальше лежанка. А он, вдруг вижу, прямо здесь! – И Карп указал перед собой.
А они тогда уже сошли к самой воде, и тропка повернула дальше вдоль самого берега, а тут впереди был желтенький песчаный выступ, и ничего на нем не было – ни камней, ни коряг, ничего.
– Вот здесь он лежал, – сказал Карп и показал на песок.
Они оба сошли на тот песок, Маркел остановился посреди него и начал осматриваться. Снизу вид был не такой красивый, видно было только немного противоположного берега, то есть только крыши так называемой Тетериной слободы, да реку слева и справа. И много песка на этом берегу, и это тоже с обеих сторон. Да тут, сердито подумал Маркел, можно не один нож закопать, а тысячу, и никогда не найдешь. А человека, подумал он дальше, и закапывать не надо, а тем же ножом вспорол брюхо, спихнул в воду – и никогда не всплывет. Вот что он тогда в сердцах подумал! Но вслух ничего такого не сказал, а повернулся к Карпу, посмотрел ему прямо в глаза и спросил:
– Пришли, а его нет уже, так было?
– Так, – сказал Карп. – И мы тут тогда всё излазили. Все кусты кругом обшарили. И в воде тоже шарили, а нет нигде.
– А хорошо ли вы тогда искали? – спросил Маркел.
– Га! Еще как! – сказал Карп. – Я же им сказал, что у него мое колечко за щекой, найдем – сразу несем Евлампию. Ну, и они старались!
– А, ну тогда да, – сказал Маркел и еще раз осмотрелся, но это уже только для виду, потому что было уже ясно, что здесь ничего не найти. Но Маркел еще все же спросил: – А к нему на лежанку ходили?
– Аж два раза! – сказал Карп.
И туда тоже нечего ходить, подумал Маркел и посмотрел на реку, а после на небо и дальше подумал уже про то, что слишком долго он здесь завозился, другие дела уже ждут, и спросил, где Карп живет. Карп сказал, что от Никольской башни прямо по Сарайской улице, справа до второго поворота. Ага, сказал Маркел, запомним, и когда надо найдем, а пока пошли, сказал.
И они пошли обратно вверх. Маркел шел и думал, Карп тоже помалкивал. Когда они опять дошли до кабацких ворот (а дальше впереди уже опять стал виден кремль), они остановились. Карп смотрел на Маркела и ждал, что тот ему скажет. А Маркел еще немного помолчал, после сказал:
– Дела у меня важные. И их у меня много. Но мы тебе из-под земли найдем, если что! Где ты живешь, я знаю. А ты ничего не знаешь, понял?! Чтобы молчал, как те рыбы, которые Давыдку съели! Понял?
Карп кивнул, что понял. Маркел усмехнулся и сказал:
– Иди, иди, догуливай, – и при этом кивнул на ворота. И тут вдруг вспомнил и спросил: – А как это у Евлампия такое славное винишко получается? Чем он его чистит? Я спросил, а он сказал: тайна!
– Да какая это тайна, – сказал Карп. – Это ему ее Андрюшка чистит.
– Какой Андрюшка? – спросил Маркел.
– Андрюшка-травник, – сказал Карп. – С Конюшенной слободы.
– С Конюшенной? – спросил Маркел. – А там где?
– А прямо напротив Фроловских ворот, первый дом с краю, – сказал Карп. – Второй – братья Григорьевы, а первый – он, Андрюшка-травник, сын Мочалов.
– Ага, ага, – сказал Маркел. – Ну, смотри, сильно не гуляй! – И усмехнулся, развернулся и пошел обратно в город. А Карп пошел в кабак.
