Записки социопата Калита Степан

И в кафе на углу она потом рассказывала мне, как жила все эти годы. Что поначалу было тяжело. Но сейчас все хорошо, купили сначала машину, потом дом. Правда, теперь все в кредитах. В общем, стандартная эмигрантская история. А я поведал ей о своих злоключениях…

Мы как будто нарочно следовали друг за другом по миру. Сначала я за ней поехал в США. Потом она за мной – в Россию. Так бывает, когда судьбы тесно связаны.

Муж ее в Штатах сначала впал в депрессию. Его живопись никого не интересовала. Его картины не продавались. Его не брали даже иллюстратором в заштатные издания. Потом он познакомился с каким-то ценителем. И тот устроил ему небольшую выставку в собственной галерее. Там его и открыл некий местный знаток. О Валькином муже стали писать в газетах. Картины стали продаваться. Как раз в этот период мы и встретились. Затем он немного изменил стиль письма – и его полотна вдруг стали очень и очень востребованы. По мере того, как росли гонорары, стал портиться характер Валькиного мужа. Прежде тихий скромный человек, он превратился в домашнего тирана. Требовал, чтобы к нему относились, как к гению. И для него стало настоящим шоком, когда Валя в один прекрасный день заявила, что уходит от него. Как?! От него?! От великого таланта?! Участь жены гения, знаете ли, не всем подходит… Некоторые предпочитают жизнь обыденную, но спокойную… Последовала утомительная судебная тяжба, длившаяся несколько лет. Наконец, Валентина, забрав четверть всех денег, которые не успели забрать адвокаты, и дочь, выехала в Россию. После многочисленных судов и общения с юристами, Штаты ей резко разонравились. Она говорила, ей там душно.

Я к тому времени уже давно жил на Родине. Мы регулярно созванивались, переписывались. И потому я встречал ее в аэропорту в Москве.

Она появилась из стеклянных дверей терминала «Шереметьево 2» в шикарной шубе и темных очках в пол лица, похожая на миллионершу. С белокурой дочерью – дылдой, вымахавшей на голову выше матери. Сейчас девочка делает карьеру модели. С ее ногами и ростом туда ей – прямая дорога. Была ранняя весна. Снег уже растаял. И в шубе Вальке, должно быть, было очень жарко. Но она не могла появиться на Родине иначе. Ей нужно было всем, и в первую очередь себе, показать, что она не назад возвращается, а приехала в свое отечество из-за океана победительницей. Я ее отлично понимал.

Когда мы свернули на Ленинградское шоссе, я повернулся к «миллионерше» и спросил:

– Валька, пива хочешь?

– Пива? – переспросила она удивленно.

– Ну, да. Нашего, русского, пива.

– Нашего, русского, очень хочу, – сказала она и засмеялась, так же просто, как когда-то очень давно.

Я притормозил у палатки и купил ей бутылку холодного пива.

Она сделал большой глоток и зажмурилась по-кошачьи:

– Сто лет пива не пила. Хорошо-то как.

– Это Родина, Валь, с возвращением, – я улыбнулся. Я был рад, что она приехала. Мне ее очень не хватало.

* * *

После очередного перерыва в отношениях, когда я завел отношения на всю жизнь с Валькой, я снова предстал перед Дашей. Выпрыгнул, как черт из табакерки, по меткому замечанию Дашиной мамы. Я полагал, примирение будет бурным, как всегда. Но Даша неожиданно проявила характер, поскольку была уверена, что я ей изменяю. Она не пустила меня даже на порог. Сказала, что я могу проваливать «к тем девкам, с которыми сплю». Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть ее. Я все время звонил и безбожно врал – уверял, что никогда не изменял, что даже в мыслях у меня такого не было, как можно. А что касается моего отсутствия, то во всем виновата проклятая работа. «Приходится трудиться двадцать четыре часа в сутки, – говорил я, – чтобы дело не заглохло». Трубку она не бросала, внимательно выслушивала все. Хотя ей было непросто. Воодушевленные нашей ссорой родители активно капали на мозги, стараясь вбить между нами большой клин. И все же, им не удалось приблизить наше расставание. Главным моим козырем стала новая квартира в шаговой доступности. Я убедил Дашу, что снял квартиру только для того, чтобы быть поближе к моей девочке. Вообще-то, у меня не было выбора, что предложили – то и взял, но «моя девочка» поверила.

Я бы не назвал ее наивной, но каждый верит в то, во что хочет верить. И только у прожженных циников, вроде меня сегодняшнего, почти не осталось веры – ни в людей, ни в судьбу, ни в божественный промысел. Пожалуй, я верю в хаос, и очень четко вижу свое место в этом хаосе. Но моих способностей по упорядоченью хаоса не хватает, я не способен его контролировать – все вновь разваливается, распадается, под руками – сухая глина, почва осыпается из-под ног. И я в очередной раз оказываюсь в лишенном логики пространстве. И снова стараюсь привести его и себя в мало-мальски пристойный вид. И у меня получается. Пока я в силах, получается.

Квартира Даше не понравилась. Обшарпанная и грязная, она, ко всему прочему, нехорошо пахла: немытым человеческим телом, разлитым вином, убожеством и нищетой. Я поначалу стеснялся приводить сюда Дашу. Но где-то мы же должны были заниматься сексом. Оказавшись в квартире, моя девочка поначалу была подавлена. А потом проявила сугубо женскую решимость, способную творить чудеса, и взялась разгрести авгиевы конюшни. Я ей активно в этом помогал. Хозяин дал карт-бланш, разрешил выбрасывать все, что мне не понравится. И я примерно трое суток таскал на помойку тюки с барахлом, бутылки, банки, заношенные тряпки, воняющие бывшим владельцем одеяла. Даша тем временем отмывала квартиру: терла пол из досок, скоблила раковину и ванную. И сделала мутные окна прозрачными, а замызганный кафель сияющим. Именно тогда я впервые подумал, что из нее получится прекрасная жена. Я и предположить не мог, что женой она будет другому. Не самой лучшей в определенных обстоятельствах женой. Если подумать, ее мужу не позавидуешь. Жить с постоянным осознанием, что твоя супруга любит не тебя. И так будет всегда, до твоего последнего часа. Она ясно дала это понять, сказав, что живет с ним ради детей. А когда дети повзрослеют, выпорхнут из гнезда, что она собирается предпринять? Понятия не имею. Скорее всего, она так прирастет к своей устоявшейся жизни, что ей останутся только вздохи об упущенных возможностях и собственной растворившейся в годах решимости.

