Записки социопата Калита Степан

В диване мы буквально утонули. Я и не заметил, как мы просидели молча полчаса. Состояние мое было странным: с одной стороны хотелось спать, с другой, я не чувствовал такой потребности, эмоциональное состояние стало непривычно вялым, обычно я бодр и полон сил, а сейчас мне не хотелось ни говорить, ни двигаться. Еще через полчаса пришла Лина и устроила тихий скромный скандал. Во всяком случае, он таковым воспринимался. Потом мы очень спокойно, буквально крадучись, вышли из квартиры и направились в сторону метро. Почти не разговаривали. Не было смысла. Я упомянул только, что ничего не чувствую, наверное, героин был плохой. Слава заверил меня, что это нормально…

Ночью мне приснился порошок. Целые россыпи порошка. И больше ничего. Статичная картинка. Такого со мной еще не случалось. Потом героин снился мне периодически в течение целого года. И всегда одинаково. Аккуратные белые кучки. И при этом ничего не происходит. Но я его хочу. Очень хочу. А через год героин покинул мою жизнь. Навсегда. Ушел даже из снов. Сейчас я думаю, мне повезло. Оказалось, что это не мой кайф. Наркоманы, уверяющие – дурь расширяет сознание, назвали бы меня человеком примитивным. Потому что из тонизирующих и «расширяющих сознание» веществ я предпочитаю алкоголь.

Я еще несколько раз потом бывал в этой квартире, встречался со Славой. Но Кашарин был человеком настроения. Мог сегодня быть радушным хозяином. А завтра сказать, что не хочет никого видеть, потому что он всех терпеть не может. Потом он продал строительную фирму и поссорился с отцом. У него начались проблемы с деньгами – героин стоил дорого. Он принялся занимать деньги у всех друзей и знакомых. Я одолжил ему довольно крупную сумму, после чего он исчез, не удосужившись хотя бы позвонить. Я думал, он исчез навсегда. Но он снова появился, только для того, чтобы рассказать, что у него страшные проблемы, наобещать с три короба, снова занять деньги, и опять исчезнуть. Именно тогда я сделал вывод, что наркоманам доверять нельзя. Они – самые необязательные люди на свете. Их интересует только порошок. Все остальное – человеческие отношения, – такие как дружба, любовь, привязанность, а также чувство долга, ответственность, сострадание, – перестают их волновать…

У палатки Кашарин махнул мне рукой на прощанье и побрел к машине. Отчего-то несколько недель потом меня мучило желание позвонить ему, спросить, как дела, ведь когда-то приятельствовали. Так я и сделал. Помимо телефона Лининой квартиры у меня был его домашний. Ответила незнакомая женщина. В ответ на просьбу позвать Вячеслава она всхлипнула.

– Слава умер, – сказала она, и положила трубку…

* * *

Я обсуждал как-то раз с одним очень известным человеком иностранную наркомафию. Он вдруг усмехнулся нехорошо, и зло проговорил:

– Так им, свиньям, и надо. Не будут отправлять своих гаденышей учиться за границу. Они же что думают, Степа, что эти там отучатся, закрепятся. И помогут потом выводить капиталы.

– Капиталы можно и без детей вывести, – не согласился я.

– Не скажи, – он покачал умной головой. – А еще знаешь, почему они все детей отправляют в Англии, в Америки? Думаешь, потому, что там образование лучше? Ничего подобного. Их детишки едут туда только потому, что они не хотят, чтобы дети жили здесь, в России. Потому что они не верят в то, что у этой страны есть будущее. Понимаешь, какие сволочи? Работают здесь, во власти, в банках, в нефти, газе. А в будущее страны не верят. Ну и что они тут наработают?

– А ты веришь? – спросил я.

Он помолчал, вздохнул:

– И я не верю. Но это только между нами.

* * *

Кастинг на роль нового продавца, который заменил бы меня в палатке, я проводил недолго. Довольно быстро нашлась смышленая девочка-скрипачка. Мечта всей ее жизни была исключительно убогой – эмигрировать в Австралию. Для этой цели она собиралась накопить круглую сумму – для подачи документов на эмиграцию, на эмиграционного адвоката и чтобы устроиться на новом месте. Я считал, что ларек – не лучшее место для зарабатывания денег, но разубеждать ее не стал – продавец был нужен срочно. К тому же, мне понравилась ее целеустремленность. Итак, она целеустремилась в торговлю, а я целеустремился в жизнь.

Буквально через несколько дней я познакомился со сногсшибательно красивой девушкой. Ее подцепил в так называемом арт-кафе один из моих многочисленных приятелей.

– Ты бы ее видел, – рассказывал он, причмокивая губами, – конфетка, а не девочка.

Мы встретились втроем. И я сразу понял, что абсолютно согласен с этим незатейливым определением. Света была конфеткой невысокого роста, с длинными прямыми волосами и глазами, подведенными синей тушью. Красива она был той особой кукольной красотой, которая свойственна лишь некоторым миниатюрным девушкам. Такие умеют завести мужчину, свести его с ума, отлично знают об этом своем умении и активно им пользуются. Впоследствии большинство из этих дюймовочек обычно превращаются в маленьких некрасивых женщин, претерпевая странную, почти мистическую, метаморфозу. Постаревшая кукла выглядит уродом. Но в юности (а ей было всего семнадцать) они поистине прекрасны.

Мы отправились в то самое арт-кафе, где они познакомились. Со стороны приятеля было весьма опрометчиво взять меня с собой. Хотя я никогда не замечаю девушек своих друзей, но она вовсе не была его девушкой. У них еще ничего не произошло. По сути, это было их первое свидание. Поэтому Света была вольна в своем выборе. Впрочем, я не настаивал. Она сама попросила у меня телефон, когда приятель отошел в туалет, а затем позвонила тем же вечером и спросила, не хочу ли я приехать к ней в гости. Я замялся. Предложение было слишком неожиданным. К тому же, я собирался завтра утром встречаться с Дашей. Но ломаться не в моей манере, я раздумывал секунд десять, а затем рванул на Третьяковскую.

По дороге позвонил приятелю. Хотел объясниться, сказать, что Света сама меня к себе пригласила. Но разговор сложился странно. Он сам заговорил о Свете, мечтательно поведал о том, что она любит ромашки, и надо бы их ей подарить, и что он только и о ней и думает с момента нашего посещения арт-кафе.

– Ладно, – сказал я. – Созвонимся. Спасибо.

– За что «спасибо»? – удивился он.

«За Свету», – подумал я. И сказал:

– Да просто так.

Она ждала меня у метро. Я подарил ей купленные только что ромашки, точнее белые хризантемы с мелкими цветочками.

– Ромашек не было, – буркнул я.

– Откуда ты знаешь? – удивленный взгляд из-под длинных ресниц.

– Догадался.

Восхищение во взгляде… Мы сели в трамвай и, болтая о пустяках, поехали к ней. Я заметил, что Света напряжена. Мы были мало знакомы. И она пока смущалась.

Когда мы доехали до дома, поднялись по лестнице с ажурными перилами на второй этаж и зашли в квартиру, Света сразу прильнула ко мне. У нее был свой способ снимать напряжение. Я склонился и поцеловал ее в губы, ощутив, что пахнет девочка почему-то малиной.

– Пойдем сразу в постель, – сказала она, – а то ты слишком скован.

– Я? – Но возражать я опять же не стал.

Помню сейчас ее силуэт в дверном проеме балкона. Она стояла голая и курила. А за силуэтом проглядывала ночная Москва – старые дома, серое небо в облаках и купол церкви напротив. Обнаженное юное женское тело на фоне древнего храма. Данным ей от природы телом она очень гордилась – особенно грудью. Ей нравилось ходить по дому в неглиже. Когда я приехал со Светой к одному из моих приятелей, он прошептал мне на ухо: «Ну, вы и смотритесь… Красавица и чудовище». На стене у нее висело огромное зеркало. Мы стояли напротив. Она – передо мной, крохотная, едва достающая мне макушкой до подбородка. А я, массивный, как утес, нависаю над ней. Лица: кукольное, почти идеальное – ее, и мое – обезображенное, с перебитым носом, шрамом над глазом и неровным изгибом брови. Мне нравилось брать ее за талию, мои пальцы почти сходились, настолько она была тонкой. Идеальная фигура – отнюдь не девяносто-шестьдесят-девяносто, а та, что внушает самцам сексуальный трепет. От изгибов этого упругого молодого тела действительно можно было свихнуться. Я всегда включал свет во время секса, чтобы видеть ее. Я не позволял ей проявлять хоть какую-нибудь инициативу, она была красавицей в лапах чудовища. И я обладал ею во всех позах, брал ее, ласкал, переворачивал, нанизывал. А ей оставалось только кричать от страсти и царапать ногтями мою спину.

