Записки социопата Калита Степан

Девушки вскоре уехали к себе в Донецк, а мы нашли себе новых подружек.

– Может, искупаемся? – предложила мне местная красотка Алла, за которой я начал ухлестывать.

– Вообще-то, холодновато, – заметил я.

– Московский мальчик, тепличный, совсем не закаленный, – сказала она насмешливо.

– Ладно, искупаемся, – я рассердился настолько, что даже не заметил, как меня взяли «на слабо» – самая примитивная манипуляция.

– Поплыли далеко, – предложила Алла, когда мы зашли в воду.

– Давай, – согласился я.

И мы поплыли… Поначалу я ничуть не волновался. Мы миновали буйки. Отплыли от них метров на сто, но останавливаться она даже не думала. Я все чаще оглядывался на берег. По мере того, как он отдалялся, я терял уверенность в себе. В конце концов, когда берег окончательно исчез из поля зрения, я сказал, что поворачиваю назад. Она в ответ презрительно фыркнула… Я доплыл. Едва дыша от усталости, выбрался из воды и упал без сил на песок.

Алла оказалась мастером спорта по плаванью. Когда через пару дней она сдалась под моим настойчивым натиском, я трахал ее очень жестко – мстил за недавнее унижение, и получил большое удовольствие от своеобразной секс-вендетты.

– Три-ноль, – поделился я обновленным счетом с Бегемотом, – мужик, похоже, ты безнадежно отстал.

Он покраснел от зависти, закусил губу, вскочил, заходил по комнате.

– Всё! – выкрикнул он. – Я на поиски! – И вышел, хлопнув дверью.

Через час он ворвался в номер, где я смотрел телевизор и пил пиво.

– Нашел! – вскричал Бегемот. – Но их две. Пойдем, присоединишься к нам.

Я заметил, что мой друг успел порядком набраться. Но с удовольствием последовал за ним… Найденные Бегемотом девушки меня ужаснули. Во-первых, обе были в теле, то есть сильно толстые. Во-вторых, не первой свежести, старше нас. В-третьих, вульгарные до невозможности, постоянно матерились. И наконец, последнее, самое страшное. У той, что обнимала Бегемота за плечи, и время от времени что-то жарко шептала ему в ухо, на левой руке была татуировка – восходящее солнце и год – тысяча девятьсот какой-то. То ли Бегемот не заметил этот знак отличия, то ли не обратил внимания. Я решил не портить ему праздник – пусть веселится. Они пили водку, что объясняло неразборчивость моего друга, некоторую зашоренность его зрения. Вскоре, обнимая толстую вульгарную деваху с аутентичным тату, Бегемот направился к ней в номера. А я остался наедине с подругой. Общение у нас поначалу не заладилось. Но потом я предложил покурить. Мы уселись с ней на пирсе, втянули в себя целую беломорину травы, и стали с удовольствием молчать. Мне нравилось, что она ничем не нарушает тишину. Над нами было звездное небо. Перед нами темное море. Под нами – ворох несущественных проблем, втоптанных в землю отчаянным раздолбайством…

Бегемот пришел только утром. Мрачный. Видимо, с утра его избранница не показалась ему привлекательной.

– Три – один, – сказал он тем не менее.

– Из уважения к твоему вкусу, эту красавицу я готов зачесть за полтора балла, – Я засмеялся.

– Смейся, смейся, – процедил Бегемот. – А я сегодня увидел, что у нее на руке уголовная татуировка – солнце и год освобождения. Пиздец какой-то.

– Да ты что?!

– Вот именно.

Я захохотал, но веселье мое длилось недолго.

– В общем, – объявил Бегемот, – мы сейчас завтракаем вместе… Что ты на меня так смотришь? Я пытался отвертеться. Не получилось. Она, знаешь, как давит!

На завтрак я не пошел. Бегемот обиделся. Пусть обижается, решил я, заслужил. Пошел на почту, и стал звонить друзьям и знакомым в Москве. Именно тогда я узнал, что сожгли съемную квартиру. Кое-каких утраченных навсегда предметов гардероба было жалко. Но я весьма неважный потребитель, сильной привязанности к вещам не питаю. Из-за таких, как я, страдает мировая экономика, и переезжают на помойку раритеты, некогда дорогие кому-то. Главной новостью для меня стало, что мои стихи взял для публикации крупный литературный журнал. Самому мне и в голову не пришло бы их отсылать – это осуществила Валька, по собственной инициативе.

– И гонорар заплатят, – радостно сказала она, – немного. Но все же что-то. Я же говорила, что ты гений.

– Это здорово! – выдохнул я. – Спасибо тебе.

Я понял, что уже хочу в Москву. Несмотря на то, что там меня, скорее всего, ждут бандиты. В конце концов, решил я, найму охрану, буду везде ходить в сопровождении парочки вооруженных горилл. Деньги еще остались. Правда заключалась в том, что охрана стоила дорого. Да и перемещаться с охраной не слишком удобно – я всегда ценил свободу. И потом, охранник нужен, только если ты уверен, что, увидев его, на тебя не нападут. То есть это скорее фактор запугивания, а не реальной защиты. По-настоящему никто подставляться за тебя не будет – жизнь дороже денег. И снять тебя из снайперской винтовки совсем не проблема, если потребуется. К тому же, отморозков охранники вряд ли испугают. Но что-то же нужно делать. Я чувствовал, что Москва меня ждет.

У трудоголиков всегда так. Стоит на некоторое время отойти от дел – и начинает мучить настойчивое чувство, похожее на совесть, но другое. Тебе кажется, что без тебя все развалится. Внутренний голос требует вернуться, взять ситуацию под личный контроль. И пока ты этого не сделаешь, зуд беспокойства будет нарастать. Не умею долго отдыхать. Отдых для меня – смена деятельности. Хотя, если хорошенько напиться, забываешь обо всем. Но пьянство – непозволительная роскошь для трудоголиков.

Бегемоту известие о том, что мы едем в Москву, не понравилось.

– Ну, ты чего? – возмутился он. – Только начали отдыхать.

– Полетим на самолете, – ответил я. – Дел много.

Мы в последний раз надрались в «Якорной цепи». Причем, я пил мало – мысленно уже был в Москве – а утром такси отвезло нас в аэропорт.

* * *

Сразу по возвращении я поселился в гостинице. Встретился с подругой. И мы вместе поехали в редакцию литературного журнала. Там за стихи мне выдали крошечный гонорар и спросили, не хочу ли я поучаствовать в поэтических чтениях. Я замялся. Подумал, и решил, что, по крайней мере, это будет любопытно, новый опыт как-никак – и согласился.

– Запишите телефон, – сказал редактор. – Это организатор чтений. Его зовут Лев Скомородов. Много делает для молодых поэтов.

Мы созвонились. По телефону Скомородов производил впечатление человека чрезвычайно занятого.