13
Время тогда было послеобеденное, тихое. Маркел опять шел по площади в сторону моста к Никольской проездной башне и думал о том, что ему надо обязательно проверить этого Андрюшку-травника. Но сперва нужно, думал Маркел дальше, о нем еще что-нибудь выспросить. Или, может, еще дальше подумал Маркел, раньше всего нужно опять сходить к святому Николе и послушать, что он теперь скажет. Подумав так, Маркел остановился и посмотрел на церковь (церквушку) Николы Подстенного, а после уже даже повернулся, чтобы к ней идти, но тут его окликнули. Маркел обернулся и увидел, что его зовет стрелец, который стоит на мосту через ров. Маркел опять развернулся и пошел к стрельцу. Когда он подошел к нему, стрелец сказал:
– Тебя боярин Михаил Нагой велел искать, тебя давно ищут. А ты где был?
– Служба у меня такая – быть по всяким разным местам, – уклончиво сказал Маркел, после чего спросил: – Что ему от меня нужно?
– Допросить тебя хотел, – сказал стрелец.
– Он меня? – удивился Маркел.
– А что, ты его, что ли? – дерзко спросил стрелец. И также дерзко прибавил: – Иди скорей! Боярин долго ждать не любит! Где его хоромы знаешь?
Маркел сказал, что знает, и пошел мимо стрельца на мост, а там прошел через башню, а там мимо запертой губной избы налево и разных служб направо, прошел еще, и там же, с правой руки, подошел к палатам боярина Михаила Нагого. Палаты были деревянные, но все равно очень видные, с высоким каменным крыльцом, на крыльце стояли сторожа, все как один широкоплечие, щекастые, с серебряными бердышами на плечах. Всего их было шестеро. У князя Семена в Москве и то только четверо, не удержавшись, подумал Маркел. Ну да князь Семен не царевичев дядя, подумал Маркел дальше, подошел к крыльцу, снял шапку и назвался. Один из сторожей сказал, что проходи. Маркел мимо них поднялся на крыльцо и вошел в нижние сени. Там на лавке у стены сидел еще один сторож, он встал и сказал сердитым голосом, что где это кого черти носят, после чего велел идти за ним, и Маркел пошел за ним наверх.
Там были еще одни сени, но уже светлые и чистые, и на полу был постелен ковер, и тамошние сторожа сидели на мягкой лавке и при виде Маркела не встали, а только один из них спросил, что это ли и есть тот самый Косой. Маркел Косой, сказал Маркел, нажимая на слово «Маркел». На что тот говоривший сторож только пожал плечами, а после велел подождать, а своему товарищу велел сходить узнать, желают ли видеть. И тот как ушел, так после долго его не было обратно, первый сторож сидел себе на мягкой лавке да позевывал, а Маркел стоял как столб в дверях и ждал, что будет дальше. После и первый сторож встал и ушел вслед за вторым, а Маркел остался стоять в том же месте. В другой раз он только бы обрадовался такому случаю, когда можно без всякой помехи вспомнить всё, что за день виделось, и обдумать это со всех сторон, и не по одному даже разу.
А тут ничего не думалось! Думалось только одно: что если бы Маркел тогда пошел не сюда, а к Николе, Никола бы его уже надоумил идти к тому Андрюшке, потому что от Андрюшки, чуялось Маркелу, ниточка быстро потянется дальше и вытянется к самому ножу. А тут он только понапрасну время тратит. И так Маркел думал еще немало времени примерно об одном и том же, когда наконец открылась дверь, вышел первый сторож и сказал идти за ним.
На этот раз, через еще одни, уже очень богато убранные сени Маркел вошел в уже совсем богатую светлицу (у князя Семена такой тоже не было), где на широкой мягкой лавке сидел боярин Михаил Нагой, одетый по-домашнему в красный татарский шелковый халат. А возле окна стоял, одетый тоже просто, Михаилов брат Григорий. Маркел им поклонился, то есть вначале одному, потом второму, а уже только после поклонился образам. Григорий на это только кашлянул в кулак, а Михаил строго свел брови и сказал:
– Слыхали мы про тебя всякое. А ну посмотри в глаза!
Маркел посмотрел.
– Косой! – громко сказал Михаил. – Ну да ладно. Сейчас выпрямим! – После чего еще строже спросил: – Тебя кто сюда послал?