С этими следами от ногтей я едва не погорел пару раз. Очень не хотелось, чтобы Даша решила, будто я ей изменяю. Но, как я уже упоминал, отказаться от развлечений на стороне я не мог. Мне казалось тогда, это нормально. Главное, не расстраивать лишней информацией свою любимую женщину. Идеология развратника в самом ярком проявлении…

Я человек, к сожалению (а может, к счастью), не лишенный совести. Она грызла меня почти неделю, и я все же решил объясниться с приятелем. Мы встретились, и я сказал:

– Тут такое дело… Помнишь, Свету?

– Что значит – помнишь? – он улыбнулся. – Как можно забыть такую девушку! – В словах прозвучало столько восхищения, что собака-совесть взялась за кость моей души с удвоенным усердием. – Только она со мной разговаривать не хочет, – он погрустнел.

– В общем, тут такое дело… – Я поскреб небритый подбородок, не зная с чего начать. Решил бить наотмашь: – Мы теперь вместе.

Он опешил. Потом воскликнул:

– С моей Светой?!

– Почему это с твоей? С моей Светой. – Уточнил я. – Мы вместе с моей Светой.

– Это же я с ней познакомился!

– Ну да, ты с ней познакомился, а я с ней сплю.

– Ну ты и сволочь! – вскричал он и вдребезги разбил бутылку о мостовую, так что осколки полетели нам под ноги. Приятель развернулся и пошел прочь.

Объяснения не получилось, что меня порядком покорбило. Но я подумал, что влюбленный слишком много на себя берет. Разве я виноват, что она предпочла другого? Сам позвал поехать вместе в арт-кафе.

С тех пор прошли годы, для меня – целые века. Я встретил его у метро Третьяковская, улыбнулся, пошел навстречу. Он, заметив меня, нахмурился и перешел на другую сторону улицы. Человек, который столько лет хранит обиду, по-моему, психически болен. А значит, Света тогда выбрала правильного парня…

Ее мама была женщиной одинокой. Подозреваю, очень красивой. Я никогда ее не видел. Она нашла себе богатого любовника и жила у него в особняке. Со Светой у нее были очень сложные отношения. С одной стороны, девочка была полностью заброшена и предоставлена сама себе, лет с пятнадцати. С другой, мамаша оставила дочке огромную трехкомнатную квартиру на Третьяковской, и считала, что этого вполне достаточно, чтобы дочь была довольна.

Беспорядок в квартире царил чудовищный. Складывалось ощущение, что Света не убиралась там никогда. Пройдя босиком по полу, я с ужасом обнаружил, что подошвы ступней стали черными. Ремонт тоже не делался много лет – обои выцвели, местами отслоились, побелка и штукатурка осыпалась, на потолке зияли трещины. Добротный старый паркет, по словам Светы, невозможно было отмыть. Он скрипел и вздувался. Мне хотелось принести тапочки из дома и ходить в них, но я не знал, как этот сугубо гигиенический жест воспримет Света. Вдруг сочтет, что я собираюсь к ней переехать?

Между тем, встречались мы от случая к случаю. Она рассчитывала на серьезные отношения. И я вел себя, по ее мнению, странно. Ссылаясь на работу, все время исчезал. При этом я вовсе не хотел терять Свету. Мне было удобно завалиться к ней часа в два ночи, иногда сильно подшофе, полюбить ее при свете люстры несколько раз за ночь, а утром отчалить по своим делам. При этом я привык к ней, секс мне нравился все больше. Я не любил ее, но определенно к ней привязался.

«Многоженство – это, в сущности, неплохо, – размышлял я тогда. – Только очень уж у наших русских женщин нрав жесткий. Они соперниц в шаговой доступности ни за что терпеть не станут – расцарапают друг другу мордочки. Или найдут другой, более цивилизованный способ, как конкуренток сжить со света».

В квартире у Светы постоянно ошивались какие-то сомнительные типы, чем она меня порядком раздражала. Казалось, она приглашает в гости всех случайных знакомых. И всех случайных знакомых своих подруг. Подруг я воспринимал как неизбежное зло. То и дела какая-нибудь из них припиралась к Свете со своим бойфрендом, чтобы уединиться в одной из комнат. Хорошо хоть, им хватало такта не совокупляться на нашей кровати. Не поймите меня неправильно. Я вовсе не переживал за осквернение «супружеского ложа», мною двигало исключительно чувство брезгливости. Однажды я даже застал у нее в квартире парочку молодых кавказцев.

– Это друзья Эльмиры! – представила их Света.

Друзья у подруги Эльмиры были мутные. Очень хотелось выгнать их взашей. Но возражала сама Эльмира.

– Дурочка, – говорил я Свете, – тебя же точно когда-нибудь ограбят.

– А у меня брать нечего, – отвечала она. Брать действительно было нечего. Квартира пустовала, даже телевизор отсутствовал.

– Тогда изнасилуют.

– Нет, – она смеялась, щекотала ноготками мне грудь, – они знают, что у меня есть ты. Они тебя боятся.

Я только вздыхал. Если бы я хоть немного ее ревновал, то давным-давно взбесился бы от такого обилия гостей в доме. Но правда заключалась в том, что мне было на нее наплевать. Да и гости вели себя в моем присутствии максимально корректно. Очевидно, были уверены, что я Светин молодой человек. И она, видимо, меня таковым наивно полагала…

Несмотря на привязанность, расставание наше я пережил легко. Ей наконец надоели мои постоянные исчезновения – и она решила поставить вопрос ребром.

– Извини, – сказал я, – но такой у меня образ жизни.

– Ах, образ жизни, ну, тогда мы расстаемся!

– Что ж, – мы лежали в постели после акта любви, и я был порядком расслаблен. – Расстаемся – так расстаемся…

– Ну и что ты лежишь? – разъяренная, она уперлась спиной в стену и ногами спихнула меня с кровати.

– Прямо сейчас расстаемся? – я поднялся с пола и гневно уставился на нее.

– А чего ждать?

– Ну и отлично, – я стал торопливо одеваться, сдернул с вешалки джинсовую куртку. – Адье! – сказал я на прощанье и вышел в ночь. До метро было всего несколько трамвайных остановок, и я зашагал между рельс вдоль бульвара. Оно должно было открыться через час, но меня это не волновало. Я знал, что это всё, наш роман завершился. Но тоски не чувствовал. Напротив, меня будто освободили. Я понял, что в последнее время разрывался между двумя женщинами, и меня это тяготило. Настала пора отдать всю свою любовь, всю страсть, одной только Даше… Но на следующий день я познакомился с Рошель… Впрочем, об этом позже.

Со Светой мы больше никогда не встречались, даже не созванивались. Для меня расставание прошло так легко, словно она жила только в моем воображении. Думаю, для нее все было куда сложнее. Но у нее имелась гордость, и она ее проявила. Умница, девочка! Так с нами, самцами, и надо поступать.

* * *

После общения со Светой, окончательно утратив остатки совести («совесть – в задний карман, и вперед», как говаривал один мой покойный друг), я углубился в настоящий разврат. Я познал, какое удовольствие, уверенность в себе, и радость жизни может дать красивая девочка рядом и фигуристая девочка в постели. И стал знакомиться с женским полом всюду, не переживая из-за отказов, даже на улице. Съемная квартира предоставляла возможность интимного досуга круглые сутки, и я активно ее посещал – причем, только с этой целью. Она быстро превратилась в гнездо бабника, где свет давал уютный торшер, а кровать представляла из себя круглое двуспальное ложе. А еще я пользовал девочек у них в гостях, или прямо в подъездах, на черной лестнице, в лифтах, прижав к стволу дерева в одном из лесопарков (например, в Измайловском я бывал регулярно – там было темно, и стояли скамейки).