– Конечно-конечно, сейчас я не могу, но обязательно переговорю с вами потом… Знаете что, приходите в наш поэтический уголок в эту субботу, к двенадцати часам, – он назвал адрес. – Будете?

– Буду.

– Отлично, тогда я включу вас в список выступающих. Ничего, если пока поставлю вас ближе к концу?

– Не возражаю.

Организаторские способности у Скомородова были на высоте. Как и умение заводить полезные знакомства. Стихи и прозу он писал непрерывно. Печатать его творения отказывались. Скомородов издавался только за свой счет. При встрече намекнул, что проблемы с публикацией – происки могущественных врагов из КГБ. При этом времена были уже такие, что печатали всех. Даже «Эдичку» Лимонова и «Майн Кампф» Адольфа Гитлера. А вот Скомородова – нет, нельзя, вдруг кто-нибудь прочтет что-нибудь эдакое, скомородовское, и тогда немедленно рухнут все государственные и морально-нравственные устои в России. Я ознакомился потом с одной из его брошюр, и весьма опечалился – текст был беспомощен и хил, как похмельный хиппи. Зато организатор Скомородов умел говорить, как никто другой. Я заметил, что хорошие писатели, за редким исключением, – очень плохие ораторы. И наоборот, если кто-то постоянно пизд и т с телеэкрана, разливается в эфире соловьем – значит, читать не стоит, только время потратишь зря.

Скомородов предварял речью все поэтические «вечера» (ставлю в кавычки, поскольку проходили они днем), и речью же эти самые «вечера» завершал.

– Сегодня здесь собрались не только те, кто уже преуспел на поэтической ниве, но и те, кто только делает первые шаги… – Всю эту выспреннюю пошлость он нес с абсолютно серьезным лицом. Собравшиеся в зале молодые (и уже изрядно помятые) литераторы оживленно хлопали.

Поначалу я наблюдал всю эту жалкую пиздобратию с умильным лицом олигофрена, пока не понимая, куда попал. «Вот они, – думал я, – люди искусства. Вот они – настоящие люди. А нам всем лишь бы нахапать побольше. Деньги, деньги, деньги… Пора бросать этот опасный бизнес к чертовой матери. От него один душевный непокой. Мое место здесь – среди них». Меня не смущало даже то, как неприглядно они выглядят – неаккуратно одеты, некрасиво, на некоторых мешковатые брюки и пиджаки, другим наоборот – одежда мала, вся мятая, в пятнах, длинные немытые волосы, козлиные бороденки. Девушки все, как на подбор, уродины. За исключением нескольких. Но их сюда явно занесло по ошибке. А может, явились со своими чокнутыми кавалерами.

Я, в общем-то, человек неиллюзорного склада ума. Мыслю сугубо рационально и четко. Математическая логика и здравый расчет – главные составляющие моей личности. Разочарование наступило быстро. Достаточно было понаблюдать за поэтами пару часов, чтобы навсегда преисполниться к ним (ущербным существам обоего, часто – среднего, пола) глубокой жалостью. Слушателей в зале не было совсем, одна только пишущая публика. Все они ждали момента, чтобы выбежать на сцену – и прочесть своё, сокровенное, выплеснуть дрянные стишки в зал прямо из глубин больного подсознания. Подарив собравшимся незабываемую встречу с тем, что они считали искусством, чтецы немедленно зал покидали. Поэтому во время жеребьевки все жаждали оказаться первыми – конечно, первыми, ведь можно уйти пораньше, и остальных слушать не придется. Я читал свои тексты, увы, самым последним. Поэтому к тому моменту, когда я должен был подняться на сцену, в зале остался только Скомородов, его девочка-протеже и ваш покорный слуга.

– Тогда я, наверное, не буду читать, – пробормотал я, пребывая в замешательстве. С иллюзиями вообще расставаться довольно тяжело. Но мне уже все было понятно.

– Не надо, – милостиво разрешил Скомородов. – Не думаю, что вы нас сильно удивите.

Хамил он не в первый раз. Сразу после знакомства Скомородов заявил:

– Читал… Много думал… А думал я вот о чем. Не лучше ли вам заняться чем-то другим, молодой человек, пока не слишком поздно? – И заклокотал, похрюкивая. Так он смеялся.

Мне, очевидно, следовало оценить его чувство юмора. Но я не оценил. И тогда Скомородов, с удовольствием глядя в мою мрачную физиономию, сообщил, что остроумие – главное из человеческих качеств. И если я им не обладаю, то ему меня жаль. Он, вообще, сразу меня невзлюбил. По одной простой причине. Юная девочка-протеже, к которой он был неравнодушен, мною заинтересовалась. То ли всему виной нестандартная внешность, то ли особый склад мышления, но экзальтированные девицы ко мне льнули. Может, хотели фото на память в стилистике «Красавица и чудовище». Или были достаточно умны, чтобы оценить мое тонкое остроумие. Девочка. Он ценил в ней многое. Восемнадцать лет. Кругозор. Открытость миру. Способность чувствовать поэзию. Правда, не его, но все же… Умение сопереживать, любить. Прямые темные волосы. Влажные большие, как у нерпы, глаза. Мягкие линии фигуры. Пятьдесят килограммов сочной молодой плоти. Такой похотливый козел, как Скомородов, не мог не заинтересоваться юной поэтессой. Стихи она, увы, тоже писала отвратительные.

Увидев, что мы разговариваем, Скомородов прервал собственное выступление, слетел со сцены, пробежал через зал и придвинулся к нам вместе со стулом.

– Говорите? – бахнул он. – О чем… го-говорите?! – От стремительности перемещения он слегка запыхался. Возраст сказывался.

Девочка поскучнела. Поэт в летах с мешками под глазами ее больше не развлекал.

– Так… ни о чем, – проговорила она с унылой интонацией.

– Выйдем покурить, молодой человек, – предложил мне Скомородов.

– Пойдемте, – согласился я.

Когда мы оказались на улице, и он закурил, я поделился с ним своими наблюдениями:

– Здесь, похоже, каждый интересуется только собой.

– Вы заметили? Отлично. С поэтами и писателями часто так. Если много пишешь, поневоле приходится много думать. Если много думаешь, постепенно лишаешься идеалов. Лишаешься идеалов, обретаешь идолов. Точнее – идола. Главное идолище любого писателя – Он сам. Возвышаешься столпом нерукотворным над грудой своих идеалов – и думаешь: «Ну, не мудак ли я?! Ведь мог же заняться в жизни каким-нибудь более интересным делом».

– Вы повторяетесь, – заметил я.

– Так… размышляю о жизни. А вы разве не размышляете о таких вещах? Вы же поэт. Должны, по идее.

– Некогда, слишком много дел. Да и не поэт я. Работаю много.

– А знаете, я вам завидую, – Скомородов покачал рукой с зажатой в пальцах сигаретой на уровне моей груди. Он был маленького роста и глядел на меня снизу вверх. – Вы молодой. У вас все впереди. Вам даже талант не нужен. Вы много работаете. А меня… меня он душит. Постоянно.