Я решил больше не изменять Даше, поскольку испытал нечто, похожее на испуг. Я вдруг понял, что могу ее потерять. Впервые. Это осознание сковало меня страхом. Я даже предложил ей переехать ко мне, жить вместе. Но она сказала, что пока не готова к такому шагу. Ее родители не поймут, если она вдруг переберется к мужчине, не выйдя за него замуж. К женитьбе не был готов уже я. Мне казалось, это слишком серьезно. И я еще слишком молод, чтобы связывать себя узами брака.

– Ну и не надо торопиться, – она передернула плечиками. И я вдруг пожалел, что не могу вот так решительно – взять ее в жены, забыв обо всем. И в этом сожалении было предчувствие беды.

Между тем, лучшая подруга Даши, Ольга, готовилась к замужеству. Она приехала в Москву из алтайской деревни. Поступила в тот же университет, что и Даша. С будущим мужем познакомилась уже на первом курсе. Они стали встречаться, и примерно через год он сделал ей предложение. Оля поехала на малую родину – сообщить родителям радостное известие. Там у нее случился конфликт с отцом. Очень странный конфликт. Известие родители восприняли по-разному: мама была рада за дочку, отец же рассердился, и сказал, что замуж ей выходить пока рано. И вообще, почему она не говорила об этом раньше. Вечером он растопил баню, и позвал Олю попариться. Как раньше. Дело в том, что до самого отъезда дочери из деревни они ходили в баню вдвоем. И мылись вместе, причем, в обнаженном виде. Олину маму это нисколько не смущало. Проведя два года в большом городе, девушка сильно изменилась, многое осознала, и когда отец позвал ее париться вместе, она наотрез отказалась. Подобное поведение дочери настолько оскорбило отца, что он устроил грандиозный скандал, и выгнал Ольгу из дома. Она уехала в ночь, под крики отца. По этой причине на свадьбе родители невесты не присутствовали. Также как и прочие ее родственники. И впоследствии отец с дочерью больше никогда не общался. Он наотрез отказался даже говорить с ней по телефону. Впрочем, Ольга и сама не особенно стремилась наладить отношения. Напротив – она всегда очень плохо отзывалась о родителях, особенно об отце… Семейная жизнь у нее сложилась неудачно. К тридцати годам у нее уже было трое детей от трех разных мужиков, и не было мужа. Даша говорила, что Ольга просто не способна полюбить мужчину, от этого все ее проблемы.

Среди женщин встречаются снежные королевы, не способные на чувства. И ладно бы они портили жизнь только себе, но и их мужья обычно – глубоко несчастные люди, переживающие трагедию ледяных отношений. Дом, где нет любви, всегда охвачен холодом. Живущие в нем люди – инвалиды, чьи души омертвелые и пустые. Счастье, если найдется настоящая женщина, и уведет беднягу-мужика из такой семьи, отогреет лаской, даст ему новую жизнь. Он ее заслужил, пережив многолетнее заключение в объятиях снежной бабы…

Был ли Ольгин отец педофилом – под вопросом. Возможно, для него просто был важен устоявшийся семейный уклад. И дочь он воспринимал как ребенка, не заметив, что она давно уже стала женщиной. Но то, что педофилы существовали всегда, и в советское время тоже – очевидный факт. Не думаю, что в последнее время их стало больше, чем раньше. Просто сегодня о них стали много писать и говорить. А раньше правду замалчивали. Жертвой педофила в свое время стала и моя Даша.

Ее родители постоянно принимали у себя дома родственников и знакомых из Тамбовской области. Те использовали московскую квартиру как перевалочную базу. Некоторые просто приезжали в гости – посмотреть Москву. Почему бы не приехать – раз приглашают. Однажды с гостевым визитом прибыл некий дядя Слава, приятель Дашиного отца. Родители работали весь день, а дядю Славу оставляли сидеть с ребенком, в качестве бесплатной няньки. Даша запомнила этого сорокалетнего несвежего дядьку навсегда. Когда она рассказала мне, что произошло, – ей было всего пять лет, – я весь дрожал от возмущения, от кошмарности произошедшего, и думал – боже, как чудовищно вывихнуты мозги у отдельных представителей рода человеческого, их необходимо истреблять, они не должны, не могут ходить с нами по одной земле, жить рядом с людьми… Ребенок играл в комнате, а дядя Слава сидел на диване в одних трусах. Даша заметила странное вздутие и мокрые пятна на трусах. Педофил был сильно возбужден. Потом он предложил девочке дотронуться до возбужденного органа. Сам гладил, целовал ребенка, называл ее «маленькой принцессой»… И попросил потом ничего не говорить родителям. «Пусть это будет наш маленький секрет. Ты же умеешь хранить секреты?» Но вечером, Даша все рассказала маме. Дашин папаша, узнав о случившемся, пришел в дикую ярость, и спустил приятеля с лестницы, несколько раз заехав ему по физиономии. На этом все и закончилось. Следственные органы родители не привлекали. Психолога для ребенка тоже не стали приглашать, полагая, что Даша вскоре все забудет. У простых людей – простые решения. Но Даша не забыла. И рассказала через много лет эту историю мне. Не знаю, повлияла ли встреча с дядей Славой на Дашину психику. Я никаких надломов в ней не замечал. Но, говорят, они могут проявиться неожиданно, даже в зрелом возрасте, уже после сорока. Человек вдруг начинает испытывать разнообразные неврозы, впадает в необъяснимую депрессию, полностью теряет контроль над собой. Мне больно думать об этом. В одном Даша может быть уверена. Я всегда приду – и буду рядом, если ей понадобится моя помощь, если она о ней попросит…

Олину свадьбу организовывали родители жениха. Выбор сына они одобрили. Оля казалась им доброй, простой девушкой. Так в червивом яблоке не сразу разглядишь изъян. К тому же, у жениха был не слишком удачный жизненный старт. Родители надеялись, что женитьба его подкорректирует. Имелась судимость. И даже не условная. Высшее образование он получать пока не планировал. Нигде официально не работал. Хотя деньги у паренька откуда-то были. И он их не жалел – водил будущую жену по ресторанам, покупал ей недешевые шмотки.

– По глупости попал, – рассказывала Ольга, – в баре кружку кинул пивную, и попал по голове жене милиционера. А тот так рассердился, что завел на него дело.