Однажды я провел ночь в компании сразу трех девиц. Они слегка подвыпили и явно были не прочь заняться сексом. Девочки окружили меня и принялись раздевать. Уверен, они думали меня смутить. Но я только сказал, что мне надо позвонить… Сказал Даше, что по работе уезжаю в Тулу, и рухнул на кровать… Секс втроем мне понравился относительно – все равно получилось, что я люблю их по очереди. Так какой в этом смысл? К тому же, одна из девчонок только изображала искушенную в любовных утехах гейшу и, лишившись девственности, вся перепачкала меня кровью. Ее подруги пребыли в шоке от такой детской наивности. Но когда она потом рыдала от стыда в ванной, долго ее утешали. Я в это время сидел на балконе в коротком девичьем халате и курил длинную сигарету «Морэ». Девушка подошла, дотронулась до плеча, я неаккуратно повернулся – и халактик с хрустом разорвался на спине, пуговки улетели в ночь. Утром меня хватило только на одну из них. Девственница обиженно заметила, что, наверное, я ее просто не хочу – как будто запас мужской силы во всяком из самцов бесконечен. Впрочем, откуда ей знать? А третья, также не полюбленная с утра, сообщила с обидой, что я сильно храплю.

– Душа моя! – возмутился я. – Если бы у тебя был такой нос, ты бы на ночь вставляла в ноздри коктейльные трубочки, чтобы не умереть от апноэ.

– А что такое апноэ? – спросила девственница.

Я сразу понял, что мне пора и стремительно засобирался. То ли в шутку, то ли всерьез эти мегеры спрятали мои трусы. Я поискал их минут десять под их дружный смех, потом плюнул, надел джинсы, майку – и вышел вон. В подъезде я столкнулся с пузатым мужиком лет сорока. Из квартиры все еще слышны были заливистые трели.

– Туда не ходите, товарищ, – сказал я ему строго. – Там у мужчин трусы воруют.

В юности рано утром, весь пропахший свежим развратом, выбираясь от какой-нибудь девушки, или сразу трех, смотришь с презрительным любопытством на обывателей. Они всегда спешат, всегда озабочены. А ты торопиться сегодня не расположен. Гребешь себе по улице не спеша, наслаждаясь воздухом и ощущением, как сладко ты провел вечер и ночь, и так ясно осознаешь всю полноту жизни, радуясь, что умирать тебе еще не завтра. Хотя последнее как раз – весьма обманчивое чувство. Умереть ты можешь в любой момент. А значит, должен быть к этому готов.

* * *

От девочек, воодушевленный новым опытом, я сразу поехал на самую прибыльную точку у метро, где не был уже дня три. Там меня ожидал большой сюрприз. Очередной управляющий проворовался – и исчез с деньгами. Поэтому товар не привезли. Серега суетился, предлагал найти его и отделать – так, чтобы мама родная не узнала. Ему, видите ли, не выдали выручку за вчера, а очень нужно было отыграться…

Для меня тогда еще было загадкой, почему русские люди при всех очевидных талантах и умениях – всегда плохой персонал, и подобрать себе хороших сотрудников – целая проблема. Те, кто думает по-другому, ошибаются. Потом я нашел для себя ответ на этот непростой вопрос. У нас, русских, порода сильно испорчена. Нас душили рабовладельческим строем аж до середины девятнадцатого века; когда он везде уже был отменен, среди нас уничтожали лучших, расстреливая голубую кровь, отправляя самых породистых в эмиграцию; государство все время наживалось на русском человеке, демонстрируя удивительно ловкие и подлые способы вновь и вновь обдурить и ограбить народ. Вот он и сделался таким – хитрым, необязательным, с презрением относящимся к хозяину и частной собственности, и чего греха таить, пьющим по-черному – от тоски, безнадеги и безумной лихости, присущей тем, кому нечего терять.

Все управляющие, которых я находил, были трезвыми, в меру приличными людьми до первой (максимум – второй) получки. После чего они запивали, и исчезали с деньгами. Некоторые из них потом с виноватыми мятыми мордами появлялись – чтобы «стрельнуть» еще немного денег и, возможно, попроситься обратно. Одного (уж больно хороший человек был) я даже на полном серьезе решил закодировать. Я лично водил его к врачу, и он действительно на три с половиной месяца превратился в адекватную личность. Но потом все повторилось, и новый запой его был куда ужаснее предыдущих. Я приезжал – и находил его регулярно возле магазина, где он валялся в луже собственной мочи и блевотины.

А персонал был необходим, как воздух. Дело быстро расширялось. И не только продавцы, не только управляющие, закупавшие товар и следившие за продавцами, нужны были и охранники. После нескольких наездов и одного ограбления, я понял, что дело плохо. Девочка-скрипачка вся тряслась от страха. Мне даже пришлось ее утешать, одновременно сожалея о потере денег. Она отдала их без единого слова. Да и как не отдать, когда два лихих мордоворота суют в палатку ствол. Бронированные стекла стоили слишком дорого. И замок в двери можно было выбить одним ударом ноги.

Охранник, – я в этом глубоко убежден, – это очень особенная порода русских мужиков. Как правило, в охранники идут молодые парни, которые в этой жизни выбрали для себя самую простую позицию – по возможности ничего не делать, или делать то, что попроще. У них даже не возникает позыва как-то задействовать мозги. Мне представляется, шевеление извилин в черепе сильно пугает этих ребят. Хотя я и сам поработал охранником два летних месяца перед первым курсом ВУЗ-а. Приходилось охранять офис. Половину офиса охранял я. В другую часть хитроумные хозяева запускали питона. Я доставал из-под лестницы старый матрас, ложился на него, и слушал, как питон, издавая слабый сип, словно проколотая велосипедная шина, скользит вдоль двери. Воры не преминули забраться к нам в офисы. Мою половину не тронули – должно быть, я показался им страшнее питона. А ту часть офиса обнесли целиком, прихватив и экзотическую змеюку с собою.

В общем, с охранниками мне не везло. Они шлялись ночью где ни попадя. Норовили устроиться на работу – и не выходить. Один даже сам пытался обложить данью продавца. Выход нашел Серега – он стал охранников бить. Заводил этих крепких, смурных от лености ума парней за палатку и бил в грудь, приговаривая: «Ну чё? Пробью фанеру?! Посмотрим, как ты охранять можешь?!» Расчет оказался единственно верным – вскоре на всех трех точках у нас были отличные ребята в охране, Серегу они боялись и держали себе в узде. Я среди них прослыл человеком добрым и щедрым, поэтому ко мне увальни пытались подольстится, называли по имени отчеству. И все время держались поближе к точке – на случай проверки. И сейчас среди профессиональных охранников есть очень большой процент натуральной бессловесной скотины. Их надо запрягать в плуг, и гонять по полю вместо лошадей, хотя по конституции они больше схожи с волами. Подозреваю, если бы сельское хозяйство в нашей многострадальной стране не было бы так загнано, что почти все посевные луга стоят пустые (зато как рапортуют в прессе – повысим урожайность еще и еще), им нашлось бы место и счастливое житие в деревне. А они и тогда, и по сию пору, вынуждены ехать в город, где их бьет в грудь Серега и эксплуатирует Степан – жестокие и предприимчивые городские хмыри. Ничего, скоро одному из них самому придется работать охранником у дяди. А другой и вовсе – станет бегать по стране, скрываясь и от бандитов, и от мицилии…

Если первое ограбление случилось, заключил я, будем готовиться ко второму. Я наивно полагал, что мы с другими владельцами таких же магазинчиков могли бы скооперироваться и нанять общую охрану – шаг логичный. Но тогда каждый торговый волк был рэкетируемому собрату тоже волком, и делиться заработанным не собирался. Напротив – дабы придушить конкурента, проверить его на прочность, к нему присылали свою крышу – посмотреть, какие ответные шаги он предпримет. А если не предпримет, значит, можно дербанить бизнес. Я сунулся с разговорами к одному, ко второму, к третьему, – но они на контакт не шли. Только расспрашивали все время, кому я плачу. Я решил, в конце концов, что дело нечисто. Пожаловался участковому. Арсений Валерьевич, между тем, от меня отмахнулся, как от назойливой мухи. Деньги ему получать нравилось, решать проблемы – наоборот. Тут я почувствовал некоторую растерянность, но решил, что стоит выждать. И дождался.

* * *

На точке присутствовал новый продавец, совсем молодой парнишка, охранник Гриша, бывший украинский десантник, и я. Машина подъехала около двух часов ночи, и к нам пожаловали господа бандиты. Все в спортивных костюмах фирмы Адидас, желтых цепях, с бритыми складчатыми затылками, – в общем, братва в полный рост, на рабочем выезде, как полагается.