– Так бросьте это дело, раз душит, – я улыбнулся, – займитесь чем-нибудь другим.

– Не могу! – яростно выдохнул Скомородов. – Может, и хотел бы, да поздно. Талант… талант меня душит.

Он так и не издал ни одного сборника не за свой счет. Не помогли даже связи в литературной среде. Его уделом так и остался «самиздат». Прожил Скомородов совсем недолго. Однажды я случайно наткнулся на его сайт. Там сообщалось, что он давным-давно умер. В начале двухтысячных годов. Это известие показалось мне удивительным. Я почему-то думал, что Скомородов вечно живой. Может, потому, что он так ярко отражал все самое мерзкое, чем живут в России «талантливые» литераторы. Абсолютно реальный человек он воплотил собой некий собирательный образ – нетерпимого, завистливого и жалкого графомана.

Мои стихи потом регулярно печатал тот самый толстый журнал, и другие литературные журналы потоньше тоже печатали, но никогда в жизни я не больше не бывал на поэтических вечерах. И с поэтами стараюсь не общаться. Настоящих среди них – один на миллион. Все они, как правило, крепко пьют, любят женщин, ругаются и бьют физиономию тем, кто не хочет признавать их гениальность. В реальной жизни настоящие поэты невыносимы. Мне искренне жаль их жен, детей, собак и прочих членов семьи. А большинство тех, кто слагает слова и пестует рифму – сентиментальное говно, недостойное упоминания. И все же, господина Скомородова я увековечил. Хотя какой он к черту Скомородов, в этом автобиографическом бытописании ни у одного реального человека не сохранилось настоящего имени.

* * *

За время моего отпуска Серега снова запустил дела. Пришлось заниматься восстановлением всех логистических цепочек, выстраивать то, что разладилось. Я злился на компаньона, но у меня даже мысли не возникало – выгнать его из бизнеса. Для себя я уже все решил – ухожу я. Но сначала надо было поговорить об этом с Серегой.

– Как это?! – поразился он, явно не ожидая такого развития событий.

– Не хочу больше этим заниматься. Жизнь дороже. Так что половину нашего дела я собираюсь продать.

– А я не согласен, – мой компаньон мотнул головой. – Ни хрена…

Дальше разговор пошел на повышенных тонах.

– От тебя ничего не зависит! – рявкнул я в завершении. – Сказал – продам, значит – продам!

Оставив Серегу в мрачных раздумьях (была надежда, что он одумается), я поехал на точку, и перерыл весь тонар в поисках телефонного номера и адреса ресторана, куда меня приглашал неизвестный «благодетель». И не без труда все же его нашел – записал в тетрадке учета рабочего времени.

К моему удивлению, за время моего отсутствия бандиты не объявлялись. Если бы не сожженная квартира, я бы решил, что они сгинули в лесу. И все же, их отсутствие казалось мне чрезвычайно странным. Не мог же я их, в самом деле, напугать? У уголовников принято мстить – такой у них моральный кодекс. За снятый частично скальп – с меня обязательно снимут голову.

В это время мы как-то ненароком сблизились с еще одним моим давним приятелем. Его звали Зеленый. Отнюдь не потому, что во время возлежания на газоне его не было видно. Зеленого так прозвали еще в те времена, когда он, и правда, был совсем зеленым юнцом, но при этом участвовал со вполне зрелыми людьми в делах отчаянно противозаконных.

Особенно отличился Зеленый во время событий октября девяносто третьего. Проживал он тогда на Новинском бульваре, неподалеку от Белого дома. Ельцин развернул войну с путчистами, и толпа ринулась спасать молодую российскую демократию. В центре города творился натуральный беспредел. Москва полнилась слухами – говорили, что в девяносто первом многим согражданам удалось неплохо помародерствовать. Поэтому в девяносто третьем в центр прибыли не только защитники демократии и ельцинской власти, но и те, кто собирался чем-нибудь поживиться. И не только москвичи, но и жители других населенных пунктов. Потом я слышал, что лица тех, кто составлял толпу в девяносто третьем сильно отличались в худшую сторону от лиц толпы девяносто первого… Погром случился капитальный. Зеленый рассказывал, как он сотоварищи вынесли витрину крупного торгового центра, где продавали дорогущие вещи, и он в числе первых ринулся на штурм. Забежал туда худосочным парнишкой в одной тоненькой курточке, а выбежал изрядно ожиревшим – поскольку нацепил на себя две кожаных куртки, дубленку и пальто. Отволок добычу домой. Теща с женой увязались за ним – когда гремит революция, и в округе громят магазины для богатых, дома останется только трус. Среди русских женщин, которые, как известно, и в горящую избу войдут и коня остановят, робкие дамы встречаются все реже. Охрана поначалу пыталась защищать хозяйское добро. Но быстро сдалась – молодые крепкие парняги смекнули, что идут фактически против трудового народа, и сами, будучи его неотъемлемой частью, потащили все, что призваны были защищать.

Когда с разграблением ближайших магазинов было покончено (а события развивались стремительно), Зеленый, не теряя времени, вместе с приятелем отправился поближе к Белому дому – снимать с машин колеса. Сам он катался вот уже полгода на раздолбанной пятерке с разбитым бампером. И рассудил, что пришло самое время этот самый бампер сменить. Вокруг большинства автомобилей уже вовсю парили «стервятники» с гаечными ключами и плоскогубцами. В девяностых, вообще, было так принято – если чье-то авто слишком застоялось, от него постепенно начинают откручиваться детали, словно сами собой, пока не останется среди двора один бесполезный кузов – без дверей и капота. И тот, бывало, распилят автогеном, и уволокут по левым автосервисам.

И вот пока сознательные граждане спешили к Белому дому, где собирали баррикады и вооружались, Зеленый с приятелем спешили в обратную сторону – волокли ворованный бампер.

– Вы что же, сволочи?! – окликнул их солдатик в камуфляже. – Воруете, пока народ против коммунистов борется?!

– Чего? – откликнулся Зеленый, положил бампер. – Не слышу.

Солдатик подошел ближе.

– Воруете, говорю! – сказал, глядя исподлобья.

Тут Зеленый и его приятель накинулись на идейного бойца и, уронив на землю, немного попинали. Потом подхватили бампер и понесли дальше. Затащили добычу в берлогу, и поспешили снова на улицу – когда еще такой случай разжиться халявой представится.

На набережной они сразу оказались в толпе.

– Граждане! – закричал кто-то. – Кто умеет заводить машину без ключа?!

Повисла пауза.

– Ну, я умею, – с сомнением отозвался Зеленый.

– Отлично! – Его тут же вытолкали вперед. – Значит так! – сказал активист с лицом человека, всегда убежденного в собственной правоте. – Вот здесь – два «Москвича». Не уверен, что оба с бензином в баках. Нам надо завести хотя бы один.