Такими историями полнятся тюрьмы. Виноватых там почти нет. Все попали по глупости. А некоторые даже – за любовь. Их, видите ли, оговорили. Они думали, что спят с девушкой по ее согласию, а она почему-то посчитала, что ее изнасиловали…

Я положил пистолет в сумку и сдал вместе с курткой в гардероб. Даша была свидетельницей, а мне предстояло сидеть в одиночестве. С Ольгой мы не ладили. С такого рода людьми я с трудом нахожу общий язык. Точнее, они по какой-то причине меня недолюбливают. Если люди всегда уверены в собственной правоте и отнюдь не добры к окружающим, мы категорически не сочетаемся. Чтобы мне досадить, меня посадили подальше от молодоженов, среди многочисленных родственников и друзей жениха. Никто еще не успел положить в тарелки еду, а я уже налил водки в винный бокал и с удовольствием выпил. Вскоре окружающие перестали казаться мне настолько чужими, я даже почувствовал к ним смутную симпатию. Я ел и пил, и кричал: «Горько!», о чем-то трепался с соседями. Потом все танцевали. Тамада устраивал конкурсы. И было чертовски весело… А закончилось все внезапно. В зал ворвался ОМОН, и всех расставили вдоль стен – руки на стену, ноги на ширине плеч. Обыскали. Стали кого-то допрашивать. Я улучил момент, подбежал к столу и махнул еще полстакана водки. Меня яростно схватили, ругаясь, пихнули обратно к стене. Кто-то кричал возмущенно, кто-то пытался что-то втолковать бойцам ОМОН-а, невеста, я заметил, всплакнула: «испортили свадьбу». Наконец, разобрались. Представители органов просто-напросто ошиблись зданием. В считанные мгновения они покинули помещение. Извиниться забыли. Но самое удивительное, когда вооруженные люди в камуфляже скрылись, выяснилось, что жениха нигде нет. Позже обнаружилось открытое окно в примыкающей к залу кухне. Олина истерика сильно усугубилась – она стала натурально выть, как это принято в русских деревнях на панихиде. Несколько друзей жениха вызвались его найти, и отправились на поиски. И нашли, к моему удивлению. Привезли перепуганного, полупьяного часа через полтора. Оказалось, жених так испугался ОМОН-а, что сделал ноги. Парадоксальным образом подобное поведение Ольгу нисколько не насторожило… Разводилась она с ним, уже будучи беременной первенцем. Муж в это время сидел в следственном изоляторе, по подозрению в квартирной краже. Женитьба его нисколько не скорректировала. Как он был вором, так и остался. Каждый сам выбирает свой путь.

* * *

Основная проблема любого дела – кадровый голод. О том, как сложно подобрать персонал, я уже упоминал. Закупщик, привозивший мне выручку, в один отнюдь не прекрасный день просто-напросто исчез. Объявился он спустя две недели, сильно помятый, с красным воспаленным лицом и глазами цвета спелой вишни, и рассказал невероятную историю. Деньги у него якобы украли цыгане на вокзале. И он, опасаясь моего гнева (и не думал, что я такой страшный), решил на работу больше не приходить. При этом у меня был его адрес (он жил в Подмосковье) и паспортные данные. При желании я легко мог найти прогульщика – и представить счет. Но, очевидно, это обстоятельство закупщик не принял во внимание. Как не принимают во внимание закон преступники с низким уровнем ай-кью. Когда он объявился, мне сразу стало ясно, чем он занимался: две недели беспробудно пил, а вся выручка за неделю ушла на водку и развлечения. Его внешний вид говорил сам за себя. Тем не менее, я решил притвориться, будто поверил в историю с цыганами – искать нового работника не хотелось. Да и где гарантия, что новый работник тоже не запьет? В конце концов, этот закупщик работал со мной больше полугода, я начал ему доверять, и деньги он привозил регулярно, пока с ним не случился приступ извечной российской болезни. К тому же, он обещал отработать все, что взял, и я дал ему шанс исправиться. Но запойных алкоголиков, увы, исправит разве что гениальный нарколог (такие изредка, но встречаются), или могила. Закупщик через несколько месяцев снова сорвался, и больше на работу не возвращался. На этот раз никаких денег он с собой не прихватил, ничего чужого не потратил, правда, остался должен за «цыганскую» историю. Но я решил простить пьянице долг. Опыт подсказывал: переживать по поводу денег – себе дороже.

Если бы вы только знали, как часто в жизни мне приходилось сталкиваться с людьми нечистоплотными в финансовом отношении. Поначалу я сильно переживал, когда мне не возвращали долги. Даже мучился бессонницей, пытаясь себе объяснить, как люди могут так поступать. Даже если отбросить такое непопулярное понятие, как честность, должны же быть обязательства… Но потом я поумнел. Хранить память о долгах – то же, что хранить обиду. Это знание вносит диссонанс в твою жизнь. А что касается должника, или негодяя, то он чувствует себя вполне нормально. Просто потому, что он так несовершенно устроен, потому, что дурно воспитан родителями. Иногда я даже давал в долг с одной только целью – никогда больше не видеть этого человека. Я научился определять мошенников по лицам. «Вот тебе сто рублей. Надеюсь, мы поняли друг друга. И никогда больше не встретимся». Среди них находились удивительные наглецы. Не имея денег, чтобы отдать, они, тем не менее, пытались занять у меня снова. Человеческая природа причудлива и порой безобразна. Некоторые человечки объясняли свою неплатежеспособность просто: «Тебе, жалко, что ли? У тебя денег вон сколько! А у меня всегда в кармане пусто». Как будто за то, что я так много и успешно работаю, я обязан платить им дань. Отдельные экземпляры умудрялись жить исключительно на заемные средства. Как некоторые банки в эпоху перемен. Они брали в долг, тратили деньги, потом занимали побольше уже у других, отдавали первый долг, жили на эти деньги, а чтобы вернуть новый долг, опять занимали, уже у третьих лиц. И так далее, снова и снова, по кругу. Так и существовали. В постоянных долгах. Выстраивая свою индивидуальную финансовую пирамиду.

Если сегодня у меня кто-то попросит в долг, я, скорее всего, не дам ни копейки. Научен горьким опытом. Не дам даже друзьям – не хочется терять друзей. И благотворительность представляется мне пустой тратой средств. Я недостаточно богат, чтобы заниматься благотворительностью. Вот мой принцип. К тому же, я совсем не уверен, что благотворительность – это благо, несмотря на корень этого слова. Вкладывать надо в развитие, в производство. Оплачивать необходимо только труд тех, кто помогает строить дело. Остальное – шелуха. Армия попрошаек с протянутой рукой вызывает у меня брезгливость и раздражение. Если бы я прислушался к их групповому стону, то раздал бы все свои деньги, и все равно – им всем не хватило бы. Они передрались бы между собой, быстро разворовали часть, прожрали бы все остальное. И остались в том же положении, в каком находились прежде. А я лишился бы того, что имею. И сотни людей остались бы без работы…

Когда закупщик исчез, я несколько дней тщетно пытался дозвониться до Сереги, потом, злой, как черт, поймал машину, и поехал в родной район – разбираться, что, собственно, случилось.