– Кто хозяин? – буркнул один из них, чьи глазки даже не открывались, настолько заплыли жиром, и пнул палатку в бок – ногой, обутой в кроссовок.

– А в чем дело? – я приехал из очередного загула и угощал Гришу пивом – он, в отличие от многих других сотрудников алкоголиком не был, и мог, приняв пару бутылочек, не продолжать напиваться.

– Ну, ты, – он надвинулся из темноты, – сладкий, красивый. – Юмор я оценил. На днях меня спрашивали в баре, не могу ли я своим лицом орехи для них колоть (смешно, я и посмеялся, но сейчас было совсем не весело). – А ты чего тут вопросы задаешь? – Продолжил он тоном одновременно небрежным и угрожающим. – Чего блатуешь, в натуре? Ты что ли, главный?

Я решил применить ту же тактику, что и с участковым прежде.

– Главного нет, – сказал я, – но я его временно заменяю.

Он отошел к остальным мордоворотам. Переговоры у них были короткие.

– Значит, такой расклад. Мы тебя сейчас с собой забираем. Он потом подъедет, и побазлаем. А если не приедет, пошинкуем тебя, понял?

– Да я его даже не знаю, – опешил я. Крепкие ребята уже подхватили меня под руки и потащили к черной машине.

– Может, в багажник? – бросил один.

– Да не, там Лесничий, пошинкованный, – откликнулся другой.

Вскоре мне предстояло узнать, что какого-то незнакомого бандита по кличке «Лесничий» за одни только подозрения четвертовали, упаковали в сумку и кинули в багажник. Тут я и вспомнил об обманчивом чувстве, когда кажется, что вся жизнь еще впереди.

В жизни бывают моменты, когда все материальные блага, все нажитое за годы, вдруг кажется абсолютно ненужным. Хочется сбросить груз вещей, освободиться от них. И не потому, что ты вдруг превратился в стоика, способного обходиться малым, или, например, узрел высшую мудрость добродетели – нищета возвышает дух. Но внезапно начинаешь завидовать людям, у которых ничего нет – дощатый пол в комнате с выцветшими старыми обоями, селедка с картошкой на завтрак, обед и ужин. Да черт с ней с едой, черт с ними с вещами, черт с ним со всем! Главное, у тех, у кого ничего нет, и забрать нечего. И проблем у них куда меньше, чем у таких, как я. Я же, как паук, плету бесконечно паутину, только ловлю в нее не жирных мух, а жирные материальные блага. Мне приходится все время думать, как заставить деньги работать, перетекать из одних продуктов жизнедеятельности в другие, думать, как сделать свою паутину надежнее, липче, цепче, чтобы она прирастала, а не истаяла в одночасье. А чем больше паутина – тем больше денег и соответственно материальных благ. Заработать деньги сложно. Еще сложнее при этом не стать их рабом. Зато так легко все эти деньги истратить. Нет ничего проще, чем расстаться со всем, что у тебя есть. Прогулять целое состояние можно за один день. Да что там за день – за час. Отдать все на благотворительность, например. Иногда отсутствие денег – и есть главное благо, причем, тоже сугубо материальное.

Так я думаю сейчас. И примерно так же думал тогда. Когда по ночному городу, обгоняя по неровной траектории машины, против всяких правил движения мчался черный автомобиль с молчаливыми пассажирами. Они даже музыку не слушали. Такая ненасыщенная у них была внутренняя жизнь. Убивать меня мордовороты в спортивных костюмах пока не собирались, но палец вполне могли отрезать. Чтобы попугать. Или для развлечения. Один такой мне признавался позже, когда я спросил его, зачем он пошел в бандиты: «А знаешь, как я людей мучить люблю! Аж руки вот так вот дрожать начинают. Попью человеческой кровушки, и на душе хорошо становится».

В машине стоял запах мертвечины – сладковатый до приторности. От него мне порядком подурнело, закружилась голова. Злые м о лодцы его, похоже, не замечали. Так хозяин квартиры, где много лет обитает кошка, не чувствует, что его питомец в очередной раз пометил углы. В общем, было страшно. Но примешивались и другие чувства. Как я уже упоминал, человек я очень странный. В минуту опасности ощущаю не только страх, но и небывалый подъем. Скорее всего, это знаменитый адреналин берется за работу, и разгоняет нейроны. Обостряются чувства, ускоряются рефлексы, и думать я начинаю намного интенсивнее.

«Не стрелять же их, в самом деле, – думал я, – хотя эти твердолобые создания даже не удосужились проверить, есть ли у меня пистолет. Совсем не хочется состязаться в игре – кто кого быстрее завалит. К тому же, я не убийца. Придурки взяли первого встречного. А им нужен был хозяин ларьков и магазинов. Значит, я, как этот первый встречный, им совсем не нужен. С другой стороны, они, видимо, собираются использовать меня в качестве заложника. Но опять же, даже не удосужились узнать, кто я такой. Но любой заложник им никак не подойдет. С чего это обычный владелец вдруг пойдет впрягаться за простого охранника? Просто попрощается с ним, и наймет другого. Во всяком случае, – думал я, – логика у них должна быть такая, людоедская. Они же людоеды».

– Мужики, – сказал я. – Я же только вчера на работу устроился. Я, вообще, в ваших делах ничего не смыслю.

Они угрюмо молчали. Приняв это молчание за готовность меня выслушать, я продолжил:

– А я знаю, кстати, где живет владелец. Могу показать.

Это предложение их заинтересовало. Они расшевелились, стали угрюмо ворчать. Как дикие животные, учуявшие запах добычи. Тот, что сидел рядом со мной, тип с борцовскими поломанными ушами, хмыкнул.

– А чего? Это дело.

– Тогда вот здесь сворачивай, – я ткнул указательным пальцем в стекло, – и обратно давай. Я покажу, как лучше проехать.

Им, видимо, очень понравилось, что я решил им подсобить в их нелегком бандитском деле. Обстановка быстро разрядилась. Они даже рассказали мне, как вчера завалили Лесничего за предательство, и вынуждены два дня возить его в багажнике, потому что пока скинуть некуда, а дел полно.

– А ты сам-то, чего в охрану пошел? – сказал тот, которого я окрестил «борец». – Сейчас, знаешь, какие дела делаются, брателла. Хотя это ведь тоже не каждому дано… – Он наморщил низкий лоб. – Не каждому, да.

Я решил – он, конечно, прав. Чтобы заниматься такими делами, как эта троица, нужно иметь очень небогатую фантазию. Иначе легко представить, что и тебя когда-нибудь собственные друзья, так же, как беднягу Лесничего «пошинкуют», и положат в багажник. А если фантазия у тебя такая бедная, как у «борца», или вон того громилы с бритым до синевы затылком с переднего сидения, то ты себе такое даже вообразить не можешь. Настоящие преступники, работающие на самом дне, люди вообще крайне ограниченные. Это я вам со всей ответственностью заявляю. От ограниченности и крайняя степень жестокости.

Ничего этого вслух я, разумеется, говорить не стал. Наоборот – поинтересовался, где записывают в бандиты, как мне поскорее попасть в их доблестные ряды и как я мог бы из простого охранника стал преступным авторитетом. Моя деланная наивность их здорово развеселила.

– Гля, какой кент?.. – водитель заржал. – Барыгу охранял только сегодня, а уже в авторитеты метит? – Он был чуть старше своих подельников, с дребезжащим надорванным голосом.

– До авторитета дорасти надо, – сказал бандит с бритым затылком, – это такие… такие умные… знаешь… уважаемые люди. Не то, что мы с тобой.

Я с удовлетворением отметил, что меня приняли в компанию, «мы с тобой» обнадеживало, контакт определенно налаживался. Но никаких иллюзий я не питал. Ехали мы хоть и по знакомому району, но в неизвестном направлении. План у меня был самый незатейливый: подъехать к какому-нибудь подъезду, сказать номер любой квартиры и надеяться на лучшее – может, удастся сбежать. Главное, выиграть время и не стать их заложником. Эти отморозки с пленником могут все, что угодно сделать. Здесь международные конвенции о гуманном обращении не действуют. Например, вспороть ноздри или вовсе отрезать нос, или уши. А, возвращая заложника, они скажут, что так и было. Я таких историй наслушался немало. Особенно про уши. «Их здесь не росло».