– Зачем? – удивился Зеленый.

– Вы поедете в сторону Кубинки, узнаете, не идут ли сюда танки, и если идут, немедленно примчитесь – и доложите.

– Есть! – тут же отозвался сообразительный Зеленый, завел «Москвич» – и уехал на нем восвояси. Подальше от Белого дома – в сельскую местность, где у него была дача. Там, свинтив номера, он еще целый год катался на этом самом «Москвиче». А потом утопил по пьяни в пруду.

Тогда меня, помню, поразил цинизм, проявленный Зеленым и прочими молодчиками. Казалось, этим остервенелым ворюгам нет никакого дела ни до пошатнувшейся демократии, ни до младореформ, ни до пресловутой свободы, будь она неладна. Но вскоре история России продемонстрировала – позиция неприятия любой власти, недоверия ей – единственно верная. У Зеленого, по крайней мере, остались от событий октября девяносто третьего года две куртки, дубленка, пальто, бампер от Жигулей и целый «Москвич». А у сторонников ельцинской власти – одни только пустые надежды на лучшую жизнь, медленно рассеявшиеся, как туман в голове обывателя, вместе с рейтингом первого российского президента.

Вот с таким отвязным типом, которого я очень уважал за раздолбайство, я и поехал в ресторан дяди Дато. Тогда я, правда, еще не знал, что дядю Дато зовут дядей Дато. Я просто собирался побеседовать с влиятельным, судя по всему, незнакомцем – чтобы продать ему свою часть бизнеса. У меня не было даже четкого представления, сколько я могу выручить с этой сделки. Единственное, что мною двигало – желание уйти с крутой дорожки навсегда.

Ресторан оказался крошечным. Всего пять-шесть столиков в полуподвальном помещении. Впоследствии я узнал, что этот ресторан – только для своих. Случайных гостей здесь, конечно, принимают. Но обычно надолго они не задерживаются, им говорят, что ресторан закрыт на спецобслуживание – и выставляют за дверь. Для меня стало неожиданностью, что в зале никого нет. Я надеялся, что встречу здесь если не самого владельца, то хотя бы того назойливого типа. На мою просьбу связать меня с хозяином заведения официант сказал, что запишет – кто приходил, и мне перезвонят… Подавали грузинскую кухню. Я впервые оценил вкус многих блюд. Нас не выгоняли, в первый раз ко всем присматривались. И мы с Зеленым просидели часа четыре, потратив немало денег на грузинское вино. Официант брезгливо поглядывал на нас, поскольку мы, нимало не смущаясь, как последние плебеи, запивали вино пивом. Когда я попросил счет, он наклонился и сказал:

– Дядя Дато очень просил, чтобы ты приходил завтра обедать. Часа в три примерно. Лучше не опаздывать.

Я оценил этнический речевой оборот «примерно – лучше не опаздывать», и на следующий день мы с Зеленым пришли уже в половине третьего. Дядя Дато и его сын, обрусевший грузин лет двадцати, который говорил по-русски без всякого акцента, уже сидели за одним из столиков. Когда мы вошли, дядя Дато остался сидеть, а сын поднялся:

– Проходите, пожалуйста.

Тут же официанты кинулись накрывать на стол – на этот раз в меню были не только грузинские блюда, но и русские – подали и черную икру с блинами, и поросенка, и сырокопченые колбасы, и фаршированные помидоры и маринованные баклажаны. В общем, стол ломился. Помимо грузинского вина выставили дорогую водку в запотевших бутылках.

У меня уже после первых нескольких рюмок рассеялись все тревоги, владелец ресторана и его сын показались симпатичными грузинами. Да и кто бы не растаял от такого приема?..

– Называй меня дядя Дато, – разрешил мой новый знакомец. Он никак не давал мне приступить к разговору о делах, все время прерывал: – Погоди, дорогой, сперва покушай, выпей, потом поговорим… Успеем, все успеем…

Зеленый пребывал в абсолютном восторге. Он поглощал еду с таким аппетитом, словно до этого провел две недели в КПЗ, чавкал и хрустел костями, раскладывая их прямо на скатерти. Я косился на него с неодобрением. Поскольку грузины питались аккуратно, пользовались ножом и вилкой. Дядя Дато вообще ел мало, по большей части медленно говорил, рассказывая поучительные истории из своей жизни. А его сын вел себя, как английский аристократ. И водке предпочитал вино.

В конце концов, мне удалось перейти непосредственно к делам. Тут меня ожидал большой сюрприз. Выяснилось, что дядя Дато даже слышать не хочет о том, чтобы я продавал бизнес или, к примеру, платил ему какой-то куш за крышевание.

Манипуляции человеческим сознанием, в сущности, очень просты. Достаточно освоить несколько простых приемов – и любой собеседник ваш. Ими, кстати, часто пользуются цыгане. «Мой золотой» – сначала они убеждают вас в вашей исключительности. А когда вы в это уверовали, могут делать с вами все, что угодно.

Вот и дядя Дато, со всей очевидностью, в совершенстве овладел подобными приемами. Я пришел к нему с твердым намерением – выйти из дела, чтобы больше никогда не рисковать своей жизнью, не желая ни в чем уступать ему, если придется, и не отдавать просто так ни копейки. А вышел из ресторана – окрыленный, уверенный в собственной значимости, и оказавшийся полностью у него под колпаком. Только через несколько месяцев я осознал, что, вообще-то, всеми делами теперь заправляет дядя Дато, а я лишь выполняю функции управленца. В ресторане он убедил меня, что я – настоящий гений, и что никто, кроме меня, не справится с этой работой. А он очень и очень хочет, чтобы мы вместе добились успеха.

– Ты можешь больше ни о чем не волноваться, – заверил меня дядя Дато, – слово даю, тебя больше никто никогда не побеспокоит. Я хочу поднять этот тост за то, чтобы умные и талантливые люди находили друг друга, помогали друг другу, и всегда следовали друг за другом, что бы ни случилось. Вместе мы сила. По одиночке – тьфу, соплей перешибешь! – Он улыбался, и я ему верил. Мне казалось, в лице дяди Дато я обрел не только защиту, но и друга.

Увы, у людей подобной породы друзей не бывает. Нет, рядом с ними, конечно, есть те, кого они зовут друзьями. Но только до той поры, пока друга можно использовать с выгодой. Если же необходимость в друге отпадет, его легко вышвырнут на обочину и забудут. Я наблюдал потом одного такого «друга» дядюшки Дато – будучи полностью раздавлен, он выпрашивал у него хоть какую-то помощь, но не получил даже жалкую подачку. Примерно так же, по настоянию дяди Дато, я поступил и с Серегой.

– Пойми, он просто не нужен, – говорил дядя Дато. И я ему снова верил. Ведь это же дядя Дато – он знает, что я – гений бизнеса, он понимает, что лучше для нас.