Без меня все дело покатилось в тартарары. Одна из палаток оказалась закрыта. Продавец не вышел на работу. В торговом павильоне ночью ограбили склад, и вынесли товара на кругленькую сумму – еще предстояло разобраться, кто к этому причастен. Выручку за два дня, как выяснилось, забрал Серега. И укатил с деньгами и очередной случайной знакомой в подмосковный санаторий. Об этом я узнал только через неделю, когда мой бесполезный партнер по бизнесу соизволил объявиться. Я носился по району, как выпущенный из сосуда джин, давал пинка тем, кто его заслуживал, хвалил и поощрял тех, кто честно выполнял свою работу. И всего за один день сотворил экономическое чудо. Все семь палаток и два торговых павильона заработали. Я также сообщил всем, что временно закупками буду заниматься сам. Пришлось залезть в копилку, и выгрести оттуда все средства. Там было немного – все заработанное я вкладывал в дело. Так поступаю и по сию пору.

На другой день я с водителем Витей (он был закодирован и хранил мрачную трезвость) отправился на оптовый рынок, закупаться. У меня был длинный список, составленный утром. На перекрестке мы остановились на светофоре.

– Вот это жопа! – сказал Витя.

На автобусной остановке спиной к нам стояла девушка. Худенькая в верхней части тела, с тонкой осиной талией, она обладала пышнейшей задницей. Я тоже залюбовался. Загорелся зеленый свет. Витя тронулся и резко притормозил возле остановки. Открыл дверцу и выбрался из машины. Я понятия не имел, что он задумал. Водитель трусцой подбежал к девушке и смачно шлепнул по попе.

– Вот это жопа! – услышал я Витин восторженный крик в отдалении.

Девица завизжала. Довольный собой, Витя поспешно сел в машину и дал по газам.

– Ты что творишь?! – спросил я сердито. Меня обуревали двойственные чувства. С одной стороны, я был рассержен идиотским поведением водителя. Но в то же время меня разбирал смех. Я вспомнил возмущенное выражение лица девицы с большой попой. И расхохотался. – Слушай, Витя, – сказал я, – ты – неприличный тип. Очень тебя прошу, при мне так больше не делай.

– Ладно, – он хмыкнул, – но жопа-то была классная. – И воткнул в магнитофон кассету. Слушал Витя всегда Юрия Антонова. И только его одного.

Я попытался выяснить у Вити по дороге, не оставлял ли закупщик какой-нибудь информации. На тот момент я понятия не имел, что с ним случилось. Знал только, что он пропал, и увез с собой выручку за неделю. Но Витя тоже не владел информацией.

– Забухал, наверное, – предположил он.

– Он же не пьет, – возразил я.

– Вот я и говорю. Совсем не пьет – это всегда подозрительно. Значит, запойный. Кодировался, наверное. Как я.

Большинство алкоголиков своей болезни (и особенно, ее лечения) стесняются, скрывают информацию о тяжком недуге, – только не Витя. Он периодически начинал рассуждать о том, что кодировка – это очень и очень здорово. Потому что «хрен бы он машину водил и работал сейчас, только и делал бы, что бухал».

Несколько дней мы катались на оптовый рынок без приключений. Но затем возобновился бандитский кошмар…

Я пересчитал деньги, положил их во внутренний карман куртки и вышел из тонара. Было раннее утро, половина шестого. В этот момент метрах в тридцати, взвизгнув тормозами, остановилась машина. Я глянул в ту сторону, и помертвел от ужаса. Из машины пока никто не вышел, но стекло задней дверцы было опущено, на меня смотрел ствол… Я всегда обладал отличной реакцией, и в тот момент вскинул левый кулак, закрыв лицо. Рукой двигал, подозреваю, сам ангел-хранитель. У человека просто не может быть настолько точных и быстрых движений. Пуля должна была угодить мне в глазницу, но попала в ладонь, чуть ниже мизинца и безымянного пальца, и, пробив ее насквозь, изменила траекторию и стукнула меня в бровь. Удар получился сильным – как умелый апперкот. И тут же я сиганул вправо и, пригнувшись, побежал зигзагами к метро. Левую искалеченную руку я придерживал правой. Кровь била небольшим фонтанчиком, и пальцы я почти не чувствовал. Охранник, дежуривший постоянно возле этой точки, неведомым образом исчез. Подозреваю, просто спрятался от греха подальше. Кому охота подставлять себя под пули, даже если ты на хорошей зарплате? Еще одна пуля шибанула в асфальт рядом со мной. Я бежал, без оглядки, одержимый одной только идеей – спастись. На светофоре стояла Волга. Я рванул на себя дверь, упал на переднее сиденье и заорал во весь голос:

– Убивают! Мужик, спасай!

У того отвисла челюсть, он глянул в ту сторону, откуда я прибежал, и тут же дал по газам. Должно быть, ему очень не понравилось увиденное. На красный свет мы вылетели на перекресток, свернули налево, и помчались прочь по проспекту. Я обернулся и успел рассмотреть «веселую троицу» в черных кожаных куртках и спортивных штанах. Они стояли возле светофора, будто провожали нас. Преследовать не пытались.

– Где тебя высадить? – буркнул мужик. Наверное, меня он тоже принял за бандита. И совсем не горел желанием участвовать в наших разборках. Покосился с неодобрением на искалеченную руку. Кровь с нее все капала и капала на резиновый коврик. Причем, очень быстро – кап, кап, кап – я даже испугался, что умру от кровопотери.

Я сунул правую руку во внутренний карман, достал крупную купюру, протянул водителю.

– До травмпункта довези. Любого. Там уже я сам.

Ни слова не говоря, мужик взял деньги и доставил меня в ближайший травмпункт. Там долго выясняли, из какого я района, и почему приехал именно сюда – идиотские совковые порядки. Кровь, тем временем, все текла и текла из простреленной руки. Я начал ощущать головокружение.

– Зашейте, – попросил я. – Или я сейчас в обморок грохнусь.

– Что-то ты бледный, – обратил на меня, наконец, внимание доктор. Он спешно осмотрел руку, спросил, что случилось. Я ответил, что наткнулся на острый штырь на стройке.

– Не маленький, вроде бы, уже – по стройкам лазить, – недовольно сказал травматолог.

– Работаю я там, – ответил я.

Он также осмотрел мое лицо.

– Левая бровь – рассечение. Синяк будет. А так ничего страшного. Дай-ка угадаю. Это ты, наверное, на стройке кирпичи лбом пытался разбивать.

Я промолчал.

В руку сделали несколько уколов обезболивающего. Обеззаразили перекисью. Несмотря на обезболивание, я едва не закричал. Зашили рваную рану на внутренней стороне ладони, сделали несколько стежков на тыльной.

– Кости тоже пострадали, – констатировал врач, рассматривая рентгеновский снимок, – но гипс накладывать поверх раны нельзя. – Сверху на бинты положим фиксирующую повязку. Руку держать на перевязи. Полный покой. И не дай тебе бог стронуть там что-нибудь. Пальцы потеряешь.