Удача – ящерка изворотливая. Надо не только поймать ее за хвост, но еще и сделать так, чтобы хвост этот не остался у вас в руках. «Борцу» приспичило отлить. Машина остановилась возле гаражей. Сразу за ними начиналась пустынная в этот час железнодорожная платформа. Кто-то разбил фонарь, и темень стояла такая – хоть глаз выколи, хоть оба. Пошел промозглый осенний дождь, мелкая противная морось. Короче говоря, погода вполне соответствовала моему состоянию. «Борец» мне уже вполне доверял. Он вышел из машины, не закрывая дверцы, и принялся обильно мочиться под разбитым фонарем. Я понял – пора. Дернул дверь со своей стороны, выпрыгнул из авто и стремглав помчался, боясь поскользнуться на липкой грязи, вдоль гаражей. Они явно не ожидали от меня такой прыти.

– Стой, сука, завалю! – заорал один из них.

Расстояние до щели в гаражах было еще довольно внушительным. Я понял, что они могут успеть подстрелить меня в спину, и сделал несколько довольно неуклюжих зигзагов, чтобы не попали. Затем все же поскользнулся, плюхнулся в лужу. И тут же вскочил, одним махом преодолел оставшееся расстояние, влетел в щель, протиснулся через нее, перемахнул платформу и рухнул на пути… Прямо на труп собаки, сбитой поездом. Тем вечером мертвецы явно ко мне благоволили. Не знаю, сколько там пролежала туша, но она успела сильно разложиться. Правая рука погрузилась в жижу с кусками твердого – обломков костей. Левой я нащупал череп. В бившем откуда-то со стороны тусклом свете поблескивал студенистый мертвый глаз. Не помню, чтобы когда-нибудь еще в этой жизни я ощущал столь острый животный ужас, и такое глубокое омерзение. Я выдернул руку из брюха и пополз на четвереньках в сторону, переваливаясь через рельсы, меня выворачивало наизнанку… Но уже через мгновение отупляющее безумие отступило, кометой в мозг ударило: «Сейчас меня будут убивать!». Стряхивая с рук остатки собачьих гнилых потрохов, задыхаясь от нервного перенапряжения, я побежал по рельсам, а затем вломился в первые попавшиеся кусты с другой стороны железки. И тут же за моей спиной с диким грохотом промчался состав. Я не остановился, стал в темноте подниматься по склону, заваленному мусором – бутылками, кусками арматуры, туалетной бумагой из поездных сортиров, прочей дрянью, какой всегда завалены обочины железных дорог в России. И вскоре увидел сонный микрорайон. В некоторых домах светились желтым окна. Боже, как же я им завидовал. Эти люди проживали свою жизнь в тишине и покое…

Только сейчас я немного пришел в себя, узнал эти места – и трусцой побежал к дороге. Там недовольному водителю я отдал дорогие часы за то, чтобы он отвез меня домой. Смотрел он враждебно, но с искушением справиться не мог – скаредность оказалась сильнее брезгливости. Несло от меня чудовищно – собачьим трупом. И выглядел я деклассированным экземпляром трущобной жизни. Когда я вылезал из машины, то заглянул на заднее сиденье и даже пожалел беднягу – оно все было в грязи. Впрочем, водитель получил отличные часы, может позволить себе чистку салона. Тогда такой услуги, кстати, еще не было. Как и обилия платных моек. Так что, наверное, пришлось ему самому потрудиться.

Дома я принял душ, переоделся, сходил к помойке и выбросил всю одежду, в которой был до этого. Затем, пребывая все еще в шоковом состоянии, аккуратно обрил наголо лохматую голову. И после этого лег спать. Эту ночь я спал без сновидений. Зато потом труп собаки на железнодорожных путях я видел во сне регулярно. И каждый раз просыпался в холодном поту.

* * *

Утром настало время проанализировать ситуацию, понять, что собственно произошло. И что делать дальше. И конечно, первым делом я встретился со своим компаньоном Серегой и поделился случившимся. Мой друг меня в очередной неприятно удивил.

– Ты что, струсил, что ли? – он засмеялся. – Да не стали бы они тебя валить! На хрен ты им сдался?

– Ты что, дурак? – спросил я серьезно. – У тебя с головой все в порядке? Они меня взяли в заложники. Ты бы их видел!

– Да ладно, – он махнул рукой, – я и не таких видел. А чего побрился-то? Внешность решил изменить? Чтобы не узнали? – И опять засмеялся.

– Ну да, хотя, конечно, не стоило, наверное.

– А чего, мне нравится, – сказал Серега. – Тебе так даже лучше. Морда у тебя кривая, и череп странной формы. А общий вид очень даже ничего. Парадокс.

– Твою мать, да послушай меня. Это бандитский наезд. И там все очень серьезно, – попытался я вразумить его. – Ты должен будешь некоторое время ходить везде вместе со мной. Понимаешь, везде? По крайней мере, пока все не уляжется. Если… если уляжется.

– Чегой-то? – он снова засмеялся. – Ты эту кашу заварил, ты и разгребай. Зачем ты от них убегал-то? Ну, приехали бы, поговорили. Меня, кстати, сегодня пацаны на день рождения пригласили к Ольге. Ты идешь? Она – девка отличная. И про тебя спрашивала. Я-то сам на ее сеструху запал.

Я все понял.

– Ладно, – сказал я, – проехали. Иди к Ольге. Развлекайся. – Махнул рукой и пошел прочь.

– Степаш, – закричал он вслед. – Ну, ты чего?.. Обиделся, что ли? Мы же вместе, братан! Мы вместе! Я с тобой!

Как раз в этот момент я окончательно осознал, что наши компаньонские отношения очень неравные и неправильные: деньги зарабатывает один, а делить их приходится поровну. Но все равно я еще некоторое время тащил за собой Серегу наверх – слишком долго мы были друзьями. Он искренне считал, что это он начал наше «дело», когда впервые предложил развозить по палаткам и продавать коньяк «Слынчев Бряг». Отчего люди так тяжело расстаются со своими заблуждениями? И почему так сложно нам бывает указать самым близким не только на их ошибки, но и на откровенный сволочизм?

Главное, что я понял – если хочешь заниматься любым, даже самым малым бизнесом в этой стране, сперва обеспечь тылы, научись хотя бы хорошо стрелять, и будь готов к тому, чтобы применить оружие – и только потом думай о выгодном вложении денег. Я решил купить побольше патронов – и начать упражняться в стрельбе. Нанять охрану – тоже, конечно, полезное дело. Но если в тебя начнут стрелять, редкий охранник закроет нанимателя телом. Даже самому преданному псу человеческой породы своя шкура всегда дороже.

Я решил посоветоваться с кем-нибудь компетентным. Благо приятелей, болтавших, что они настоящие бандиты с большой дороги, у меня хватало. Тогда было модно выдавать себя за урку. Сейчас, слава Богу, эта чудовищная мода сошла на нет. Урла заслуживает только презрения. Мне нужно было понять, что делать в столь сложной ситуации. Я рассчитывал, что меня немедленно просветят, что к чему и направят на путь истинный. Но вдруг оказалось, никто не знает ответов на вопросы, которые я задавал. Тем более, не может помочь уладить это дело. У большинства моих тогдашних приятелей было куда больше понтов, чем возможности реально решить какие-то проблемы с криминалом. Участковый и вовсе стал на меня кричать, что вот, дескать, делать ему больше нечего как разгребать мои неприятности.

– У тебя характер дурной, Степан, – сообщил мне Лановой, вот и влезаешь куда не надо. – Потом вдруг стал мил, приветлив: – Пообщался бы ты с ними, сели бы – порешали все.

– Арсений Валерьевич! – я возмутился. – Да это натуральные отморозки. Они меня убьют – и все. – Я еще не понимал, что другого выхода, кроме как договариваться, у меня нет.

– Ну, знаешь, – участковый стал перебирать бумажки на столе. – Не хотел этого говорить, но ты и впрямь параноик. Никто тебя не убьет.

Между тем, угрозы были отнюдь не пустыми. В чем мне вскоре пришлось убедиться. Поведение Ланового тоже стало мне со временем яснее – ясного. У милиции все активнее отгребали крышевание бизнеса криминальные структуры. «У тебя какая крыша, ментовская или бандитская?» «Ментовская!» «Э, да ты, брат, попал». Шутка тех славных темных времен. До обратного крышевого передела, когда Управление по борьбе с ОПГ заработало на всю катушку, еще было далеко. Арсений Валерьевич, строивший дачку и собиравшийся на заслуженный отдых, растить кабачки и морковку, просто ничего не смог бы с бандитами поделать. А если бы попытался, ему бы быстро объяснили, кто в стране настоящий хозяин. Он просто боялся связываться с подобными структурами. Сеть у них, между тем, была уже такая разветвленная, что найти кого-нибудь для них не составляло труда. Но я по-прежнему не ощущал настоящие масштабы проблемы. Хотя меня основательно потряхивало.