– Государь Феодор Иоаннович, – сказал Маркел. – Брат вашего почившего племянника Димитрия.
– Сам знаю, кто такой Феодор! – в сердцах сказал Михаил. Но не удержался и спросил: – Так сам и послал, что ли? Вот сам так тебе говорил, как я тебе сейчас?!
– Конечно нет, – сказал Маркел. – Кто я ему такой? Червь ползучий. А это он призвал к себе моего господина, князя Семена Лобанова, из славных князей Ростовских, и сказал ему: Семёнка, а ну-ка дай мне для наиважной службы своего самого наилучшего раба, как его зовут, забыл. Князь Семен сказал: его зовут Маркелом. Царь тогда сказал: давай Маркела. Князь Семен дал, и я поехал.
– Хе! – сказал боярин Михаил и посмотрел на своего брата, который тоже усмехнулся, а после опять оборотился к Маркелу и сказал: – А чем ты такой наилучший?
– Мне что ни велят, все сделаю. Я на аршин под землю вижу. – Боярин Михаил открыл рот, чтобы сказать, но Маркел сказал быстрее: – Это так только говорится, конечно, а на самом деле я просто везучий, то есть за что возьмусь, все вывезу. Так же и с этим делом будет: я злодея выищу.
– Какого злодея? – спросил боярин Михаил. Маркел молчал. – Ведь же, – продолжал боярин Михаил, – боярин Василий говорит, что никакого злодейства тут не было, а что это Митя сам упал на нож и закололся. Или это ты, – сказал он уже громче, – меня за злодея держишь, потому что будто это я велел людям убить Мишку Битяговского?! Так?!
– Нет! – сказал Маркел. – Так я не говорил. И боярин Василий тоже не так говорит. Да он и не будет спешить говорить. А он сперва все наверняка вызнает, а уже только после скажет.
– Скажет! – сердито сказал боярин Михаил. – Да он все скажет, что ему прикажут. Знаем мы его! А вот тебя пока не знаем! – сказал он дальше и замолчал и стал и вправду очень пристально рассматривать Маркела.
Маркел смотрел ему в глаза. Боярин Михаил опять сердито хмыкнул и посмотрел на боярина Григория. Боярин Григорий сказал:
– Вы там в своей Москве сидите и ничего не знаете. А мы здесь все видим и слышим. Знаешь, что нам этот паршивый дьяк сказал, когда мы с ним в последний раз виделись?!
– Знаю, – сказал Маркел. – Он сказал, что покойный государь царевич покойному государю царю Ивану Васильевичу никакой не законный наследник, а что он гаденыш и что он его задушит.
Братья молча между собой переглянулись, а после Михаил тихо спросил:
– А ты откуда это знаешь?
– Так же все это тогда слышали, – сказал Маркел. – На всю же площадь было сказано.
– Ну, сказано! – сказал Григорий. – Зато теперь все молчат. Потому что знают, что боярин Борис Федорович длинных языков ой как не любит! А зато у самого его ого какие руки длинные! Он, из московского кремля не выходя, может здесь любому язык вырвать! Так это или не так?
– Так, – сказал Маркел.
– Вот так-то! – прибавил боярин Григорий и посмотрел на боярина Михаила.
А тот еще посмотрел на Маркела и сказал очень сердито:
– Запутал нас Борис проклятый! Околдовал как будто бы! Ведь я же за племянника родного заступался! А теперь хоть ты иди и сам клади голову на плаху. Вот как Борис все ловко вывернул!
– Как вывернул? – спросил Маркел.
– А очень просто! – вскричал уже совсем в сердцах боярин Михаил. – Люди здесь, пока вас не было, были одни. А вы приехали – они стали другими. И стали совсем другое говорить и делать. И если это не колдовство, тогда что это?!
– Оробел народ, – сказал Маркел.