– Я их совсем не чувствую.

– Неудивительно. Ничего, срастаться начнет – сразу почувствуешь. К нам на перевязку через неделю.

Со временем рука действительно восстановилась. Но мизинец и безымянный палец на левой руке и сейчас двигаются не так хорошо, как на правой. Шрам на тыльной стороне ладони всегда напоминает мне, что у меня есть ангел-хранитель. В минуту опасности он завладевает моим телом, и тогда я способен творить чудеса. В чем мне еще не раз предстояло убедиться.

* * *

Многие удивляются, отчего Бог (если он существует) так жесток. Разве может милосердный, всепрощающий Бог убивать десятки тысяч ни в чем не повинных людей, используя в качестве орудия возмездия за грехи цунами, землетрясения, наводнения, ураганы и прочие стихийные бедствия? Почему он насылает их на людей? За что такая немилость? Мне представляется, я знаю ответ на этот вопрос. Если принять за данность, что Бог воспринимает человечество как единое целое, не заботясь о судьбе отдельных его представителей, то все встает на свои места. Представьте себе муравейник. Насекомые ведут постоянную работу по его строительству и поддержанию. Мириады муравьев без устали трудятся, чтобы сделать свой дом лучше. Если исчезнет один муравей, даже несколько десятков муравьев, даже сотня, – разве что-то изменится? Муравейник продолжит свое бытие и развитие. Поэтому массовая гибель людей в стихийных бедствиях – незначительные потери, не заслуживающие внимания высшего существа. Другой пример – пчелиный рой. Имеет ли значение для пасечника, как себя ощущает одна пчела? Считается ли он с ее мнением, ее желаниями, ее жалкими надеждами на лучшую жизнь, если бы таковые вдруг возникли? Признает ли пасечник ее индивидуальность, ее право на собственное мнение? Вряд ли. Вот так и Господь Бог. Для него важен только рой, его жизнеспособность, прирост, и чтобы мед получался качественный.

Но проблема в том, что человек – не муравей и не пчела. Это и наше счастье, и наша беда. В нас что-то сломалось в процессе эволюции. И мы обрели персонализацию. Нам хочется, чтобы нас осознавали как личность. Каждого из нас. Мы отделены от окружающих плотной стеной собственного разума. Мы не мыслим себя общностью, не представляем собой коллективный разум. Хотя и склонны к тому, чтобы сбиваться в человеческие стада по принципу рода, нации, расы. Человеческий индивидуум обладает личностным самосознанием. Хотя для некоторых это вовсе не очевидно. Рудименты коллективного разума муравьев или пчел наблюдаются у тех, кто видит свое продолжение в детях, кто полагает, что после смерти будет жить в них. Но дети тоже персонифицированы, отделены от родителей собственным Я. Никогда не стоит забывать, что ваш ребенок – личность, а вовсе не ваше продолжение. Он может быть похож на вас внешне, или чертами характера, но это свойства только тела, его функциональных особенностей, но никак не души.

Так имеет ли значение человеческая жизнь для Бога? Особенно, если за чертой смерти нас ожидает вечность, как утверждают христианские теологи. Полагаю, нет. Это гуманисты утверждают, будто всякая жизнь священна. Это человек придумал, что ее нужно ценить.

Наверное, каждый помнит, как он впервые осознал, что когда-нибудь тоже умрет. Ребенок в момент этого осознания испытывает настоящий шок. Мне помогли постичь смертность телевизионные «Новости». Показывали войну. На экране телевизора бегали солдатики и расстреливали друг дружку из автоматов. А потом крупным планом показали тела убитых. Среди них я увидел несколько женщин и детей. И вдруг понял, что все это реальность. И случись мне оказаться в то же время в том же месте, я мог бы лежать среди них.

Мама сидела рядом. Я, перепуганный донельзя, спросил прерывистым шепотом:

– Мама, а ты тоже умрешь?

– Когда-нибудь умру, – ответила она. – Все умирают рано или поздно.

– А я… я умру?! – проговорил я, едва дыша от ужаса.

– Обязательно, – ответила мама. – Ты же тоже человек.

Будучи не в силах сдерживать слезы, я отчаянно разрыдался.

– Ах, вот как, – мама недобро усмехнулась. – Значит, маму тебе не жалко? А себя жалеешь! Себя!

Слезы моментально высохли. Мне стало стыдно. Я действительно считал, что мамина смерть не так страшна, как моя. Но признаться в этом, даже самому себе, отчего-то было невозможно.

– Нет, мама, нет, – соврал я тогда. – Пусть лучше я умру. Лишь бы ты была живая и здоровая.

– Вот теперь ты рассуждаешь, как мужчина, – сказала мама. – Молодец.

Я навсегда запомнил этот разговор.

С самых ранних лет я обладал врожденным знанием о том, как надо себя вести, какой поступок правильный, а какой может совершить только дрянной мальчишка. И также – что должен чувствовать (и даже – о чем должен думать) хороший человек. К сожалению, наши эмоции и сознание корректировкам не поддаются. Все наши усилия по изменению себя – тщетны, это самообман. Я, может, и хотел бы стать идеальным во всех отношениях, но и мои мысли, и мои поступки, порой бывали весьма скверными. Я не прислушивался и к разумным советам взрослых. Совершал ошибки. И делал выводы только на основании собственного опыта. Я набил довольно много шишек, формируясь как личность. Но, по всей видимости, только так и можно стать личностью.

Одно я усвоил четко – есть вещи пострашнее смерти. И бояться за свою жизнь в определенных обстоятельствах стыдно. Если, конечно, ты мужчина. Или мнишь себя таковым.

* * *

Целый день я сидел перед телевизором, тупо переключая каналы. Левая рука лежала на перевязи и отзывалась пульсирующей болью – в ней, словно колотился пульс, ритмично травмируя ткани. Меня обуревали весьма противоречивые чувства. Основным было раздражение на себя. Я себя ненавидел. «Сбежал, как заяц», – говорил я себе, вспоминая раз за разом, как несся, задыхаясь, к перекрестку, едва живой от страха. Раздражение мое все нарастало.

Пришла Даша. Выслушав мой рассказ, стала меня жалеть, уговаривала больше никогда не ездить к палаткам. И вообще, бросить бизнес, раз это стало настолько опасно. Ее слова еще больше вывели меня из равновесия. «А что если бы там была Даша? – думал я. – Я бы также побежал, бросил ее?» И не находил ответа. «Неужели я трус?» – задавался я очередным вопросом.

Я достал пистолет, проверил его. Действовал одной рукой, лишь немного помогая себе указательным и большим пальцем левой. Надел кобуру, сунул пистолет подмышку. Затем достал и положил в карман перочинный нож, принадлежавший умершему владельцу квартиры.