Держитесь подальше от таких, как дядя Дато. Дельцов с холодными глазами и радушным кавказским обхождением. Для них всегда главными останутся деньги. А люди для них – инструменты, способствующие их обогащению.

* * *

Такие, как Зеленый, в принципе не способные существовать в заданной обществом системе координат. Ни одним обществом. Ни в одной системе. Их постоянно тянет прорвать пространство, и оказаться там, где они будут занимать соответствующее (конечно же, высокое) положение относительно всех осей мироздания. То бишь, если излагать проще, их постоянно тянет на подвиги. По весьма дурацкой причине – их не устраивает окружающий мир и свое место в этом мире. За время нашего общения мне пришлось извлекать Зеленого из милиции несколько раз. Попадал он туда совсем не за тяжкие преступления, а по преступной глупости. Напился от отчаянья – и разбил витрину. Напился, горюя по упущенным возможностям, – и порезал кухонным ножом соседскую дверь, а потом перерезал соседям все провода. Напился, пребывая в раздрае с собой, – и дал по физиономии фээсбешнику. Последнее деяние Зеленому не простили. Его сначала крепко отмудохали в милицейских застенках (мордой на свидании он походил на синего с коричневой надувного слоника), а потом завели на него уголовное дело. Причем, квалифицировали пьяную выходку как нападение на сотрудника органов.

После задержания я потерял Зеленого на долгие годы. Не то, чтобы я не переживал за приятеля – было жаль бедолагу со сломанной судьбой (впрочем, термин «сломанная судьба» – сильное преувеличение, когда речь идет о Зеленом), но мне стало куда легче, когда он исчез. Я даже ощутил укор совести – будто я специально, по собственному почину, избавился от него. Судьба его вовсе не сломалась, как обычно говорят о тех, кто угодил в тюрьму. Через несколько лет Зеленый освободился, устроился на работу экспедитором, неплохо зарабатывал, женился. Потом подсел на наркотики. Но странным образом почти не изменился, даже не похудел, его и тюрьма не изменила – мордатый, здоровенный. И работать он продолжал вполне успешно. Единственное, периодически исчезал из дома, уйдя в очередной наркотический загул. Потом, виноватый, появлялся на пороге. И жена, добрая душа, его прощала. Не знаю, что с ним сейчас. Но почему-то мне кажется – Зеленый не бедствует. Некоторых даже наркотики не берут. Во всяком случае, убить быстро, перешибить такую крепкую русскую кость, наркотики не способны. В Зеленом очень сильна была сибирская порода – она его, видимо, и держала на плаву.

* * *

В моей жизни события стали развиваться стремительно. Дядя Дато сообщил, что хочет инвестировать в мой бизнес очень большие средства. И мы предприняли рейд по магазинам, которые должны были вместе с моими составить единую сеть. Этот ритейл-проект девяностых предстояло возглавить мне. От открывающихся перспектив у меня начала кружиться голова и трястись руки. Под мой контроль переходило столько собственности, что я утратил всякие представления о реальности: и магазины, и оптовые склады, и даже часть вещевого рынка. Причем, с переоформлением всех прав. Дядя Дато сказал, что всецело мне доверяет. Не только деловой партнер, но и настоящий друг!

Уже через несколько месяцев я целиком на свои деньги купил двухкомнатную квартиру на окраине Москвы, в строящемся микрорайоне. В доме шел ремонт, постоянно работал перфоратор. Этот адский инструмент долбил не только стены, но и мозг тех, кому не посчастливилось заселиться раньше времени. Но я был на седьмом небе от счастья. Дом сдавался с типовым ремонтом. Я пригласил рабочих – и начал отделывать свое жилище в модной стилистике «евро». Рядом с домом я приобрел гараж, где мог ставить машину. Жизнь налаживалась стремительно, и обещала стать еще лучше в ближайшем будущем. Дядю Дато я почти боготворил. Немного робел перед ним – опасаясь, как бы он не забрал назад все пожалованные мне неожиданно блага. Я восхищался его умением заводить связи и договариваться с важными людьми. На нескольких встречах я присутствовал. Но только, когда они касались наших дел. Чаще всего деловые встречи проходили в ресторане дяди Дато. Но если у гостя имелись свои предпочтения, он нанимал столик и в других едальнях. В том числе и очень пафосных.

В некоторых из этих ресторанов в советское время собиралась творческая интеллигенция, обсуждала новости литературы и искусства. Теперь за широкими столами в залах для элиты сидели разнообразные грубоватые дяди, ловко вписавшиеся в новую действительность. У отдельных литераторов еще были чаяния, что когда-нибудь они вернутся в эти стены, но им не суждено было сбыться. Бандитский капитализм оказался идеальной моделью для новой России. Он формировался не один день. И чтобы его разрушить теперь уже не хватит десятилетий.

По настоянию дяди Дато я вышвырнул Серегу из бизнеса. И вновь, как и в случае с Зеленым, ощутил постыдное облегчение. Мне казалось, я совершил предательство. Эта подленькая американская максима «ничего личного – это только бизнес» подходила к ситуации более всего. Но он все же воспринял отставку как глубоко личное. Отчасти из-за собственного унижения – осознав, что потерял всё, он буквально умолял взять его назад. Но я был непреклонен. И сразу почувствовал, когда его не стало рядом, что все это время волочил бесполезный груз в лице своего партнера. Денег стало много больше. Много-много больше. Я старался ничего не копить – тратить сразу. Но не успевал, появлялись новые. Я и сам не заметил, как деньги для меня стали обесцениваться. Я закупал продукты на неделю, не глядя на ценник. Потом и вовсе – стал питаться только в ресторанах. Набил шкафы ненужной одеждой – большинство вещей я так никогда и не надел. Купил себе несколько золотых цепей и перстней. По поводу перстней подумывал даже, а не начать ли мне их коллекционировать. Заходя в очередной бутик, я удивлялся – почему все так подешевело, хотя темпы инфляции были чудовищны, и все дорожало. Стал дарить всем дорогие подарки, и вокруг меня тут же нарисовалось огромное количество «друзей», готовых в любой момент помочь и услужить.

Мне понравилась девушка на улице. Я забежал в ювелирный магазин, купил кольцо с брильянтом и побежал за ней.

– Девушка, можно вам сделать подарок?

– Зачем? – удивилась она. – Мне ничего не надо.

И все равно я, распахнув красную бархатистую коробочку, всучил ей кольцо.

– Это вам, за вашу красоту, берите! – И умчался, немало не жалея о своей расточительности.

Думаю, она помнит меня до сих пор. Такое кольцо сейчас должно стоить никак не меньше тысячи евро.