– Осатанел, – сказал боярин Михаил. – Этот свинья говорит, что я тогда был пьян, как земля. А когда бы я успел напиться? Мы же тогда только сели за стол, а уже слышим: набат! Так, Григорий?
– Так, – сказал боярин Григорий.
– Набат! – еще раз повторил боярин Михаил. – И как пошел частить, и как пошел! Я кинулся к окну, смотрю, а ничего не видно! Но я все равно сразу почуял: нет, не то, не пожар это! И в сердце кольнуло: это Митя, думаю. Вот как сразу только про него подумал. И за саблю, за шапку – и в дверь! Прибегаю, а там уже народу, просто не пробиться! Я тогда стал кричать: зарублю! И они расступились, и я подбегаю, и вижу: дядя Андрей стоит и держит Митю, а Марью боярыни держат. И Митя уже не живой, я это сразу вижу. Я кричу: кто это сделал, убью! А мне кричат: это Битяговские, их шайка.
– Кто кричал? – спросил Маркел.
– Не перебивай! – грозно сказал боярин. – Черт его знает кто, они все на одну рожу! Ага, Битяговские, думаю, а самому кровь в голову так шухнула, что аж темно в глазах. А сабля у меня в руке! И я кричу: где они?! И на толпу! А толпа в стороны. Я одного хватаю, а он вырываться, я второго, а он тоже, но я его уже не выпустил, кричу: где Битяговские?! Тогда сбоку стали кричать: они к стене побежали! А другие – что они за церковь, то есть черт знает что кричат. Тогда я: закрыть ворота! И они побежали закрывать. А я…
И тут он сбился, замолчал, потому что начал задыхаться, потому что до этого много кричал. И тут Маркел быстро спросил:
– Какие ворота закрыли, передние?
– Да, – сказал боярин Михаил, – передние. А что?
– А Фроловские как? – спросил Маркел.
Боярин Михаил открыл рот, задумался, после весь аж почернел и очень в сердцах сказал:
– Эх, мать честная! Про Фроловские я забыл. Вот куда они, скоты, сбежали! А ты голова, голова, – дальше сказал боярин Михаил уже не так сердито. После опять сказал: – Фроловские! Вот что тогда было!
– Что? – спросил Маркел.
– Да не могли мы их нигде найти, вот что! – опять очень в сердцах сказал боярин Михаил. – Избегали весь двор, а их нет нигде, вот что! А они, оказывается, вон куда сбежали, через Фроловские. Головастый ты, как тебя звать, забыл, но головастый!
И боярин Михаил опять задумался. Маркел осторожно спросил:
– А что дальше?
– А дальше этот пес приехал, – сказал боярин Михаил. – И ему открыли. И он вошел. Под горячую руку! Ну, и… – боярин Михаил поморщился. – Ну, и не удержался народ, порвал его в клочья.
– Вот так сразу порвал? – спросил Маркел.
– Нет, зачем сразу! – грозно сказал боярин Михаил. – Он сперва еще сказал: что, Мишка… Это он мне «Мишка», будто он меня крестил!.. Что, Мишка, бунтуем? и опять бельмы залил? в Москву неймется? так я тебя в Москву отправлю в железных оковах, будешь знать, как бунтовать! А я ему: свинья, опомнись, чего ты мелешь, какой бунт, Митю зарезали, вот что! А он: это вы его нарочно зарезали, чтобы мне досадить. Вот что он мне тогда сказал! Так кто был пьян тогда: я или он? Ну, я и сказал тогда…
Но что он тогда сказал, Маркел так и не услышал, потому что боярин Григорий сказал первее:
– Миша!