– Я на точку, – сказал Даше. – Хочешь, оставайся здесь. Хочешь, иди домой.

Она обхватила меня, почти повисла на мне:

– Не пущу! Ты никуда не пойдешь.

– Пойду! – проявил я упрямство. – Я не буду от них бегать. Либо они меня, либо я их. Третьего не дано.

– Может, с ними можно договориться? – Она едва не плакала.

– Это отморозки. С такими не договариваются. Они сразу стреляют.

– Не пущу! – закричала она. – А если ты пойдешь… если только ты пойдешь… То я пойду с тобой. Так и знай.

– Послушай, – попытался я ее урезонить. – Это мужские дела. Тебя это совсем не касается.

Теперь я пожалел, что посвятил Дашу во все подробности. На самом деле, мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться тем, что произошло. А она была для меня самым близким человеком…

Битый час я уговаривал ее прекратить истерику. В конце концов, она разозлилась, сказала: «Делай, что хочешь!» и ушла, хлопнув дверью. Я испытал облегчение, созвонился немедленно со своим приятелем и поехал к нему.

* * *

Моего приятеля звали Трэш. Он был байкером и бандитом средней руки. Ни в каких ограблениях и кражах не участвовал, но обожал разборки, когда можно было проявить лихость и безбашенность. Широкоплечий, высоченный, он носил поношенную бейсболку с выцветшим узором и старую черную косуху – и походил на культуриста или, что в те времена было куда актуальнее, перекачанного уроженца города Люберцы. Обычно разборки Трэша происходили с участием знаменитого сообщества байкеров, в те времена бывшего у всех на слуху. Оно и сегодня существует, хотя уже не столь заметно. Мы с Трэшем сошлись на почве любви к тяжелой и классической музыке. Несколько раз вместе выпивали. Поддерживать его темп было непросто. Мотоцикл Трэша почти все время стоял в гараже, поскольку владелец был перманентно пьян. Иногда, набравшись в зюзю, он все же выгонял железного коня и катался на бешеной скорости по родному району. Жил Трэш на другом конце Москвы, так что я знал о его пьяной лихости только по рассказам знакомых. Дома у моего приятеля была кладовка, а в ней небольшой склад оружия – пистолеты, карабины, гранаты. В том числе, несколько противотанковых – предмет особой гордости. Поскольку Трэш пил, как сапожник, временами он страдал паранойей – ему начинало казаться, что за ним вот-вот придут – либо менты, либо кое-кто пострашнее ментов. Спал он, по его собственным словам, тоже – с пистолетом под подушкой.

Я прихватил пол ящика пива, и мы стали пить его дома у Трэша.

– Есть дело, – сказал я, когда мы осушили по паре бутылок.

– Че за дело? – отозвался мой приятель.

Я вкратце поведал о своих проблемах, рассказал о том, что случилось вчера. Трэш слушал внимательно, периодически хмыкал и кивал. Напоследок растянул губы в нехорошей усмешке:

– Ну, че? Валить братков надо.

– Не надо. Лучше просто напугать.

– Просто напугать не получится. Сам подумай. Они шмаляют на поражение. Явно хотят тебя вальнуть. Так что теперь – либо ты их, либо они тебя.

Он повторил мои мысли. И все же, я сомневался.

– Может, они просто проезжали мимо и решили выслужиться, без команды сверху.

Трэш кивнул.

– Может быть. Но не уверен.

– Так ты поможешь?

– Дело такое… стрёмное. Нет, ну, я возьмусь, конечно. Но ты сам понимаешь… Мне налик не помешает. Это, по сути, работа. И работа серьезная. Мы с тобой друзья, конечно… – Он замялся.

– Я заплачу, само собой, – поспешно пообещал я. – Мне нужен напарник. Когда их шуганем, получишь деньги. – Назвал сумму.

– Вот это разговор, – Трэш улыбнулся, – нормальные бабки. Особенно, если никого валить не нужно. Я и сам, честно говоря, против того, чтобы валить. Не люблю мокрые дела. Может, еще бойцов возьмем?

Я покачал головой.

– Не хочу никого лишнего привлекать. Это личное дело. Разозлили они меня.

– Понимаю. – Трэш отхлебнул пиво из бутылки. – Но ты проставляешься, Степ. На сухую такие дела не делаются.

– Как раз такие дела делаются только на сухую! – возразил я. – Ты не против, если я у тебя сегодня переночую? А завтра рано утром выедем на точку. Будем их там ждать.

– Нет проблем, – ответил Трэш. – На сухую, так на сухую. Только тогда давай сегодня нажремся. Пиво – это хорошо. Но лучше беленькой взять. В смысле, водки…

– А ты завтра встанешь в шесть утра? – спросил я с сомнением.

– Даже не сомневайся. Я с утра всегда, как огурец, даже не опохмеляюсь…

Чтобы разбудить приятеля, мне пришлось поливать его из чайника. Я пытался привести его в сознание криком, потом долго тряс за плечи, лупил по щекам – все безрезультатно. Когда я наклонил над ним чайник, он поначалу лежал без движения, потом приоткрыл рот и стал жадно глотать воду. Затем резко сел на кровати, бешено вращая глазами.

– Ты что?! – проговорил он сипло. – Ты кто?! А… Это ты.

– Шесть утра, – сказал я. – Я еле-еле тебя добудился. Вставай. Пора работать.

Он со стоном сполз с кровати, натянул черные джинсы и сразу побрел в арсенал. Вышел оттуда с пистолетом в левой руке и противотанковой гранатой за поясом.

– Это еще зачем? – поинтересовался я хмуро.

– Как зачем?! – искренне удивился полупьяный Трэш. – Жизнь спасти, если что.

– Оставь гранату, – попросил я. – Возьми только пистолет. И проверь, чтобы он был заряжен.

– Обижаешь, – протянул Трэш, прицелился из пистолета в фотографию какого-то своего предка. – Броня крепка и пушки наши быстры, и наши люди мужества полны, – пропел он. – В строю стоят советские танкисты, своей великой родины сыны.

Я подумал, что взял в компаньоны не того человека. Но вариантов у меня было немного. Трэш был самый отвязный, но и самый прозрачный среди всех. Я знал, что он, хоть и безумный, зато исключительно честный малый – и никогда не подставит.

Мы приехали на точку, где я на днях изображал трусливого зайца, в семь утра. Хотя мне было не по себе, в то же время я чувствовал сильное возбуждение. Так ощущает себя, наверное, солдат перед боем. Позавтракали сосисками в тесте. Выпили кофе. И уселись за столик в ближайшем открытом кафе (его владелец Юра – бывший милиционер – был моим приятелем), отсюда отлично просматривалась местность, стали ждать. Трэш усидеть на месте не мог. Он встал, прошелся взад-вперед, направился к палатке. Вернулся.

– Слушай, у тебя там водка в разлив… – сказал он. – Холодновато что-то. Может, погреемся?

– Мы же договорились, – возмутился я. – И потом ты сам сказал, что никогда не опохмеляешься.

– Не опохмеляюсь, – подтвердил Трэш, – просто погреться захотелось.

Я помотал головой.

– Нет, мы на работе не пьем.

– Ну и ладно, – Трэш уселся верхом на пластиковый стул – спинкой вперед. – Значит, будем так и сидеть, как идиоты…

– Кстати, я скоро отъеду, – проговорил я через некоторое время. – За мной водитель приедет. Надо товар закупить.

– Валяй, – сказал Трэш с деланным безразличием.

– А ты пока подежурь. Если они приедут, без меня ничего не предпринимай.

– Не буду.

Вскоре прибыл Витя на «Газели», и мы поехали за товаром. «Есть улицы центральные, – пел Юрий Антонов из хрипящих динамиков… – высокие и важные, с витринами огней…» Выехали за МКАД – самый дешевый оптовый рынок располагался там. По обочине медленно катил велосипедист с бидоном в руке. Когда мы поравнялись с ним, Витя изо всех сил вдавил гудок. Едва не подпрыгнув от испуга, велосипедист сильно прибавил в скорости. Мы обогнали его под радостный Витин смех.

– На фига? – спросил я угрюмо.

– Обожаю велосипедистов, – поведал Витя, – видал, как он педальки начал крутить!

Мой водитель был полон сюрпризов. На дороге он никогда не скучал. В затяжной пробке на обратном пути оставил Газель и пошел стрелять у других водителей из машин, стоявших за нами, сигареты. Его, видите ли, развлекала их реакция.

Обратно мы приехали только в час дня. На точке я застал сильно поддатого Трэша. Он пил водку с охранником. Тут же выяснилось, что оплачиваю эту несанкционированную пьянку я.

– Я у тебя взял бутылку, в счет предстоящих выплат, – Трэш лучезарно улыбнулся.

Я пришел в ярость. Устроил разнос продавцу за то, что он бесплатно раздает выпивку. Затем оштрафовал за пьянство на работе охранника. Сильно обиженный, он убрел из уличного кафе к таксистам. Напоследок я отобрал у Трэша бутылку и уселся напротив.

– Друг мой, – сказал я. – Так дело не пойдет.

– А что такое? – спросил он.

– По-твоему, это нормально?

– По-моему, нормально.

– Мы договаривались, что делаем дело, и пить не будем, – я помолчал. – Я думал, ты понимаешь, насколько все серьезно.

– Вот бля-а-адь, – протянул он, и закурил, демонстративно отвернувшись.

До глубокого вечера мы не разговаривали.

– Ну, все, – сказал я около двенадцати, – больше ждать не будем. Завтра здесь же встречаемся в половине восьмого.

Он молчал.

– Ты придешь?! – спросил я, повысив голос.

– Да, – буркнул Трэш, и, сунув руки в карманы джинс, быстро пошел прочь.

Я забрал выручку и поехал по остальным точкам, а потом домой.

На следующий день Трэш объявился только в девять, сильно помятый и злой. Я понял, что вечер он провел бурный – дневное воздержание и чувство протеста заставили его снова напиться в зюзю. Я отчитал его за опоздание… Мы отдежурили весь день. А затем следующий день… За три дня бандиты так и не объявились. Яростное желание реванша стало постепенно утихать… Когда на четвертый день Трэш заявился в двенадцать дня, я потребовал от него объяснений.

– Бля, ну проспал я, – сказал он. Я понял, что пунктуальность – не самая сильная его черта.

– А если бы они за это время приехали? – поинтересовался угрюмо.

– Три дня уже тусуемся, нет никого!

– Ладно, – я махнул рукой и снова поехал с Витей закупаться товаром. Настроение у меня было отвратительным. Раздражал необязательный пьяница Трэш. Бесили бандиты. Почему они вдруг решили опять оставить меня в покое? И Витя, несмотря на предупреждения, вновь демонстрировал разнузданное поведение. Кричал в открытое окно идущим вдоль дороги девушкам: «Эй, красавица, куда пошла? Давай прокачу!»

– Витя, – сказал я, сильно утомленный его быдловатыми манерами. – На хрена ты девушек пугаешь?

– Ты что?! – он вытаращил глаза. – Да они рады знаешь как! Я же им комплименты делаю.

– Рады, значит, – пробормотал я. – Останови-ка здесь.

Витя притормозил у палатки. Я вылез и купил две бутылки пива. Одну выпил залпом, вторую стал потихоньку цедить в машине. Мой водитель косился на меня неодобрительно. Как всякий закодированный алкоголик, к пьянству он относился отрицательно.

– Хорошо-то как, – сказал я, допив вторую бутылку. Мне, и правда, стало намного лучше. Пенный напиток, обладающий седативным эффектом, всегда гармонизировал нервную систему. Я уже не испытывал столь глубокий диссонанс с действительностью. Я с ней примирился. И ощущал себя, как тяжело больной, получивший дозу нового высококлассного лекарства.

На оптовом рынке помимо товара я купил ящик чешского пива, чтобы усилить эффект «лекарства». И всю обратную дорогу пил его с немалым удовольствием, рассказывая Вите анекдоты. Один из них так ему понравился, что он, задыхаясь от хохота, отпустил руль. «Газель» долбанула высокий бордюр. Витя порядком перепугался. И попросил меня больше его не смешить…

Злой, бледный Трэш расхаживал вдоль палатки. Он не пил несколько дней. Из-за непривычной трезвости мой приятель чувствовал себя не в своей тарелке. Я выбрался из машины и попросил его занести початый ящик чешского в палатку («какой из меня грузчик с одной рукой?») и разложить пиво в холодильнике.

– Будем пить, – сказал я. Трэш просиял.

Мы уселись за столик все в том же кафе и принялись опустошать бутылки со спринтерской скоростью. Трэш стремился вернуться в привычный образ мачо, не ведающего страха и упрека. Я намеревался разогнать чернильную тоску. Но, как это обычно бывает, мы достигли совсем другого эффекта. Трэш сделался буйным. Остановил случайного прохожего, и съездил ему ни за что – ни про что по физиономии. Я же впал в печаль и задумчивость. И осознал, что последние дни провел исключительно тупо. Зачем я искал встречи с бандитами? Ведь это могло закончиться очень печально. Даже если бы я всех их успешно пострелял (сомневаюсь, что мне хватило бы духа), через некоторое время приехали бы другие – чтобы отомстить. Или же меня попросту арестовали бы. И отправили на долгие годы за решетку… Желание быть настоящими мужиками нередко делает из настоящих мужиков дураков.

Трэш прибежал откуда-то с бутылкой в руке и рухнул на пластиковый стул. Тот не выдержал веса, а может бьющей из пятой точки энергии, и с хрустом сломался. Одна из ножек подогнулась, и мой приятель упал на бетонный пол. Вскочил, отбросил сломанный стул, взял другой. Уселся в своей обычной манере – развернув стул.

– Есть идея, – сказал он. – Если эти отморозки не едут, мы сами за ними поедем…

Обуреваемый сомнениями и тоской, я заглянул в горлышко пустой бутылки. Трэш тут же отобрал ее у меня, распечатал новую и сунул мне в руку. Я уже был очень сильно пьян, но выпил бутылку залпом. Тоска не желала проходить. И я намеревался уничтожить ее вместе с ясным сознанием.

– Мы найдем их, – продолжил он, – и застремаем. Они поймут, что с тобой лучше не связываться.

– Где мы их найдем? – спросил я. – Я же тебе говорил. Я понятия не имею, где их искать.

– Как зовут главного?

– Тоже не знаю, – я пожал плечами. – По телефону, вроде бы, говорили: «Папа просил передать».

– Значит, Папа. Ищем Папу! – Трэш вскочил. – Вон там, на пятачке таксисты дежурят, пойду с ними поретру. Узнаю, где бандюки собираются.

И он умчался к таксистам. Разговор у них происходил следующий. Мой приятель представился, сказал, что его зовут Трэш.

– Мусор, – блеснул один из таксистов знанием английского языка.

– Сам ты «мусор», – Трэш натянул ему кепку на нос. – Отцы, – сказал он затем торжественно, – мы бандитов ищем. Заплатим тому, кто нам покажет, где они тусуются.

Вскоре мы ехали с одним из таксистов в некую бильярдную «Пирамида», расположенную неподалеку.

– Обычно за проститутками клиенты ездят, – сказал водитель насмешливо, – за бандитами в первый раз.

– А может, мы – менты, отец, – стал куражиться Трэш, – приедем, и всех там повяжем. И нам сразу орден на грудь.

– Непохожи что-то…

– А мы под прикрытием работаем. Я байкера изображаю из банды «Ночных волков». Слышал про таких?.. А коллега мой – капитан милиции, мозг нашего дела.

Водитель ничего не ответил. Сильно поддатый парень, несущий пургу, вызывал у него раздражение. Оно ощущалось. Но выказать его он так и не решился.

Мы доехали до заведения и вышли из машины. Кафе «Пирамида» было оформлено в зеленый цвет – под сукно бильярдного стола, или доллары – кому как больше нравится. Миновали стеклянные двери. На входе дежурил массивный охранник, скорее толстый, чем накачанный. Внешний вид Трэша вызвал у него неправильную реакцию. Проще говоря, фейсконтроль мой приятель не прошел. Его старая косуха, линялая бейсболка, казаки с коваными носами – все говорило о том, что в этом заведении ему не место. Завсегдатаи играли в бильярд и сидели за столиками. Одеты они были, по большей части, в спортивные костюмы фирмы Адидас и кроссовки.

Кто знает, может этот охранник был убежденным гуманистом – и таким образом оберегал байкера-неформала от расправы? Узнать, как обстояло дело, теперь уже не представляется возможным. Беспредельщик Трэш достал пистолет и изо всех сил ударил охранника рукояткой в лоб. Тот охнул, попятился. Кровь сразу же потекла из ссадины над переносицей, огибая ручейками маленький курносый нос. Трэш снова замахнулся, и охранник, взвизгнув совсем по-свинячьи, побежал через зал, мимо бильярдных столов, в сторону кухни. Дебошир в косухе кинулся за ним.

Столики располагались у дальней стены заведения, отделенные от основного зала колоннами. Коротко стриженные люди с удивлением наблюдали за происходящим. Прежде, во всей видимости, им видеть такого не доводилось. Их оберегала от потрясений суровая репутация. Но не в этот раз. Возле входа на кухню находился бар. Иностранные красивые бутылки с напитками стояли, создавая своеобразную стену элитного алкоголя, на зеркальном фоне. Бармен держал в руке телефонную трубку и смотрел куда-то вниз, за стойку. Видимо, набирал номер. Я хапнул из-под мышки пистолет, направил на бармена и побежал через зал, крича во весь голос:

– А ну, положи трубку, сволочь!

Он, расширив глаза от испуга, немедленно подчинился, отбросил трубку, будто только что понял, что держит за хвост гадюку.

С кухни доносились громыхание кастрюль и отчаянные вопли. Там Трэш расправлялся с охранником за то, что бедняга не сразу распознал в нем почетного гостя. Заодно досталось и поварам.

У меня было такое чувство, что все последние дни я жил со сжатой пружиной внутри. И вот теперь она распрямилась. Из меня рвался наружу сокрушительный торнадо, и я был не в силах его удержать. Я схватил с ближайшего стола шар и метнул в бар. Эффект превзошел все мои ожидания. Бутылки раскололись с диким грохотом. Осколки, в том числе и зеркальные, полетели во все стороны. Часть стены элитного алкоголя осыпалась на пол. Оглушительный погром так мне понравился, что я немедленно швырнул еще несколько шаров. Бармен, пребывая в священном ужасе, рыбкой нырнул в сторону, подальше от разлетающихся вдребезги бутылок и зеркального фона.

Все это время посетители стояли возле бильярда и сидели за столиками, застыв в немой сцене, совсем как в финале «Ревизора». Потом большая часть из них внезапно подорвалась и решительно направилась к выходу. Люди в спортивных костюмах почти бежали, так они торопились покинуть подвергнувшуюся нападению варваров бильярдную. Подозреваю, они бы с радостью перешли на бег. Но для них было чрезвычайно важным сохранить достоинство. Выглядел этот массовый исход комично. Все их неловкие движения словно говорили: что вы – что вы, я вовсе не сматываюсь, я ничуть не испугался, просто у меня вдруг появились неотложные дела.

Я подошел к бару, обогнул стойку, положил на нее пистолет и достал из кармана перочинный нож. Неловко открыл его одной рукой, попробовал перерезать телефонный провод. У меня ничего не получилось – и нож был тупым, и одной рукой резать провода неудобно. Тогда я рванул его на себя и вырвал с корнем из розетки. Затем я аккуратно сложил нож, убрал в карман и снова взялся за пистолет.

Тем временем, из-за столика поднялся вальяжный полный мужик в спортивном костюме. Он пересек зал, приблизился к барной стойке и, не глядя на меня, обратился к бармену. Тот, распластавшись по окну, словно хотел через темное стекло просочиться на улицу, застыл в отдалении.

– Братишка, – сказал мужик, – нацеди три кружечки пива.

– Мы закрыты, – ответил бармен срывающимся фальцетом.

– Наливай! – скомандовал я.