К роскошной жизни, хорошим вещам, дорогим напиткам быстро привыкаешь. Я тратил в день примерно столько, сколько стоило это кольцо. Когда друзья предлагали мне выпить отечественного пива, я кривил физиономию. Водка – только Finlandia. Пиво – исключительно импортное, предпочитал в то время Grolsch. И коньяки, всевозможные коньяки. Я пил их все время, с черным шоколадом, купленным на вес. Преимущественно – французские сорта. У меня сложился своеобразный ритуал, соблюдаемый по сию пору – два-три раза в неделю я непременно выпиваю вечером полбутылки дорого коньяка. Я до сих пор уверен, несмотря на рекомендации врачей, что только коньяк поддерживает мою нервную систему в рабочем состоянии.

– Хотите, я подарю вам шубу? – предложил я однажды девушке высоченного роста (метр восемьдесят семь) с длинными темными волосами.

– Хочу, конечно, – она засмеялась. – И правда, подаришь?

– Подарю, прямо сейчас.

Мы сели в мою машину и поехали в магазин. По дороге болтали. Она оказалась манекенщицей. Никогда не любил дылд, мне нравятся миниатюрные девушки, но она меня чем-то зацепила. В магазине она перемерила половину ассортимента. И поскольку никак не могла определиться – песец и норка, я купил ей сразу две шубы, но поставил условие – потом едем ко мне, отмечать обновку. Предложение недвусмысленное. Я фактически ее покупал. Она и не думала ломаться – согласилась сразу.

Мы ввалились ко мне, я швырнул шубы на пол, и прямо на них, в прихожей, незамысловато ее отодрал. Она пыталась сопротивляться поначалу, говорила: «Может, лучше минет? Я не могу так сразу!» Но ощущение мягкой шубы под попой сделало ее покладистой.

Любительницу изделий из шкурок пушных зверьков звали Настей. Она вцепилась в меня, как клещ в мягкие ткани, и готова была сосать из меня наличность, и не только, на постоянной основе, лишь бы не упустить такую выгодную партию. При этом расчетливая девочка была очень скрытной, и поначалу периодически исчезала куда-то, пока я не припер ее к стенке. Оказалось, она разыгрывала запасной вариант с богатым папиком, опасаясь, что я ее брошу, и она останется ни с чем.

Я сделал так, что они расстались. А потом, и вправду, ее бросил. Я поначалу отнесся к Насте с симпатией, но потом понял, что презираю содержанку. Мне не нравилась роль Кошелька. Хотелось, чтобы меня любили не за деньги. А просто за то, что Я – это Я. Как Даша – вопреки всем недостаткам.

Между прочим, недоверие – самый распространенный комплекс состоятельных мужчин. Женщины, как будто, физически не способны влюбиться по-настоящему в тех, у кого есть деньги. Может, потому, что в таком союзе всегда предполагаются отношения «купли-продажи». А там, где речь идет о сделках, не может быть искренних чувств.

Настины неуемные желания раздражали все больше. Получив одно, она тут же хотела другое. И самое отвратительное, она постоянно строила планы. Эти планы касались нас двоих. Но воздушные замки, возникающие в Настином сознании, основой всегда имели мои деньги. Она, например, планировала со временем приобрести недвижимость за рубежом. Ей хотелось, чтобы я открыл для нее «Салон красоты», где она будет всем заправлять. И даже наши эфемерные дети, родившиеся в ее идиотских грезах, должны были поехать на учебу в Англию… Все планы рухнули, когда я сказал, что нам надо расстаться. Ярость ее буквально захлестнула. С ножницами в руке, визжа, она накинулась на меня. Потом запустила в окно бутылкой мартини. После чего я вышвырнул ее вон. А шубы сбросил с балкона, когда она садилась в купленную недавно машину. Разумеется, я оформил авто на себя. Но забирать его тоже пришлось с боем.

Спустя много лет, будучи за границей, я увидел Настю по телевизору. Она добилась своего, стала известной моделью на Западе. Я не испытал никаких эмоций по поводу ее успеха. Иллюзий я не питал – девочке, скорее всего, обеспечил карьеру очередной мужик с большим карманом. Что касается меня, я не готов был вкладываться ни в одну девицу, я не хотел покупать любовь, мне нужны были настоящие отношения. Но я нашел их только много лет спустя, когда мои финансовые дела стали отнюдь не так хороши, как под патронажем дяди Дато…

* * *

– У тебя были кое-какие враги, – поведал мне однажды дядя Дато, помолчал: – Больше у тебя нет врагов.

– Спасибо, – сказал я. – Меня это немного беспокоило.

– Правильно, – дядя Дато кивнул. – Беспокоиться все равно надо. Беспокоиться очень полезно. Кто не беспокоится о себе, о семье, о друзьях – тот больной человек.

Меня, увы, покинуло не только беспокойство, но и элементарная осмотрительность. Мне стало казаться: в лотерее жизни я выиграл раз и навсегда, забыв простую истину – кто высоко летает, тот больно падает.

Большинство толстосумов живут по принципу – даже благотворительность должна приносить прибыль.

Не люблю лукавства, лучше быть честным, хотя бы с самим собой. Бесполезно давать бедняку в руки медную монетку, даже золотой грош его не спасет. Твоя задача – обеспечить нищего лопатой или киркой, или удочкой. Или оставить в покое. Потому что не все эту самую кирку воспримут как благо. Некоторые посчитают ее кайлом. И с удовольствием опустят на голову благодетеля. На твою голову.

Я не чувствовал в те времена, хотя и тратил кучу денег, что у меня появилась хоть одна лишняя копейка. Денег никогда не бывает достаточно. Даже если у тебя миллиарды. Поэтому богатство – это вовсе не дорогие машины, большие квартиры и бороздящие океан личные яхты. Богатство в обретении возможности всегда делать только то, что ты хочешь. Говорят, деньги дают свободу. На самом деле, они ее отнимают. Но правильно инвестированное богатство обеспечивает душевный покой. Тот самый, к которому все так стремятся. Которым Сатана одарил Мастера. Но покой возможен только при наличии у человека способностей к правильной организации пространства вокруг себя. И еще – умении послать назойливых окружающих в пеший тур по злачным местам. Возле человека с деньгами мгновенно появляется множество прилипал – и родственники, и те, кто набивается к вам в друзья, и те, кто стремится попасть в любовницы и жены.

Есть и такие (особенно много их было в девяностые), кто, распознав в вас успешного человека, точит на вас зубы – точнее, ножи.

Россия по сию пору внушает страх предприимчивым иностранцам. В девяностые они ринулись сюда с целью быстрого обогащения. Россия представлялась им клондайком двадцатого века. Только вывозили не золото, а то, что можно забрать у советского народа. Разграбление страны велось не только изнутри, но и снаружи. Многие из этих зарубежных «старателей» пропали в России без вести – пошли на корм рыбам или червям. Других расстреляли прилюдно – акция устрашения всегда действенна. Эти меры напугали иностранцев так, что они до сих пор не хотят связываться с инвестициями в российские предприятия. И не верят, что здесь можно честно вести бизнес, без крыш и откатов. Не без оснований они считают, что человеческая жизнь в России ничего не стоит. Да и откуда возьмется ценность человеческой жизни в стране, где миллионы людей отправляли в топку, чтобы на их костях возвести колосс новой империи?

Между тем, цена человеческой жизни в России – отнюдь не нулевая. Она такая, какую ты сам себе определяешь. И если ты сам не ценишь свою жизнь, другие определят ее нулевой. А может так статься, и с минусовым знаменателем. Ты уверен, что никому не мешаешь в этой жизни? А если все же мешаешь? А если он сильнее? И ценит твою жизнь на порядок меньше – даже не своей жизни, а своего дела?

И все равно, осознавая всю жестокость Родины, мне нужно было проехать полмира и вернуться обратно, чтобы обрести четкое понимание: такому человеку, как я, тепло только там, где он родился. Я плоть от плоти этой страны, я сын этой земли, я часть этой системы…

* * *

Помню этот день. Я с одной черной сумкой на колесиках прохожу российскую таможню. Все, что нажил Там, продано за бесценок, деньги вложены в акции и другие ценные бумаги. Сердце слегка замирает. Я отвык от сутолоки, суеты и недружелюбия. На паспортном контроле давка. Народ толпится, нервничает. Кто-то рядом вдруг громко выругался матом. И мне неожиданно от этой брани так похорошело на душе, что захотелось обнять незнакомого матершинника. Просто потому, что он свой, русский.

Потом я купил в буфете аэропорта бутылку российского пива, вышел на улицу, вдохнул воздух – несвежий, пахнущий выхлопными газами, распечатал пиво, и сделал большой глоток из горлышка… Никаких больше бумажных пакетов, необходимости тащиться в бар, чтобы пригубить алкоголь. Свобода, мать вашу, свобода!.. Это несомненно был один из самых счастливых дней в моей жизни. Стоило ли уезжать? Конечно, стоило. Мне не оставили другого выбора…

Меня встречал погрузневший, полысевший, но сохранивший крепость тела Диня. Разгоняя джип до двухсот километров в час на шоссе из Шереметьево, он заметил, что я тяну ремень безопасности:

– Не надо, не пристегивайся.

– А что, можно до сих пор без ремня?

– Да какая, на хрен, разница? Стекла тонированные.

Как же я соскучился по России, понял я, по этой лихой безбашенности и отсутствию четких правил, когда несовершенство законов искупается необязательностью их исполнения, и все вопросы можно решить, минуя бюрократические препоны – одними только наличными. Человек, привыкший жить в нашем обществе, с трудом вживается в иную жизнь – где любое нарушение предполагает наказание, и закон действует неукоснительно. Заплатив однажды крупный штраф за то, что пил пиво на улице (по незнанию, а не по злому умыслу), я почти никогда больше не рисковал повторять этот подвиг. Во всяком случае, когда находился в городской черте – на территории неукоснительного соблюдения закона.

– А помнишь, как в гостинице в Подольске ели черную икру ложками? – вспомнил Диня. – Под водку?

Я кивнул. Это было время, когда мне пришлось в срочном порядке менять места дислокации. Помотало по России. Впрочем, слишком далеко я не забирался. Советы, что пора валить из очередной гостиницы, потому что готовится рейд, приходили прямиком от милицейской крысы – прикормленного оперативника звали Витя. Меня в моих перемещениях сопровождали Диня и Старый. Старый был даже чуть моложе нас, но лоб у него был морщинистый, как у старика, и виски седые. Поэтому его так и прозвали.

– Старый, кстати, погиб, – сообщил через некоторое время Диня. Он вел машину, перемещаясь из ряда в ряд. Неудовольствие участников дорожного движения, жмущих на сигнал, не то, чтобы его не волновало – оно доставляло ему удовольствие. – По-тупому погиб, – Диня посмотрел на меня.

– Давно? – спросил я.

– Лет семь уже. Сидел в машине с корешем, зимой, бухали они там, прямо в машине. Там тепло. Старый смотрит, идет мусор. Ну, он заржал, ты же его знаешь, говорит: «Сейчас весело будет!», окошко опустил, схватил отвертку, кореша за волосы схватил, отвертку ему к горлу приставил и орет: «Слышишь, мент, у меня тут заложник, сейчас я его завалю!» А тот героем оказался, достал ствол и открыл сразу огонь на поражение. У Старого дырка в голове, корешу его ухо отстрелил.

– Действительно, по-тупому, – сказал я.

– Главное, менту этому ничего не было, оправдали его.

– А если бы он заложника убил?

– А у наших ментов, как в Израиле, по херу заложники, с террористами разговор короткий, никаких переговоров, – Диня громко захохотал. А я поежился. Вспомнил, что чувство юмора у него весьма своеобразное. И реакция на шутки порой непредсказуемая. И что, вообще-то, человек он жутковатый, а в прошлом и очень опасный. Хотя к дружбе относится очень серьезно – последнюю рубаху готов отдать, если потребуется. Мы, помнится, побратались. Для него это многое значило. В свое время он очень обиделся на меня – когда ему нужны были деньги, я не одолжил. Он, наверное, думал, что разговаривает по телефону с богатым человеком, отлично устроившимся за границей. Но у меня не было ни гроша. Даже деньги на выпивку я умудрялся находить, обыгрывая казино. Там еще был бесплатный кофе и мятные конфеты. Я горстями загребал леденцы и рассовывал по карманам. А потом по темной улице Атлантик-сити, полупьяный, плелся в крысиный угол, где жил, слыша, как вслед что-то орут ниггеры. Главное было – не останавливаться. «Диня, извини, у меня денег нет», – сказал я тогда. А он меня не понял. По его мнению, я был из тех, кто всегда при деньгах.

Один мой приятель имеет любопытную теорию. Он полагает, деньги – мистическая субстанция. На небесах еще до твоего рождения предрешено – сколько денег у тебя будет в этой жизни, а сколько тебе ни в жизнь не заработать. Я встречал людей, у которых, и правда, серебряный доллар на лбу проступал. Все, чего они касались, превращалось в деньги. Но я никогда не был таким счастливчиком. Деньги шли ко мне, но периодически меня покидали. И чтобы снова стать человеком состоятельным, приходилось прикладывать большие усилия…

* * *

Когда управление по борьбе с оргпреступностью всерьез взялось за дядю Дато, он немедленно решил отдать им меня. Так было удобнее. Не знаю, с самого ли начала я был подставной фигурой, или обстоятельства так сложились, что меня пришлось слить, но в один прекрасный день сын доброго дядюшки сообщил, что мне надо в срочном порядке съехать с квартиры и рвать когти.

– Менты нам на хвост сели, – сказал он, – мы пока не знаем, откуда они на тебя вышли. Но дела такие… нехорошие дела, понимаешь…

– У нас же, вроде бы, все по закону, – удивился я.

– Да как в этой стране все может быть по закону? Сам подумай. Тут либо делаешь дело не по закону, либо сидишь – и ничего не делаешь.

– Я думал, вы со всеми договорились.

– Со всеми договорились, – он закивал, – а с этими договориться нельзя. Они ничего не хотят. Денег не хотят. Подарки не хотят. И никого слушать не хотят. Волки просто, а не люди.

– Я-то тут причем? – попытался возразить я.

– Говорю же, они узнали, что ты всем управляешь, под тебя копают, под папу копают. Ты, главное, молчи, делай, как тебе папа говорит. Папа тебя в беде не оставит. Ты папу знаешь. Он своих людей не оставляет. Надо временно на дно залечь, брат. Потом шум чуть-чуть утихнет, и будет все, как было. Хорошо, брат?

– Ладно, – согласился я, ощущая растерянность. Я настолько привык за последнее время, что дела идут только в гору, что столь неожиданное развитие событий несколько выбило меня из колеи.

– Есть, где перекантоваться?

– Найду.

– Деньги есть у тебя?

– Пока есть.

– Я бы вот что, на твоем месте из Москвы свалил на время. И постарайся паспорт поменьше светить. Прическу тоже смени, что ли?.. Отрасти усы, бороду.

С сыном дяди Дато ко мне приехали два мордоворота с перебитыми носами и тяжелыми подбородками.

– Диня, Старый, – представил он «зондер-команду», – они пока с тобой побудут.

– Не понял, – удивился я. – Это зачем?

– Куда ты – туда и они. Короче, они на нашу семью работают. Вдруг что – они помогут.

Тогда я решил, что дядя Дато, опасаясь за мою ценную жизнь, приставил ко мне громил, чтобы со мной ничего не случилось. Но очень скоро понял – ему важно было не упускать меня из виду. Дядя недооценил мое умение заводить друзей – после того, как мы с ребятами исколесили всю центральную Россию, пили несколько месяцев водку, вместе гуляли девочек и ходили в баню, сдружились мы по-настоящему. Особенно, близки мы стали с Диней. Со Старым дружить было тяжело – он был что называется себе на уме. И любил нехорошо пошутить.

– Эта чурка богатая думает, я ему чем-то обязан, – опрокидывал рюмку и говорил Диня, выпятив подбородок, – отдохнет. Я своих корешей не сдаю, не боись.

Я кивал, разливая водку. Видок у меня был еще тот. Наголо бритый в целях конспирации, в бороде и усах, я, по мнению моих новых друзей, выглядел, как моджахед. Так они меня прозвали.

– Вот свистнет дядя Дато, – говорил Старый, посмеиваясь, демонстрируя обостренное чувство дурацкого юмора, – придется нам тебя зарезать, Моджахед. Но ты не бойся, это не больно, чик и все.

– Да пошел ты, – отвечал я, и наливал себе из бутылки полную рюмку – лечил нервы. К тому времени я уже знал, что порядком ошибся, доверившись хитроумному грузинскому благодетелю. Под выпивку ребятки растрепали мне все секреты – впрочем, рассказать они могли только о том, что сами знали. А знали они очень немногое. Дядя Дато дела выстраивал так, что всего не знал, думаю, никто. Даже его сын. Лишь он один владел всей полнотой информации – удерживал в своих руках все ниточки, и периодически дергал за них. И марионетки, вроде меня, приходили в движение.

* * *

Это значение функции стремится к бесконечности, а деньги, если их только тратить и не зарабатывать, всегда стремятся к абсолютному нулю. В определенный момент я понял, что больше оплачивать наш вынужденный увеселительный вояж по России не в состоянии. О чем и сообщил с прискорбием сопровождавшим меня головорезам. Ребята потускнели взглядами, но в проблему вникли. Тем более что они видели, как я звонил своим старым знакомым и пытался занять деньги. Но ни один, повторяю – ни один, из них не захотел одолжить мне даже сотню долларов. Хотя сотня нас, конечно, не спасла бы. Еще вчера эти люди пели дифирамбы, произносили тосты в мою честь и за здравие, и называли своим другом, а сегодня не хотели иметь со мной ничего общего. Полагаю, некоторых из них здорово напугали оперативники. Другим же мое положение было просто безразлично. Все хотят иметь в друзьях успешных людей, полных оптимизма, и никому не нужен бедный неудачник, пытающийся взять в долг.

Диня и я отправились с сельской почты звонить дяде Дато. Прикрывая трубку рукой и свирепо при этом поглядывая на греющую уши работницу почты, Диня говорил: «Понял… понял… все понял…» Когда мы вышли на воздух, он поведал, что именно «понял»:

– Дато сказал – сами справляйтесь, но чтобы в Москве пока не появлялись. И звонить больше не надо. Пока не надо.

– То есть денег не будет?

– Нет. Чурка, мать его так. Слил нас всех, по ходу.

– Ни хрена себе!

– Сами справимся, – Диня поскреб небритый подбородок и зыркнул по сторонам по-волчьи. По внезапно прорисовавшимся хищным повадкам я сразу понял, как именно он собирается решать наши финансовые проблемы. Меня подобный подход никак не устраивал.

Дела у дяди Дато обстояли неважно. Управление по борьбе с ОПГ действовало крайне жестко, и перетрясало все его окружение, обрубало все связи. Поэтому до поры – до времени он предпочел о нас забыть. К тому же, очень удобно свалить все грехи на того, кто в бегах. Так менты вешают на труп все висяки, и закрывают сразу несколько дел.

Я решил сразу расставить все точки над «ё», чтобы в дальнейшем между нами не было недопонимания.

– Хочу предупредить, – сказал я, пока мы шли к электричке через дачный поселок. – Я грабить никого не буду. Это не мое.

– А тебя никто и не просит, – Диня оскалился – так он выражал неодобрение. – Сами справимся.

– Нет, правда, не мое. Мне проще тогда в Москву вернуться.

– Так, успокойся, – сказал Старый, – водки выпьешь перед делом, и все будет чики-пуки.

– Нельзя перед делом пить, – возразил Диня. – Попалишься обязательно.

– Да ни хера, я всегда пью!

Они заспорили, как лучше грабить – «на сухую», или «по пьяни». А я думал о том, что свинтить от них и вернуться в Москву – в сущности, очень неплохая идея. Хотя они обещали меня прикрывать, да и отношения были замечательные, а что ждет меня в Москве – неизвестно. Но эти двое, настроившись на грабежи, могут втравить меня в такие неприятности, что уже никогда не вернешься к нормальной жизни.

Диня заметил мое настроение. Несмотря на злую профессию, он очень чувствовал людей. Правда, утешитель из него был наихреновейший.

– Чего замолчал? – спросил он. – Задумал чего-то? Тебе, Моджахед, все равно терять нечего. На тебя уже столько всего повесили… – И провел ладонью по моей бритой голове, на которой начали прорастать жесткие волосы. Я дернулся и выругался.