И боярин Михаил опомнился и промолчал, зорко, грозно глянул на Маркела, а после сказал:
– И я сказал: ох, дьяк, с огнем играешь, ох, на уголья дуешь, дьяк, ох, как бы… А он тут давай кричать, что бунт бунтуете, собачьи дети, кто вас сюда звал, разойдитесь, пока с вас шкуру не спустил! И саблю выхватил. Ну а народ: ага! И на него! И разве тут уже кого остановишь?! Ну и стали его рвать. И как мы с Гришей и с дядей Андреем, а он тут же рядом был, как мы на них ни кричали, они не унялись, покуда до конца его не кончили. Нет, даже еще не кончили, а уже к нам туда бегут в ворота и кричат, что младший Битяговский и его приятели заперлись в дьячей избе и что айда теперь на них! И они все туда сразу. И там взяли Данилку Битяговского и Никитку Качалова и с ними еще Третьякова Данилку, это тоже был их человек, и еще двоих кого-то, по именам не помню, и только Оськи Волохова нет нигде! А резал Оська! И вдруг бегут, кричат: Оська забежал в Спас и там схоронился, бегите к Спасу! Прибежали. А что дальше? Потому что как из Спаса выведешь, это же святое место! И тогда отец Степан пособил, он же там служит, вошел туда и вывел Осипа, и Осипа тоже порешили. Осипа особенно решили, Осип же был главный, Осип же резал.
– А кто это видел, что он? – спросил Маркел.
– Как кто! – сказал боярин Михаил. – Все видели. Ну, – спохватился, – не все, конечно, но все же слышали, как Осип кричал, что не убивайте, православные, винюсь… А видел Максимка Кузнецов, и ему это по службе положено, Максимка был тогда на колокольне Спасовской, и оттуда видел, как они подошли и как Никитка взял Митю за ворот, а Осип ножом ударил. И Максимка ударил в набат. И мы все сбежались, и Максимка об этом и тогда кричал, и нам после рассказывал, поэтому все это знают.
– А здесь его сейчас боярин Василий спрашивал? – спросил Маркел.
– Я этого не знаю, – сказал боярин Михаил даже с некоторою неприязнью. – Мне до этого нет дела. Это Васильево дело, это Василию поручено.
– Ага, ага, – сказал Маркел. После спросил: – А что было раньше: Максимка ударил в набат или Петруша в голос закричал?
– Я этого тоже не знаю, – сказал, уже в сердцах, боярин Михаил. – Я тогда здесь был, у себя. Я на колокольне не стоял!
– Ага, ага, – опять сказал Маркел. После сказал: – А другие еще говорят, что государь царевич сам зарезался.
– Другие пусть что хотят говорят, – сказал боярин Михаил, – им после за это ответ держать. А я говорю как было.
– А еще, – сказал Маркел, – говорят, что у царевича была падучая. Была?
– Раньше не было! – сказал боярин Михаил очень сердито. – Ведь не было, Гриша?
– Не было, – твердо сказал боярин Григорий. – Покуда эти скоты не приехали, не было. А приехали и навели. Испортили Митю, вот что!
– Испортили, испортили! – еще грозней сказал боярин Михаил. – Как Маша убивалась, как слезы лила! И чем только мы его не лечили, каких только шептух не водили!
– И шептунов! – сказал боярин Григорий.
– И шептунов, – сказал боярин Михаил. А как же! А дитя сохнет и сохнет.
– А что за нож у него был? – спросил Маркел.
– Нож? – переспросил боярин Михаил. – Какой нож?
– А которым он тогда зарезался, – сказал Маркел. И тут же быстро добавил: – Или каким его зарезали.
– А! – грозно воскликнул боярин Михаил. – И ты туда же, пес! Не знаю я никакого ножа! Пошел вон!
– Миша, Миша! – воскликнул боярин Григорий и сделал знак Маркелу, чтобы тот не уходил. – Миша, чего ты кричишь?! Человек по делу спрашивает, у человека такая служба. – И продолжал, уже оборотившись к Маркелу: – Был, говорят, нож. В траве лежал. Очень красивый, просто загляденье. Я у Маши спрашивал, у государыни Марии Федоровны: Маша, что это за нож был такой? А она говорит: я не знаю, никакого такого ножа я у Мити не видала. А нож там был! А после пропал. Унесли его их люди, там же их людей было немало, и унесли они его обратно к себе на подворье и спрятали. И я тогда велел Ваньке Муранову: идите и найдите его там хоть бы и из-под земли. И они пошли и всё подворье разграбили, а принесли палицу, самопал, ножны от сабли и два ножа не тех. Я говорю: а где тот?!