Все, чем мне смогли помочь мои криминальные знакомые – продали несколько горстей патронов. И я, отъехав на электричке в лес (машину я пока еще не водил), несколько раз потренировался в расстреливании бутылок. Результат был плачевным – меня не то что в Ворошиловские стрелки, даже в простые стрелки нельзя было записать. Одним словом – мазила. К тому же, после драки и операции на лице у меня стало падать зрение. Упало не сильно, но если бы пришлось отстреливаться в случае нападения, я бы на себя не поставил.

Несколько человек отказались мне помогать под разными предлогами – «сейчас столько дел», «не-не, болею», «понимаешь, я как раз на следующей неделе уезжаю, а вот когда вернусь…». Один честно сказал, что с такими, как эти ребята, судя по тому, как я их описал, никто не захочет связываться.

– Если они возят с собой в багажнике труп, – он помолчал, – правда, ты его не видел… Но все равно, лучше не стоит. Единственное, чем я могу тебе помочь, разузнать, что это за люди, и насколько они серьезные пассажиры.

– Вот за это спасибо, – поблагодарил я. Ответ пришел уже на следующий день – очень серьезные, и мне лучше лечь на дно, и как можно быстрее, поскольку меня уже ищут. Эта информация еще больше вогнала меня в депрессию. Тем более что по району уже ползли слухи, что я попал в серьезный переплет – и меня разыскивает братва. Я не знал, порождали ли эти слухи мои разговоры с людьми, близкими к криминалу, или же они исходили от тех, кто меня искал. Неведение еще больше усугубляло паранойю. С одной стороны у меня сразу здорово скакнула вверх репутация. Из обычного мелкого коммерсанта я превратился в человека, завязанного в каких-то бандитских разборках. С другой, в гробу я, начитанный интеллектуал и человек дела, видел такую репутацию!

При этом мой компаньон Серега, как ни в чем не бывало, продолжал гулять и развлекаться. Его, похоже, происходящее совсем не трогало. Он теперь один ездил по точкам забирать выручку, что его полностью устраивало. Потому что он мог распоряжаться казенными деньгами по своему усмотрению. Что и проделывал регулярно, создавая зияющие дыры в бюджете. На мои упреки отвечал: «Ну, так забирай сам. Не пойму, что за претензии ко мне могут быть». Очень хотелось дать ему по морде, но я обычно не совершаю опрометчивых поступков. Особенно, когда надо мной сгущаются черные тучи. А ну как он решит, что выручку вообще не надо отдавать мне и пускать в дело? Тогда все станет еще хуже. Серега и так почти неуправляем.

Один тип на полном серьезе посоветовал мне сколотить банду.

– А что, – говорил он, потягивая пивко, – с бригадой тебе никто не будет страшен. Бабки, чтобы содержать бойцов, у тебя есть. Потом еще подтянешь и денег, и бойцов. И подомнешь их под себя.

– А потом что? – угрюмо спросил я.

– Потом такие дела начнутся – ма-а-ама-не-горюй, – он даже за голову схватился от открывшихся ему перспектив. – Начнем большую войну, возьмем себе пару районов города. И будем играть по-крупному.

– Нет! – Убил я разом все его мечты. – Мне это не подходит. Я не бандит. И бандитом быть не хочу.

В конце концов, нашелся храбрец, готовый мне помочь.

– Без проблем, братан, – сказал он. – Я эту шелупонь разгоню на раз. – И великодушно разрешил: – Бабки можешь сразу не платить. Можно потом. Я подъеду – назначу им стрелу, и все разрулим.

– Где ты им стрелу назначишь? – спросил я. По счастью, эти недоумки решили, что я, и вправду, недавно нанятый охранник. На точке они появлялись только раз – снова искали владельца и угрожали, что если он не появится по такому-то адресу (адресок любезно оставили на купюре), то его ждет большой бум. Но я их серьезно задел своим побегом. Для этих отморозков, видите ли, тоже была важна репутация. Причем, репутация именно такого свойства, какой я чурался. Так что они искали и меня – владельца, и меня – охранника.

– Где скажешь, там и назначу, – ответил он. – Или хочешь, сам по своим каналам разузнаю, кто тебя ищет и почему?..

– Давай, – согласился я.

На следующую встречу он не явился. Через некоторое время я узнал, что храбреца так отделали, что он угодил в больницу. Ему повезло куда меньше, чем мне в свое время. Видимо, били профессионально. Беднягу выписали, но мозг у него оказался поврежден. Он так и остался на всю жизнь инвалидом. Я много раз видел его впоследствии. Он шел, чуть склонив голову, скосив глаза. Никого из прежних знакомых не узнавал. Под ручку его водила старенькая мама. Не знаю, как он сейчас, и жив ли вообще. Честно говоря, даже не хочется об этом думать. Ведь он стал таким, потому что оказался единственным, кто выразил готовность мне помочь. Конечно, не из дружеского расположения (мы были едва знакомы), а исключительно ради денег. И все равно, факт остается фактом.

Подобный героизм – на мой взгляд, сродни шизофрении. Человек бросается на амбразуру, ценой своей жизни дает однополчанам захватить высоту. Или направляет самолет на колонну танков, чтобы сжечь их к чертовой матери и самому погибнуть героем. Или даже кидается на толпу хулиганов, чтобы защитить девушку. Но с хулиганами, по крайней мере, есть шанс остаться в живых. Вполне возможно, они достаточно разумны, чтобы прислушаться к аргументам. Может, у них и совесть имеется, и общечеловеческие ценности им не чужды. Но когда имеешь дело с бездушным вражеским дотом, колонной железных танков или бандитами из девяностых, для которых лучший аргумент – пуля, а пилить труп в ванной – обыденность, лучше забыть о героизме, и бежать куда глаза глядят. Парень проявил героизм – и его сознательная жизнь закончилась, началась бессознательная, в теле инвалида с поврежденным мозгом.

* * *

Это сейчас я думаю, что героизм – сродни болезни. А тогда я был настолько беспечен, что пришел к выводу: делать нечего – надо идти на переговоры. Или меня выловят через некоторое время, и пиши пропало. Через цепочку «Серега – охранник – бандиты» я назначил встречу. Передал, что хочу поговорить только с главным. Разумеется, не тот Я – охранник, которого они знали и искали, чтобы наказать, а Я – владелец торговых точек. Главарь должен был расценить этот ход следующим образом: «Кабанчик дозрел, устал бегать, испугался, решил сам придти к охотникам». Он и расценил именно так. Стрелку я назначил в пустынном месте, на песчаных карьерах Южного порта. Очень точно расписал маршрут, как туда дойти.

Конечно, за бутылкой (а пил я с момента похищения больше обычного) я поделился кое-с-кем, что собираюсь идти на встречу с бандитами один. Слухи снова распространились с бешеной скоростью.

– Ты что, баран? – стращал меня паренек по кличке Длинный, тоже весьма искушенный в таких делах человек. – Тебя завалят там, и все. Никто на стрелку один не ходит.

– А это и не стрелка, – возражал я, – просто встреча. К тому же у меня вот что есть, – и я совал руку под левую полу пиджака.

– Пистолет, что ли? Ну, ты дал. У них там автоматы, гранаты, целый арсенал. На случай если ты другую крышу приведешь, и другая крыша захочет сказать, что ни фига ты им не должен. Это стрела. Настоящая стрела. Понял?

В конце концов, я поверил, что это, и правда, «настоящая стрела». Во всяком случае, то, что бандиты под ней понимают. И все равно решил идти один.

– Ну, давай я тебе хоть лимонку достану, – проявил благородство Длинный. – Будут кромсать, хоть взорвешь ее, чтобы не один на тот свет.

– Давай, – согласился я.

– Полтос, – тут же объявил он. Я кивнул. Не укорять же Длинного за жадность. Благородства в нем, на самом деле, не было ни капли.

Напоследок я все же поинтересовался у Сереги, не хочет ли он разделить участь друга детства и бизнес-партнера. Он не хотел. Совсем.

– Ты это… Когда вернешься, зайди ко мне, расскажи, как все было. Только я не у себя, я у Ольгиной сестры буду. Договорились?

– Что ж ты такой козел? – только и спросил я.

Лимонку Длинный мне достал, как и обещал – за полтос. И я, зарядив полностью обойму пистолета, с гранатой в кармане джинсовки, отправился в Южный порт в гордом одиночестве.

* * *

В одном известном сериале есть момент, списанный с моей жизни. То ли фантазия сценариста оказалась столь причудлива, что нашла неизбитый сюжет в реальной жизни. То ли все гораздо проще – он жил в том же районе, что и я, и писал о том, что знал. Во всяком случае, использовал некоторые факты, которые были у всех на слуху…

Я быстро шел по выровненному бульдозерами песку, по левую руку возвышались песчаные кучи, медленно текла грязная Москва-река, вдалеке торчали подъемные краны порта, и, несмотря на то, что двигался я очень бодрой походкой, мне хотелось остановиться, развернуться и так же бодро (а может, еще бодрее) пойти назад. Но у меня есть в характере качество, не позволившее мне это сделать – упрямство, порой – бычье. К тому же, все происходящее казалось мне несправедливым. Я думал: главный не в курсе, что его бойцы творят натуральный беспредел – хватают малознакомых людей и везут их в неизвестном направлении. Я питал иллюзию, он всего лишь, как и менты, хочет договориться со мной об отчислениях с бизнеса.

На самом деле, договоренности его не интересовали. Он собирался забрать у меня все за мнимые долги, а меня поставить на счетчик – и отнять затем даже квартиру. Так они работали, эти веселые ребята.

Он сидел посреди песчаного пустыря на стуле, специально принесенном для местечкового короля. На плечи его был накинут серенький неприметный пиджачок, под ним виднелась белая советская майка. На ногах почему-то кирзовые сапоги. Образ дополняла сбитая на затылок кепка. По мере того, как я подходил, вид у него делался все более удивленным. Потому что на пустыре собралось человек пятьдесят, и все отлично вооружены. Длинный был прав – у них имелись и автоматы. Среди присутствующих я заметил своих похитителей. Они сразу заметно напряглись. Один наклонился к «королю» и, видимо, пошептал на ухо: «Это не он». Потому что «король» подался вперед и резко спросил:

– Ты кто такой? Тебя владелец прислал? Че сам не пришел, голуба?

То ли это неуместное слово «голуба» показалось мне смешным. То ли сказалось нервное напряжение. Но я рассмеялся.

Сидящий на стуле опешил еще больше, даже обернулся на свиту с растерянным видом, как будто спрашивал – да что это такое?

– На самом деле, это я договаривался о встрече, – сказал я и постарался унять очередной смешок. – То есть это мои павильоны, и палатки тоже мои.

Тип с борцовыми ушами дернулся: «Ах ты, гнида!», но «король» утихомирил его одним только повелительным жестом. Поднял руку, шевельнул пальцами – и тот замер каменным истуканом.

– Ну, говори, раз сам пришел, – сказал «король». – Видишь, как я внимательно тебя слушаю. Очень внимательно.

У него был чуть заметный кавказский акцент. То ли он был русским, выросшим среди кавказцев. То ли нарочно копировал их манеру речи. Тогда, да и сейчас, среди воров в законе было много выходцев с Кавказа. Как только их возникал переизбыток чернявых воров в столичном регионе, местные авторитеты тут же начинали говорить с легким кавказским акцентом – сам прилипал, во избежании эксцессов. Вроде и по-русски говоришь, а в то же время и не совсем.

– Я пришел договориться обо всем сразу, чтобы не было разногласий в дальнейшем. Хотел обсудить, какой процент платить…

– Один пришел?! – вскричал он вдруг и снова подался вперед, словно собирался на меня кинуться.

– Один, – ответил я спокойно.

– Без оружия пришел?! – возопил он снова.

– Почему без оружия, у меня тут… – Я сунул руку под джинсовку, и тут же замер, потому что вся свита разом дернулась, зазвенели затворы. Тогда я предусмотрительно руку очень аккуратно вынул. – Еще лимонка у есть. В кармане. Больше ничего…

– Я понял, он сумасшедший, – изрек «король» после короткой паузы. И обратился ко мне: – Скажи, ты сумасшедший, да?

– Есть немного, – скромно согласился я. – Я хотел только обсудить условия…

– Знаешь что! – снова закричал он. – Иди ты со своими условиями!.. – И понизил голос: – Пока иди. Мне подумать надо. – Погрозил мне пальцем. – А ты молодец, не испугался. Я тебе так скажу. Ты или очень высоко плавать будешь, малец, или очень быстро утонешь. Понимаешь меня?

– Очень хорошо понимаю, – заверил я.

– Слушай, почему мне все время кажется, что ты надо мной издеваешься?! – опять закричал он. Обернулся к своим людям: – Почему мне все время кажется, что он надо мной издевается?

Те, хоть и были безмозглыми кретинами, но поняли, что вопрос этот риторический и отвечать на него не нужно, угрюмо промолчали.

– Я не издеваюсь, – сказал я, – честное слово. – Прозвучало неубедительно.

Он вдруг разразился бранью на незнакомом языке, после чего сказал с еще более ярко выраженным кавказским акцентом:

– Ну, все, иди уже, достал, мамой клянусь. А то я за себя совсем не отвечаю. Погуляй пока, мы сами тебя найдем. Теперь мы знаем, кто ты, сумасшедший, а?

Я медленно повернулся и пошел. Мышцы на спине напряглись. Мне казалось, вот-вот на меня обрушится град пуль. Я был для них отличной мишенью на этом пустыре. Надо же было выбрать именно это место. Но стрелять они не стали. Я спокойно добрался до ближайшей улицы. На ней как раз находился ларек с разливным пивом. Между прочим, встречу в таком месте я назначал, отчасти потому, что он здесь стоял. Было пять часов вечера, но почему-то возле ларька было пусто. Я залпом осушил три кружки, и мне полегчало. Даже стало весело. Надо же было рассмеяться главарю бандюков прямо в лицо. Я снова расхохотался. Поймал на себе удивленный взгляд продавщицы из пивного ларька. Помахал ей и устремился в дебри родного района.

* * *

Не знаю, что на них так подействовало – то ли моя безбашенность, то ли они просто хотели узнать, что за мной никто не стоит, то ли собирались убедиться, что Я – это действительно Я, а не подставное лицо… Я передумал многое, но так и не нашел ответ, почему меня действительно на время оставили в покое. Я смог наконец уделить больше времени Даше и, как это со мной все время случалось, еще одному сладчайшему существу женского пола.

Ее звали Рошель. Конечно, ее настоящее имя было совсем другим. Но я называл ее Рошель. По одной простой причине – она так представилась. Ей чудилось в этом звукосочетании что-то французское. Поскольку она была очень хороша собой, то планировала сделать международную карьеру манекенщицы. В то время, когда я с ней познакомился, она уже выступала на подиумах. Пока только в Москве, на небольших показах. Но все говорили, у нее отличные перспективы. Снималась она и для нескольких глянцевых журналов. Сначала я думал, она просто – красивая картинка, а за фасадом пустота. Тем более что она активно строила из себя дурочку, и голосок у нее был соответствующий. Но оказалось, у нее недюжинный талант к рисованию. Графику она создавала тушью и карандашом. Предпочитала писать женские тела. И дарила наброски всем безвозмездно. Я с радостью принялся украшать ее рисунками почти пустую съемную холостяцкую квартиру. Серега, когда увидел такую красоту, чуть с ума не сошел: «Подари, а?» Конечно, графику. А не Рошель.

Она отдалась мне в первый же день нашего знакомства. Только спросила: «Ты же не подумаешь, что я шлюха? Просто я очень тебя хочу». «Не-е-ет, конечно, нет!» – заверил я ее. Она, и впрямь, не была шлюхой. Тонкая, увлекающаяся натура, она просто брала все, что хотела. В тот раз взяла меня. Что было очень и очень кстати. Мне нужно было унять стресс. А для снятия стресса нет ничего лучше интенсивного секса со сногсшибательной красоткой. Вы не знали? Тогда мне вас искренне жаль.

Некоторые полагают, что в постели женщины модельной внешности и, вообще, худышки холодны, как лед. Это неправда. Не знаю, от чего зависит женский темперамент, но явно не от объемов тела. Думаю, это божественный дар. Или проклятье, если рассуждать с точки зрения мужей-рогоносцев.

Мы совокуплялись постоянно. Не вылезали из постели часами. Она проявляла такое рвение, что порой мне казалось – я больше никогда не захочу секса. Но потом она, мастерски работая языком и губами, снова пробуждала во мне желание. И все начиналось по новой. Меня возбуждало в ней все. То, что она носит старомодные чулки вместо колготок, притом, в сеточку. Какие-то немыслимые шляпы. Как оттопыривает верхнюю губку. Ее удивительной формы пупок. Крохотная грудь с твердыми сосками. То, какие у нее узкие худые бедра. И даже то, что она не обращает никакого внимания на растительность между ног. Ее лобок всегда можно было взлохматить, ее это очень забавляло. Мы были бы отличной парой, если бы кроме секса я не интересовался больше ничем в жизни. Но, к сожалению, любые удовольствия рано или поздно приедаются. К тому же, я любил Дашу. А Рошель пользовал со звериной страстью ради наслаждения, и только. Даже странно, как быстро закончился наш роман, он длился от силы полтора месяца. Она просто однажды исчезла – и все. Истаяла в дымке дней, как сказал бы поэт. Я раз за разом набирал ее номер, но никто не отвечал. Потом ее подруга сообщила мне, что Рошель вышла замуж за богатого пожилого дядьку. Он обещал ей блистательную карьеру на подиуме. Но, как это часто бывает, обманул.

Иногда я думаю, вот и я уже тоже почти пожилой и весьма богатый дядька – пора бы начать обманывать глупеньких молоденьких девочек, обещая им манну небесную, ну или хотя бы карьеру на эстраде. Но отчего-то не тянет. Мне кажется, я все про них знаю, а это так скучно…

По человеку в юности, что бы там ни говорили записные умники, никогда не скажешь, кем он станет в будущем. Блестящий отличник может стать запойным, вечно всем недовольным алкоголиком. Прогуливающий почти все лекции молодой человек успешным ученым с мировым именем. Талант проявляется с ранних лет? Несусветная чушь! Это оправдание, придуманное слишком рано состарившимися и списавшими себя в утиль людьми. А удивительная красотка, рядом с которой меркли лучшие топ-модели мира, может вдруг превратиться в снулое бледное существо – чей удел скучная работа и дом.

Рошель увяла быстро и безвозвратно. Я встретил ее, когда ей было всего-то тридцать с хвостиком. Но ей уже ничего не хотелось в этой жизни. Она отощала до той ужасной степени, когда женщина превращается в трупик синего цыпленка из советской гастрономии. И даже кожица на руках делается куриной, покрытой мелкими мурашками. Губы когда-то столь сексуальной девушки, а ныне весьма непривлекательной женщины, также отдавали синевой. Я, признаться, собирался по доброй памяти отыметь ее как следует. Даже потащил к себе, но по дороге, пока мы ехали у меня в машине, передумал. Причина была во мне. Мы остановились на светофоре, и ей вздумалось меня поцеловать. Я обнял за плечо ее костлявое тельце, почувствовал под пальцами лопатку. Но самое ужасное – у нее отвратительно пахло изо рта. Тухлыми яйцами. Постоянные голодовки манекенщицы окончательно испортили ей желудок. Я постарался ничем не обидеть Рошель, или как там ее теперь звали. Максимально сгладил неловкость нашей встречи. Сказал, что вспомнил – у меня важные переговоры, она де так вскружила мне голову, что я обо всем забыл. Обменялись телефонами. Но я так больше никогда и не позвонил ей. Кажется, кто-то из общих знакомых говорил мне, что сейчас она занимается дизайном интерьеров, что-то пытается рисовать на продажу, но безуспешно. У меня нет желания узнавать, как она живет. Наша последняя встреча не оставила у меня к ней никаких чувств. Даже воспоминания юной желанной Рошель сильно поблекли.

Не совершайте моей ошибки. Не встречайтесь с той, которая когда-то внушала вам сильные чувства, даже если это была страсть, вас ждет сильное разочарование. Встречайтесь только с той, которую по-настоящему любили. Таких женщин в жизни каждого мужчины, я в этом уверен, всегда две. Для меня это Даша. И моя нынешняя жена – удивительная женщина, умная и чувственная одновременно, сочетание, увы, крайне редкое. Уверяю вас, не всем повезет найти такое сокровище. Оттого и бродит по свету столько одиноких душ мужчин и женщин. Нет никаких половинок. Есть несовершенные мужчины и женщины. Бросайте их к чертовой матери. И бегите искать идеал. Только сразу предупреждаю, на всех идеалов не хватит. Идеал товар штучный. Вот и я тоже сошел с конвейера, где печатают таких, как я, затем немного покрутился на рынке отношений (без маркета никуда) и угодил в цепкие объятия жены. Теперь шаг вправо, шаг влево – расстрел. Секретов у нас друг от друга нет, но она даже не подозревает, о чем я пишу, и что хочу всем поведать, – и ей, в особенности.

* * *

Осень. Время седых дождей. Опавшей желтой листвы. Прочей поэтической банальности. И мое любимое время года. Несмотря на то, что однажды осенью, очень много лет назад, убили моего друга Гошку.

Гоша, пожалуй, был самым перспективным среди всех моих друзей. В том смысле, что он подавал большие надежды. Любил погулять, покутить, но при этом отлично учился, был старостой курса, возглавлял студенческий профсоюз, да еще и работал при этом, как вол. Уверен, его ждала отличная карьера. Он мог бы стать успешным политиком, бизнесменом, продюсером. И кстати, стал сопродюсером в свои девятнадцать, у одного ныне почти забытого певца. Певчишка этот, совсем безголосый, тощий, тогда мелькал на всех телеканалах, особенно часто его показывали на давно почившем в бозе телеканале «2x2». В эстрадной попсятине никогда не ценился собственно музыкальный материал, играла роль только хорошая раскрутка. Народу впаривали любое говно, и «пипл хавал» его с удовольствием – по меткому замечанию другого певца, еще более одиозного и пустого. Мне не было никакого дела до их музыкальных экзерсисов, но Гоша очень помог эстрадной звезде в карьере, а он на Гошины похороны так и не явился, не счел нужным. Хотя его ждали. Особенно ждали почему-то Гошины родители. Как будто этот человечек был другом их сына.

Друзья напротив – пришли все. Нас было много. Мы стояли в черных куртках под проливным дождем у морга. Потом – на кладбище, где мокрые дорожки устилали желтые листья. Затем – за столом, где, как это часто бывает, скорбное настроение постепенно сменилось воспоминаниями, после стандартной реплики кого-то особенно резвого и веселого: «Гоша бы не хотел, чтобы мы грустили!» Такой человек всегда находится на любых поминках. Тогда водка еще вызывала веселье, а не щемящую тоску. Еда радовала желудок – можно было не заботиться о лишних калориях. Так что мы ели и пили от души. За столом обсуждали всякое. Забавно, за ним оказались обе Гошины девушки. Сначала они угрюмо держались в стороне друг от друга. Потом, объединенные общим горем, почти припали друг к другу, соприкоснулись плечами, пили водку, не закусывая, и говорили, говорили, говорили… все время о том «каким он парнем был». Одна потом вышла замуж и родила двоих детей, другая – вконец скурвилась и спилась. Угадайте, кто больше любил покойного?.. Отец Гоши сидел, охваченный глубокой тоской, тоже много пил, и время от времени повторял тупо, не глядя на меня: «Вот, Степа, видишь, как получилось. Нашелся негодяй!» Я сдуру, попав в квартиру, спросил маму невпопад: «Ну как вы?» Она вся вскинулась, ее будто током ударило: «Плохо, Степа, очень плохо! Очень уж у меня хороший мальчик был!» Я опустил глаза, мне стало стыдно этого нелепого вопроса и собственной глупости, я ощутил, словно это я виноват, что меня там не было.

Я потом, и правда, сотню раз задавался вопросом, был бы Гошка жив, если бы я оказался на том злосчастном Дне рождения, и не находил ответа. Но все вокруг уверенно говорили: «Если бы ты пошел, ничего бы не случилось». Но я не пошел, я целые дни проводил в постели с Рошель, наслаждаясь ее гибким сладким телом, ее умением довести меня до пика желания и опустошить до дна…