– А ты, боярин, его видел? – спросил Маркел.
– Видел как будто бы, – сказал боярин Григорий. – Да не до ножа мне тогда было. А после, когда он пропал и эти принесли не те ножи, я говорю: ищите, дурни, вот такой нож: черен весь в самоцветах, а лезвие огнем горит, вот как на мой похожий. А у меня был нож, отцов подарок, а тут я его этим дал и говорю, что это вам для примера, идите и ищите еще раз. Только они обратно к Битяговским уже не пошли! А пошли на торг, купили курицу, зарезали ее моим ножом, нож стал весь в крови, и они отнесли его в ров и вложили старому Битяговскому в правую руку. Будто это он моим ножом Митю убил. Ну не уроды ли?!
– А дальше что? – спросил Маркел.
– А дальше вы приехали, – в сердцах сказал боярин Григорий. – Ну, еще не вы, а ваши первые стрельцы. И что, было мне при них уже лезть в ров или кого в ров посылать, чтобы после Бориска Татарин на всю Москву орал, что мы тут все совсем ума лишились?! Ну уж нет! Правда и так наверх выйдет. Ведь выйдет же?
– Выйдет, – сказал Маркел не очень уверенным голосом.
– Вот то-то же, – сказал боярин Григорий тоже так же. После еще сказал: – Ладно, время уже позднее, пора нам за стол садиться. А ты иди пока! – и ласково махнул рукой.
Маркел поклонился братьям, после поклонился образам и вышел.
14
Маркел сошел с крыльца, прошел еще немного и остановился. Почти прямо напротив него стоял тамошний Спасский собор, в котором, как только что рассказывал боярин Михаил, прятался Осип Волохов, думал, что он там спасется. А поп Степан пришел за ним и вывел его к людям, и люди с ним посчитались. Если, конечно, было за что с ним считаться, тут же подумал Маркел и посмотрел направо, на передние ворота, которые вели на внутренний царевичев двор, и там, на том дворе, царевича убили. От ворот до собора было не очень далеко, саженей с полсотни, это пробежать недолго, подумал Маркел. Но, тут же подумал он дальше, если передние ворота были тогда уже закрыты, то Осип должен был бежать из-под той яблоньки сперва к Фроловским воротам, а там по мосту через так называемый Каменный ручей на так называемую Конюшенную слободу, а оттуда давать здоровенный крюк по посадам и опять забегать в кремль, но уже через Никольские ворота, и прятаться в Спасе, вот как! Подумав так и еще это представив, Маркел сдвинул шапку, почесал затылок и подумал, что далековато что-то получается и трудно в такое поверить. После чего поправил шапку и посмотрел на Спасовскую колокольню, снизу до самого верху, и еще сильней задумался. А после посмотрел на сам собор. Там входная дверь была открыта и было видно и слышно, что там идет вечерняя служба. Маркел перекрестился и пошел к собору.
Возле собора, на приступочке, сидел еще нестарый человек, который, завидев подходившего к нему Маркела, встал. Маркел, остановившись перед ним, спросил:
– Это ты Максимка Кузнецов?
– Нет, – робко сказал тот человек. – Я Венька Баженов, а Максимка завтра заступает.
– А где он сейчас? – спросил Маркел.
– Спит дома, что еще, – ответил Венька.
– Ага, – сказал Маркел, – ага. После велел: – Сведи меня на каланчу.
– Э! – сказал Венька испуганно. – Я не могу. Мне надо здесь присматривать. Ты сам иди, чего тебе.
И в самом деле, подумал Маркел, и пошел, открыл калитку, зашел за оградку и только тогда увидел, что возле лестницы на колокольню стоят два стрельца. Маркел им сказал:
– Здорово живем, ребятки. Мне надо наверх. – И показал овчинку.
Стрельцы расступились. Маркел стал подниматься по лестнице. Лестница была крутая, тесная, а сама колокольня высокая, саженей в двадцать, не меньше, так что Маркел запыхался, покуда на нее взобрался.
Зато смотреть оттуда сверху вниз было очень способно: Маркел видел и Авласкино, и Битяговское подворье, и кабак, и заволжскую Тетерину слободу, и уже с этой стороны Конюшенную, а за ней дальше, уже даже за городским валом, Янову, и еще много чего другого. А вот зато сам внутренний царевичев двор был виден плохо, потому что с ближней стороны половину его закрывали каменные так называемые Тронные палаты царевичева дворца, а дальше самый дальний угол был не виден из-за старой Константиновской церкви. Так же и другие разные постройки тоже лучше не стояли бы, думал о них Маркел, внимательно рассматривая внутренний царевичев двор. Хорошо еще, думал он дальше, что хоть то самое место, где та великая беда случилось, было видно хорошо. Так что вполне такое могло быть, что Максимка Кузнецов отсюда, сверху, видел, что же там тогда сотворилось. И завтра его надо будет привести к кресту, а после при всех спросить, с жаром подумал Маркел, и опять стал смотреть сверху вниз на тот угол двора, где ровно неделю тому назад, даже уже больше, еще в полдень, государь царевич Димитрий Иванович пришел туда живым и невредимым, а обратно его унесли неживым. Так что же там тогда случилось в самом деле?! Вот о чем тогда думал Маркел, и стоял, и смотрел еще и еще. А после стал смотреть и по другим сторонам, особенно на пролазные Фроловские ворота, которые оттуда, сверху, тоже ыли видны очень хорошо, и через них сновал народ по мосту через ручей туда, где на самом берегу реки, то есть Волги, стояли одна за другой три, пять, семь царских конюшен. А перед конюшнями стояла слобода, где, вспомнил Маркел, в первом доме с краю живет некто Андрюшка Мочалов, который умеет славно чистить хлебное вино. И кому, как не ему, тут же подумал Маркел, держать тайную корчму?! Вот кого сейчас бы стоило проверить, подумал Маркел дальше, поправляя шапку и поворачиваясь к лестнице.
И с этой мыслью он быстро спустился вниз, так же быстро миновал стрельцов и через открытые передние ворота прошел дальше, к таким же открытым Фроловским, а через них взошел на мост через сказанный Каменный ручей, перешел через него и оказался в тоже уже неоднократно сказанной Конюшенной слободе. Там сразу начиналась улица. Маркел решил брать налево, потому что он же шел по нечистому делу, и там, по левую руку, в первом же подворье, подошел к высоченным воротам и постучал в них в колотушку. Никто не шел открывать и даже голоса не подавал. Тогда Маркел еще раз постучал. А после еще раз. И еще. Тогда с противной, правой, стороны открылись ворота, из них вышел человек и спросил, кому кого нужно. Маркел сказал, что Андрюшку. Э, сказал тот человек насмешливо, его уже который день ищут, а его нет. И нечего, прибавил этот человек уже сердито, здесь шуметь. Винюсь, сказал Маркел, и даже взялся за шапку, но снимать ее все же не стал, а развернулся и пошел обратно. Брешет этот человек, думал Маркел, усмехаясь, никуда Андрюшка не сбегал, иначе где бы это Авласка вчера выпил, как не здесь, а если люди брешут, то это не зря, то, значит, здесь надо искать – и непременно что-нибудь найдешь, и даже не только тайную корчму! Вот о чем тогда думал Маркел, опять поднимаясь на мост через опять сказанный ручей. А проходя обратно через тоже уже сказанные Фроловские ворота, Маркел уже совсем в сердцах подумал о том, что день уже совсем кончается, солнце садится, а он за все это время ничего не ел, только в обед горелого вина на три пальца отведал, когда был в кабаке, а псы-бояре хоть бы коркой хлеба его угостили, так нет же! То есть вот с какими мыслями Маркел тогда вошел к себе, то есть в ту бывшую холопскую.
Но, правда, и там никто не собирался его потчевать, потому что там давно уже перекусили и им даже стол уже прибрали, и теперь они на нем играли в зернь на запись. Играли Яков, Илья, Иван, Варлам и Овсей, а Парамон уже лежал у себя и, может, уже даже спал. А Вылузгина не было совсем. Ну да Вылузгин, подумал Маркел, садясь на свою лавку, и так слишком часто сюда заворачивал, слишком много здешним местам чести. Подумав так, Маркел посмотрел на подьячих, которые продолжали играть в зернь и при этом еще делали вид, будто они так увлеклись, что даже не заметили его прихода. Значит, им хвалиться совсем нечем, подумал Маркел дальше, ничего они сегодня интересного не вызнали, а ножа тем более не отыскали, хоть вчера и хвалились. Маркел спросил:
– Вы что, уже поели?
– Давно, – сказал Яков, закладывая кости в кожаный стаканчик. – А ты где так долго был? – сказал он дальше не поворачивая головы и бросил кости. Кости упали чиквой, то есть по два зерна на каждой. Яков поморщился. Маркел молчал. Яков передал стаканчик Овсею и, повернувшись к Маркелу, сказал: – Сходи на поварню, там возьми, пока там еще не закрылись.
– А ко мне никто не приходил? Никто меня не спрашивал? – спросил Маркел.
– Ефрем с клещами приходил, – сказал вперед Якова Илья, и за столом недобро засмеялись.
– Цыть, ироды! – прикрикнул на них Яков и только уже после ответил: – Нет, никого не было. А кого ты ждал?
– Да никого как будто бы, – сказал Маркел, встал и сказал, что надо и в самом деле сходить на поварню, и вышел в дверь. А там спросил у сторожа, куда надо идти, и пошел туда, куда сказал сторож.
Дальше Маркел шел и думал, что Авласка не пришел к нему, хоть он ему и наказывал. Не то чтобы Авласка был ему нужен, думал еще дальше Маркел, а просто, думал, как бы это ему, то есть Авласке, местные не накостыляли по шеям за то, что он опять снюхался с московскими. А то и вообще как бы они его не закололи бы насмерть для пущей для других острастки. Вот о чем он тогда думал, пока шел на поварню.
А на поварне уже почти никого не было, был только кухарь и его жена, толстая злобная баба, которая с очень большой неохотой, и то только когда кухарь на нее уже прикрикнул, поднесла Маркелу стылых щей и хлеба два ломтя и квасу. Маркел поискал ложкой в миске, но мяса не нашел и рассердился. Ел и думал: как в тюрьме. Кухарь ушел куда-то по своим делам, а его жена не уходила, стояла, сложив руки на груди, и смотрела прямо на Маркела, наверное, хотела его сглазить, то есть чтобы он хотя бы поперхнулся, а еще лучше подавился бы. Маркел терпел это, терпел, а после перестал терпеть, посмотрел на эту бабу и сказал:
– Чего так на меня смотришь? Хочешь чего сказать? Или назвать кого? Или сама повиниться?!
– Чего? – переспросила нараспев эта баба очень сердитым голосом.
– Повиниться, говорю, желаешь? – строго спросил Маркел, облизывая ложку. – Ты Битяговского убила, а?! Кочергой по голове! Ты, говорю?!
– Ирод! – сказал баба очень гневным голосом. – Что ты такое плетешь?! Тьфу! Да не стану я с тобой язык чесать!
– Э! – сказал Маркел уже намного веселей. – Это будет не тебе решать! А вот скажу, чтобы тебя завтра к кресту подвели, и подведут! И поцелуешь его! И будешь язык чесать, как говоришь, или Ефрем его тебе почешет! Потому что целовала крест и молчать не моги!
Читать бесплатно другие книги:
