Океан Васкес-Фигероа Альберто

~~~

Марко Замбрано никогда не считал себя трусом, однако большую часть своей жизни провел в бегах.

В двадцать два года он ушел из дому, не в силах больше терпеть постоянные ссоры родителей, братьев и их дядьев. В ту весну тысяча девятьсот тридцать шестого года дом семьи Замбрано, что в Гранаде, превратился в настоящий ад, в который спустя всего несколько месяцев свалится вся Испания.

Словесные стычки и даже случаи физической расправы между членами одной и той же семьи, раздираемой политическим разногласиями, перешли уже всякие пределы, потому в один из несчастных дней Марко Замбрано бросил учебу в Высшей школе искусств, собрал то немногое, что у него было, и сел на поезд, следовавший в Париж, где, как ему казалось, он будет жить в окружении прекрасных произведений искусства, которыми всегда восхищался. Он был уверен, что, как бы ни были сильны революционные ветры, туда они все равно не долетят.

Его не удивило, что вскоре Испанию захлестнула Гражданская война. Это была та война, которую он ждал со дня на день, наблюдая за тем, как люди одной и той же крови никак не могли договориться и выбрать наконец-то ту или иную форму правления.

Считая себя испанцем до мозга костей, он решил, тем не менее, полностью отстраниться от вызывавшей у него отвращение кровавой бойни и в течение последующих трех лет не читал газетных статей, в которых рассказывалось бы о его стране. Он также был очень привязан к своей семье, но безжалостно рвал все приходящие ему письма, даже не распечатывая их. Его страшила мысль о том, что из этих писем он узнает, что один брат поднял руку на другого брата или, что еще хуже, на родного отца. Он не хотел лить слезы по погибшим и презирал живых, а потому предпочел жизнь в мире иллюзий и фантазий, где все были живы и здоровы и никто не жил по принципу «кровь за кровь».

Несколько лет спустя, когда ему удалось продать кое-какие картины, снять небольшую студию и обзавестись друзьями, с которыми он прекрасно проводил время, веселясь и беседуя о живописи, он ощутил, что пространство вокруг него начало сгущаться и политика снова вползает в его жизнь. В конце концов любимая женщина заявила, что он испытывает симпатии к коммунистам и «поганым жидам».

Марко Замбрано, которого, признаться, совершенно не интересовали ни коммунисты, ни расовые вопросы — да и вообще ничего, что было бы так или иначе связано с чужим вероисповеданием и происхождением, — природа наделила отменным чутьем. В этот день он почувствовал, что окружавший его мир снова начал разжижаться, и, недолго думая, бежал в поисках спокойного места, где бы никто не говорил о политике и где было бы достаточно света, чтобы можно было писать картины.

Покой он обрел в чудесном домике, стоявшем на вершине холма, что напротив древней крепости Ричепансе, у маленького порта Васе-Терре на подветренном берегу острова Гваделупа. С тех пор он рисовал лишь море, жаркое тропическое солнце и прекрасных темнокожих женщин.

И там на протяжении долгих четырех лет он не прочитал ни одной газеты и даже слышать не желал о войне, в огне которой, должно быть, погибли его родные. Он хотел рисовать, а они — убивать друг друга. Каждый сделал свой выбор.

Он жил рыбалкой, огородничеством, одно время даже управлял небольшим ресторанчиком. Деньги он получал, продавая кое-какие картины и сдавая внаем старую, купленную из четвертых рук шаланду редким туристам, которых, при желании, мог сам отвезти на близлежащие острова или указать место, где клевало лучше всего.

Когда война закончилась, он решил не возвращаться в охваченную печалью полуразрушенную Европу, которой понадобились долгие годы на то, чтобы зализать свои многочисленные раны. Марко Замбрано предпочел навсегда остаться на Гваделупе, с единственной лишь разницей, что на сей раз он жил в прекрасном доме на проспекте Виктора Гюго в городе Пуэнт-а-Питр, где моряки и прекрасные, экзотические женщины продавали себя с относительной легкостью и он мог недурно устроиться на вырученные деньги.

Иногда, вспоминая о Гранаде или о Париже, он испытывал нечто, очень похожее на ностальгию, однако чувство это не имело ничего общего с реальностью, ибо тосковал он о мире иллюзорном, в котором на самом деле и не жил никогда. В действительности же он не хотел думать о тех местах и людях, которых оставил, так как понимал, что сейчас, возможно, нет уже больше тех улиц, по которым он ходил, и нет больше тех людей, которых любил.

Посему, хотя он и жил долгие годы на одном и том же месте, можно было сказать, что Марко Замбрано все еще продолжал бежать, на этот раз от самого себя, от своей неспособности страдать. Он презирал эпоху, в каковой ему довелось родиться и жить, и единственным приемлемым для него способом борьбы с действительностью было полное ее игнорирование.

Однако никто не может бежать от собственной судьбы вечно, и в то солнечное, жаркое ноябрьское утро, когда Марко Замбрано столкнулся посреди улицы с комендантом Клодом Дувивьером, чутье его подвело.

— Buenas das! Замбрано! — вскричал Дувивьер. — Вот вы-то как раз мне и нужны!

— Зачем?

— Не могли бы вы оказать мне одну маленькую услугу? Проводите меня до госпиталя, а по дороге я вам все объясню.

В просторной, светлой палате главного госпиталя Пуэнт-а-Питра Марко Замбрано увидел девушку необычайной красоты, портрет которой мечтал бы написать любой художник. Ее огромные и чистые зеленые глаза неотрывно следили за ним, пока он садился рядом с ее матерью, напротив вытянувшихся во весь рост на кроватях, крепко спящих братьев.

— Я сожалею, что приходится сообщать вам плохие новости, но комендант порта попросил меня поговорить с вами, так как сам он не знает испанского. Он просил сообщить вам, что спасательные команды на катерах и самолетах в течение недели обследовали то место, где пропал ваш отец, но так и не нашли его. — Он повернулся в сторону Аурлии, словно пытаясь укрыться от горячего взгляда Айзы. — Верьте мне, нам очень жаль, но уже отдан приказ прекратить поиски.

Если бы реакцией на сообщение стали крики и слезы, то Марко Замбрано признался бы себе, что со всем перестал разбираться в людях. Еще при первом взгляде на женщин он понял, что они уже знали обо всем и надежда их была сродни вере в чудо, о котором так сладостно мечтать, но даже и помыслить нельзя о том, что оно может произойти в реальности. Еще тогда, уплывая от мертвого баркаса, они знали, что старший в роду Пердомо разделит судьбу своей верной лодки.

В тот страшный день чем ближе их лодчонка подходила к берегу и чем дальше уплывали они от баркаса, который вначале превратился в расплывчатое пятно, а потом в крошечную точку, в какой-то миг проглоченную горизонтом, тем сильнее была их уверенность в том, что они больше никогда не увидят своего доброго отца, человека, вокруг которого их жизни вращались, как планеты вокруг Солнца.

Когда даже Асдрубаль не смог различить очертания баркаса, который словно растворился в океане, став его частью, они сильнее стиснули зубы и еще яростнее налегли на весла, прекрасно осознавая, что сейчас еще не наступило время печали. Они должны спастись, иначе жертва отца будет напрасной.

Никто уже не мог сказать, каким чудом им удалось добраться до берега, однако все они старались изо всех сил, пока не наступил момент, когда руки словно бы зажили своей жизнью, отказываясь им повиноваться. А потом им показалось, что их спины от нечеловеческого напряжения стали размягчаться, превращаясь в бесформенную массу.

Однако сейчас, когда страшные слова были произнесены вслух, души их снова стала пожирать тоска, и Аурелия, стараясь хоть как-то ослабить изматывающую боль, от которой хотелось выть в голос, тихо произнесла:

— Спасибо.

— Нам бы очень хотелось, чтобы вы поблагодарили от нашего имени всех, кто помогал нам, — добавил Себастьян. — Как бы там ни было, но они оказали нам неоценимую помощь.

— Они сделали все, что было в их силах, пытаясь найти баркас, — сказал Марко Замбрано. — Однако это океан, и он очень большой.

— Мы это знаем, — ответила Аурелия, пытаясь улыбнуться. — Мы знаем это, как никто другой.

— Что вы думаете теперь делать?

Мать и дети переглянулись. Казалось, будто никто из них не мог отважиться ответить на этот вопрос.

— Не знаю, — наконец тихо ответила Аурелия. — Это мой муж принимал всегда решения. А мы еще не привыкли к его отсутствию… — Она сделала короткую паузу, которая лучше слез и стенаний демонстрировала ее подавленное состояние. — Мы никогда не думали, что окажемся в стране, где нас никто не понимает, и что баркас наш утонет, ведь лодка — это все, что у нас было.

— У вас есть деньги?

Аурелия опустила руку в карман своего простенького черного платья и показала несколько смятых банкнот.

— Восемьсот песет, — произнесла она. — Последние годы были не очень-то легкими.

При взгляде на жалкие бумажки, лежавшие на ладони женщины, чутье Марко Замбрано, которое помогало ему избегать самых страшных неприятностей, наконец-то проснулось, и он ясно ощутил запах опасности. Он принюхался — в воздухе витал легкий аромат, почуяв который он всегда бежал куда глаза глядят, лишь бы скрыться от готовых на него обрушиться проблем. В какой-то момент он уже был готов уйти, посчитав на этом свою миссию законченной. Больше ему в госпитале делать было нечего.

Но взгляд бездонных зеленых глаз девушки по-прежнему был устремлен на него, и он вдруг почувствовал себя птицей, столкнувшейся со змеей.

— И куда вы собираетесь дальше? — произнес он, сам удивившись своему вопросу.

— В Венесуэлу.

— У вас есть там родственники?

— У нас здесь нет ни родственников, ни друзей. Все остались на Лансароте.

— В таком случае вам следовало бы вернуться. Консульство обязано заняться вами и открыть визы.

— Мы не можем вернуться на Лансароте.

Марко Замбрано едва заметно кивнул:

— Понимаю. Комендант Дувивьер решил пока ничего не говорить консулу. Он подумал: вдруг вы не захотите, чтобы тот знал о вас? Нам известно, что испанское правительство сейчас ставит палки в колеса эмигрантам, но многие все равно бегут от режима. Полагаю, вы хотите, чтобы консул так и оставался относительно вас в неведении.

— Да, вы правы.

— Тогда Дувивьер все уладит. — Марко на секунду замолчал. — И надеюсь, он поможет вам раздобыть нужные документы, чтобы вы какое-то время пожили здесь, на острове. В конце концов, вы потерпели кораблекрушение, а местные власти традиционно испытывают симпатию к потерпевшим кораблекрушение и беглецам. — Он коротко вздохнул. — Проблема в том, что вы не можете и дальше оставаться в госпитале. Здесь нет лишних коек.

— Мы это понимаем.

— Вам есть куда пойти?

Аурелия в очередной раз показала деньги, которые все это время держала в руках:

— Вы думаете, что мы сможем где-нибудь устроиться с этими деньгами?

Марко Замбрано быстро произвел в уме нехитрые подсчеты и печально покачал головой:

— Пуэнт-а-Питр — город дорогой. Он быстро растет, но люди приезжают сюда еще быстрее — отсюда и вечная нехватка жилья. — Девушка по-прежнему не спускала с него пристального взгляда. — В моем доме есть свободная комната… — Он чертыхнулся про себя, так как в ту же секунду пожалел о своем щедром предложении, но потом все-таки продолжил, будто это был совсем не он, а кто-то другой, кто говорил вместо него: — А молодые люди могут спать на баландре. — Он вытянул вперед руки с растопыренными пальцами, сразу же отметая возможные возражения. — Это всего лишь на несколько дней, пока Дувивьер не выправит вам документы и не подыщет способ переправить вас в Венесуэлу. — Он чуть заметно улыбнулся. — Я не предлагаю вам милостыню. Вы люди моря, а значит, прекрасно разбираетесь в лодках. Может быть, за это время вы поможете мне привести в порядок мою шаланду. — Тут он впервые за весь разговор решился посмотреть девушке прямо в глаза. — А я буду очень счастлив, если вы послужите мне моделью для картины. Я художник.

Спустя час они уже готовы были отправиться в дорогу. Аурелия сидела рядом с Марко Замбрано, а ее дети — на заднем сиденье старого «ситроена», который не спеша покинул окраины Пуэнт-а-Питра и устремился по извилистому шоссе, проложенному через густой тропический лес, к Баса-Терре.

Ехали почти не разговаривая. Марадентро размышляли о будущем, которое не представлялось им безоблачным, а Марко сосредоточил все свое внимание на узкой опасной дороге, на которой время от времени ему встречались мчащиеся с сумасшедшей скоростью автобусы, словно призраки, появлявшиеся из-за поворота и тут же исчезавшие за следующим.

К месту назначения прибыли уже затемно. Пердомо, отказавшись от ужина, тут же отправились спать. Когда в доме стало совсем тихо, Марко сделал себе бутерброд, налил в бокал пива и вышел на террасу, откуда открывался прекрасный вид на крепость и полусонный город. Он смотрел на огни и задавался вопросом, как он, человек, всегда с легкостью ускользающий от проблем, позволил втянуть себя в эту странную историю.

— Наверное, я старею, — пробормотал он, пока раскуривал трубочку-качимбу. — Или во всем виновата девчонка. Она даже рта не раскрыла, а я готов был уже предложить ей весь мир…

Подумав немного, он пришел к выводу, что девчонка все это время и рта не раскрыла, тем не менее у него было стойкое чувство того, будто он узнал о ней за этот день гораздо больше, чем когда-либо знал о всех своих женщинах.

Он начал размышлять о картине, которую собирался начать писать уже на следующий день. В качестве фона он использует последнюю башню крепости «Ричепансе», синие воды моря и роскошный, поросший изумрудной зеленью холм… И тут вдруг его как громом поразила мысль: а хватит ли его таланта на то, чтобы передать все глубину и красоту зеленых глаз этой молчаливой девушки?

— Если мне это удастся, — тихо произнес он, прежде чем окончательно уснуть, удобно устроившись в широком гамаке, — я войду в историю.

Однако он прекрасно понимал, что, возможно, никогда не сможет проникнуть в тайну души самой младшей из семьи Марадентро.

~~~

«Грасиела» была шаландой, уже давно лишенной собственного лица, за свою долгую жизнь она так часто переходила из рук в руки и попадала в такое количество передряг, что уже давно перестала быть похожей на нормальную лодку.

Она пропахла плесенью, стонала даже тогда, когда качалась на спокойных волнах гавани, и демонстративно отказывалась подчиняться каким бы то ни было командам, словно ее паруса, корпус и штурвал давно решили разорвать друг с другом всяческие отношения.

«Грасиела» была тем судном, которое строилось серийно, по уже устаревшим чертежам, и мастера, ее сколачивающие, думали лишь о том, чтобы побыстрее закончить работу, впарить лодку какому-нибудь простачку, мечтающему о славе морского волка, и заработать на этом деле деньжат. Она родилась мертвой и мертвой плавала, потому-то ни один из ее многочисленных хозяев не испытывал к ней ни единого доброго чувства и думал лишь о том, как бы ее побыстрее продать. Такой она и попала в руки Марко Замбрано, который с ее помощью в трудные времена добывал себе хлеб насущный, а затем, когда дела его пошли в гору, бросил в ближайшей гавани, а она даже не пыталась оборвать якорь и выбраться на волю.

Себастьян и Асдрубаль не могли заставить себя лечь спать в ее мрачной каюте, где витал запах тлена, и предпочли скоротать ночь на палубе. Вдалеке, на севере, светились портовые огни, а над их головами жались друг к другу беленькие домики, чьи плотные ряды то тут, то там прорезали тоненькие речушки, пробивающие себе дорогу через тропические леса и убегающие к океану.

— Любая из этих речушек сбрасывает воды в день больше, чем потребляет все население Плайа-Бланка за год, — произнес Асдрубаль, когда утреннее солнце осветило горы и пляж и они смогли как следует рассмотреть место, в котором оказались. — Нет никаких сомнений, что Господь умеет творить добро, но не умеет распределять его.

— Возможно, у Него просто руки не дошли до Плайа-Бланка. Других дел было по горло.

— Как это?

— Да кто его знает!

Они замолчали, глядя на розовеющий горизонт, разноцветные суда, выходящие в море, и редкие автомобили, проносящиеся по огибающему береговую линию шоссе.

— Что будем теперь делать?

— Работать, полагаю, — просто ответил Себастьян. — Зацепимся за что-нибудь, а там постараемся добраться до Венесуэлы. С нами обошлись по-доброму, но французы мне не нравятся. Они мне никогда не нравились… И думаю, я никогда бы не смог понять их. — Он сделал паузу. — Венесуэла дело другое. Я знаю многих, кому удалось пробить себе там дорогу. Но не здесь! Если этот тип не появится, то этой ночью нам придется, похоже, спать под мостом.

— Ему Айза нравится.

— Айза нравится всем! До того дня, пока она не выйдет замуж, она будет, хотим мы того или нет, нашей главной проблемой, брат. Найди она себе хорошего парня, всю ответственность за нее можно было бы переложить на его плечи, а так… Еще и поэтому меня беспокоит этот Замбрано. Похоже, он действительно хочет нарисовать ее.

— Это только вначале. Затем он захочет большего. Вот дерьмо! — воскликнул Асдрубаль в порыве злости. — С тех пор как эта соплячка стала женщиной, все вокруг недовольны. Даже друзья стали вести себя не так, как раньше. Только и говорят, что о Айзе, и когда приходят в дом, то уже не для того, чтобы сыграть партию, а для того, чтобы увидеть ее и сказать ей какую-нибудь пошлость.

— То же самое происходило с тобой и с сестрой Чепа. А у той только и достоинств, что похожий на барабан зад. — Он махнул рукой. — Такова жизнь! Разница в том, что Айза слишком хороша собой, а потому может рассчитывать на что-то получше.

— Не хнычь! Ты же хотел перебраться в Америку. Хорошо! Мы уже в Америке. — Асдрубаль с горечью ухмыльнулся. — На Лансароте мы были бедны, а здесь вообще будем вынуждены просить подаяние.

Себастьян решительно возразил:

— Я соглашаюсь на помощь, но не на подаяние. Для начала превратим это корыто в лодку или хотя бы в то, что на нее отдаленно похоже. Так мы заработаем себе на еду. Ты хоть раз в своей жизни видел такой кусок дерьма?

— Нет, да и не думаю, что в мире найдется вторая такая развалина. На нашем побережье она бы пошла ко дну от одного порыва ветра… — Он необычайно пристально посмотрел на Себастьяна: — Ты старший брат и среди нас самый умный. Полагаю, что теперь настала твоя очередь стать главой семьи и начать принимать решения. Хочу, чтобы ты знал: отныне я буду делать так, как ты скажешь. Если ты решишь, что маму и Айзу нужно забрать из того дома, значит, так тому и быть. Самое главное — мы по-прежнему вместе, если же мы расстанемся, то превратимся в ничто… Итак, с чего начнем?

— С того, что вытащим на берег эту шаланду, ибо море сейчас не лучшее для нее место. Мы переберем ее от киля до клотика и превратим в настоящий корабль, такой красивый, что владелец глазам своим не поверит. Мы покажем, почему нас прозвали Марадентро, и не посрамим памяти отца и деда!

Его брат положил руку на канат, обвязанный вокруг кнехта, и весело рассмеялся:

— А еще мы правнуки Захариаса, который восемнадцать раз ходил в Китай, огибая мыс Горн.

Когда солнце взошло над холмом и, ударив прямо в глаза, разбудило Марко Замбрано, первое, что он ощутил, был аппетитный запах кофе и только что поджаренного хлеба, затопивший весь дом. Он перегнулся через балюстраду и с удивлением увидел, что шаланду его вытащили на песок и поставили на крепкие киль-блоки.

Он тут же бросился на кухню, где застал Айзу и Аурелию за приготовлением завтрака.

— Что делают ваши сыновья? — не поздоровавшись, спросил он.

— Ремонтируют вашу лодку. Разве вы не этого хотели?

— Да, конечно! — рассерженно воскликнул он. — Но к чему такая спешка? Им же нужно отдохнуть!

— Они почти три месяца провели без действий, и у нас нет времени на отдых, если мы хотим добраться до Венесуэлы. Не желаете ли глазунью и кофе?

— Спасибо, не нужно. Мне достаточно поджаренного хлеба… — Он обвел вокруг рукой: — Послушайте! Я хотел, чтобы вы немного помогли мне — и все. Я не собираюсь эксплуатировать вас. Совсем нет нужды принимать столь близко к сердцу все мои проблемы. Такой чистой эта кухня, по-моему, вообще никогда не была.

Аурелия едва заметным движением указала на стол, приглашая его сесть, и, пока Айза накрывала, сама устроилась на соседнем стуле.

— Послушайте! — сказала она. — Мы вам очень благодарны, ведь вы приютили нас в своем доме, хотите нас кормить и поить. Но мы не привыкли просить милостыню, и нет нужды нас жалеть. — Она слегка улыбнулась, пытаясь тем самым смягчить строгость своих слов. — Нам необходимо понимать, что на все это мы зарабатываем сами. В противном случае мы вынуждены будем уйти. Вам понятно, о чем я говорю?

Марко Замбрано кивнул, соглашаясь, и показал на Айзу, которая в этот момент наклонилась, чтобы подать ему нож.

— Мне достаточно, если она станет позировать мне. Вот это как раз то, что действительно для меня важно. А чистота на кухне меня, по правде говоря, вообще не беспокоит.

— При всем уважении, ваша кухня — это настоящий свинарник, по которому свободно гуляют тараканы, причем самые нахальные из всех, что мне только доводилось видеть. А я вам клянусь, что повидала я многое. Да и остальная часть дома выглядит не лучше. Я понимаю, вы человек творческий и на многие вещи не обращаете внимания. Но поверьте, мне приятно сделать для вас хоть что-то в благодарность за оказанную помощь.

Марко Замбрано пристально посмотрел на Аурелию, отпил кофе, провел кончиком языка по губам и, пожав плечами, ответил:

— По мне, так вы можете делать что угодно, если только ваша дочь сядет на этой террасе и станет мне позировать. И хотя я, признаться, ненавижу тараканов, крыс и летучих мышей, учтите, что без них я буду чувствовать себя одиноко.

Аурелия протянула руку, слегка похлопав ладонью по его руке, и подмигнула, словно скрепляла таким образом соглашение:

— Не беспокойтесь. Моя дочь в вашем распоряжении. Я же вам обещаю, что не стану выживать из дома ваших квартирантов.

Ровно в полдень Айза, закутанная в скромную, желтого цвета тунику присела на край балюстрады. За спиной ее открывался головокружительный вид на море и древнюю крепость. Марко Замбрано устроился напротив, установил свой мольберт, зажал в пальцах карандаш и вскинул руку, которая впервые в его жизни задрожала — он понял, что не в состоянии передать и толику той гаммы сложных чувств, что охватили его при виде серьезного и невинного лица модели.

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросил он, надеясь успокоиться таким образом. — Расскажи что-нибудь, чтобы я мог понять твою душу, потому что хорошая картина — это не только похожее лицо и красивый вид. Твой портрет должен говорить без слов, раскрывать твою суть… — Он посмотрел на девушку: — Тебе понятно, что я хочу сказать? — Она молча кивнула. — Тогда расскажи. Я еще не слышал твоего голоса.

— В тот день, когда я родилась, начался дождь. Никогда еще на Лансароте не было такого сильного дождя. — Голос Айзы был нежен и низок, а выражение лица — отстраненное, словно она рассказывала о ком-то другом. — Когда я была совсем маленькая, кто-то сказал, что я могу укрощать животных, подзывать рыб, лечить больных и веселить мертвых. Потом, став старше, я поняла, что еще и навлекаю беду. Вначале прилетела саранча. Потом мальчишки селения стали ссориться и драться из-за меня, и один из них даже упал в расщелину в Аду Тимафайа. Затем был развод Аделы и Бруно, который ходил за мной по пятам, а ее снедала ревность. И наконец, мертвые…

Она пристально посмотрела на Марко, который, заслушавшись, был не в состоянии и линии провести.

— Если бы я не родилась, — продолжила она, — мой отец был бы жив, да и многие другие тоже. — Айза глубоко вздохнула, и было очевидно, что она не хочет больше говорить на эту тему. — Это все. И мне совсем не хочется, чтобы ваша картина все это рассказывала.

— Почему?

— Потому что это принадлежит только мне. И как бы дорого ни продали вы свою картину, ни у кого нет права вешать на стену мои чувства. Мой отец мертв, моя мать гоняется на чужой кухне за тараканами, а мои братья ломают спину, пытаясь отремонтировать чужую шаланду. И все это из-за меня. Вы думаете, мне доставит удовольствие, если кто-то, кто меня совершенно не знает, узнает об этом?

— Нет, — согласился Марко Замбрано. — Полагаю, что нет.

— Тогда мне бы хотелось, чтобы вы нарисовали меня такой, какой видите. Ведь вам все равно, не так ли?

Что он мог ответить, когда понял, что проклятый капкан, которого он избегал столько времени, все-таки захлопнулся на его ноге и ему уже никогда не освободиться.

В тот самый миг, когда Марко Замбрано увидел эту девушку с прекрасными зелеными глазами, он понял, что она может накликать беду, а своим предчувствиям Замбрано доверял, так как те еще ни разу его не обманули. И вот сейчас она сидела перед ним, закутанная в простую желтую тунику. Если бы он протянул руку, то мог бы до нее дотронуться, однако с каждой минутой у него все крепло и крепло ощущение, будто их разделяют десятки, если не сотни метров. Всего этого было достаточно, чтобы он ощутил себя не в своей тарелке. И он почувствовал себя несчастным, по-настоящему несчастным.

«Каким будет мужчина, который однажды полюбит эту девушку? — спросил он сам себя, пока набрасывал очертания крепости, избегая смотреть на Айзу, которая теперь волновала его не на шутку. — Что можно почувствовать, когда подобное создание отдается тебе, когда она позволяет ласкать свое тело и смотрит на тебя иначе, чем на других мужчин?»

Марко Замбрано знавал многих женщин и чувствовал себя абсолютно удовлетворенным, ибо большинство из тех, кого он желал, отдавались ему добровольно. Ему было хорошо со всеми. Он не тяготился ни одной, так как строил отношения на взаимности: он не делал ничего такого, чего бы от него ожидали, и не просил более того, чего мог бы предложить сам. В этом, как и во всем остальном, Марко Замбрано всегда оставался верен себе и старательно избегал конфликтов. Но в это утро, сидя на террасе своего уютного домика на склоне холма, он смотрел на Айзу Пердомо, которую совсем еще не знал, и чувствовал, как старательно возводимые стены готовы вот-вот рухнуть. Он понимал, что она никогда не посмотрит на него иначе, как на любезного господина, предложившего свою помощь и желающего ее нарисовать, он же готов был ради нее изменить своим принципам и стать другим человеком.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Оставила жениха на Лансароте?

Он тут же раскаялся в том, что задал дурацкий вопрос, и под ее пристальным взглядом почувствовал себя глупым мальчишкой.

— Извини, — попросил он. — Я забыл, что тебе не хочется говорить о себе.

— Поговорим о вас.

— Обо мне? — удивился он. — Что может быть интересного во мне? — Он улыбнулся. — Я предполагал, что ты никогда не решишься позировать мне.

— Возможно, вы были правы. Но потом я увидела ваши картины, и некоторые мне понравились. — Она сделала паузу. — На чьей стороне вы были во время войны?

— Я на войне не был.

Было видно, что ответ удивил Айзу. Она посмотрела на него с большим вниманием:

— Я думала, что все мужчины воевали. Сколько вам лет?

— Тридцать пять.

— В таком случае если вы испанец, то должны были быть на чьей-то стороне.

— Я уехал из Испании еще до войны. Я ненавижу войны…

— А если бы вы остались там, то на чьей бы стороне были?

— Ни на чьей.

— Вас бы заставили.

— Я бы отказался.

— Тогда вас бы расстреляли.

— Возможно, — согласился Марко. — Полагаю, что меня бы расстреляли тут же, причем и те, и другие. — Он улыбнулся. — Но я оказался хитрее, чем они, и вовремя смылся.

Айза замолчала, погрузившись в свои размышления.

— Вы знаете, — наконец заговорила она, — когда я увидела вас в госпитале, то мне показалось, будто вы были на войне. Потому-то ваш ответ меня и удивил. Обычно я не ошибаюсь в подобных случаях.

— Увы, на этот раз ты ошиблась.

Она не ответила и снова погрузилась в молчание. Но можно было с уверенностью сказать, что сейчас ее мысли занимает что-то другое.

Возможно, она думала, что, уплыв с родного острова, она постепенно лишится своего дара, унаследованного от прабабушки.

И мысль эта не могла ее не обрадовать. В конце концов, она с детства мечтала избавиться от проклятого дона.

~~~

Дамиан Сентено два дня провел с изящной пуэрториканкой, дочерью какого-то заезжего китайца и мулатки. В борделе она работала не более полугода, но уже хвасталась тем, что, переходя из рук в руки, за день может оказать не менее двенадцати «услуг».

Муньека[20] Чанг отличалась от остальных проституток, каковых знавал бывший легионер, не только прекрасными формами тела и гладкой темной кожей, но и тем, что за все это время не рассказала ни одной печальной истории об измене или унижении. Напротив, она с гордостью заявила, что пошла работать в бордель потому, что чувствовала в этом свое призвание, ибо уже в четырнадцать лет испытала «величайший оргазм», и это несмотря на то, что уже тогда спала она с бессчетным количеством незнакомых ей мужчин.

Кроме того, Муньека прекрасно говорила по-английски, по-французски, в совершенстве владела испанским, немецким и китайским языками, и это обстоятельство не могло не удивить Дамиана Сентено.

— Если ты приедешь на Барбадос и станешь работать у меня переводчицей, я тебе буду платить вдвое больше, чем ты зарабатываешь сейчас, — предложил он ей на вторую ночь, проведенную вместе.

— А что ты должен делать на Барбадосе?

— Отыскать кое-каких родственников.

— Вчера ты сказал, что в этом мире у тебя нет никого, ни единой живой души, что у тебя нет родственников.

— А их у меня и нет, — заметил Сентено, не теряя спокойствия. — Это очень длинная история, связанная с наследством.

— Много денег?

— Достаточно.

Она хитровато рассмеялась, одновременно покусывая его грудь в том месте, где проходил длинный шрам.

— В таком случае я поеду с тобой, — сказал она. — Но ты должен будешь платить мне в три раза больше, чем заплатил за эти дни.

— Согласен.

— В котором часу отходит корабль?

— В три. Мне придется уйти пораньше, чтобы достать тебе билет.

Поиски билета помешали в этот день Сентено выкроить время для того, чтобы пойти в портовое управление и официально навести справки у начальника, прежде чем уйдет патрульное судно.

Вероятно, если бы он лучше говорил по-французски или рядом с ним была бы Муньека, сержант, который замещал временно отсутствующего начальника порта, рассказал бы ему, что тот срочно отбыл на соседнюю Гваделупу, где вот уже несколько дней как искали терпящий бедствие баркас.

Дамиан Сентено даже предположить не мог, что в то время, как они с Муньекой отплывали на Барбадос, на аэродроме Форт-де-Франс поднимались в воздух два самолета военно-воздушных сил, у пилотов которых было то же задание, что и у него самого: определить местонахождение старого баркаса, который вышел из Плайа-Бланка три месяца тому назад.

Плавание было недолгим и приятным, ибо в путь они отправились на роскошном трансатлантическом лайнере, а море после продолжительных штилей по-прежнему оставалось спокойным. Муньека же, стоило ей лишь ступить на палубу, тут же превратилась из дешевой шлюхи в восхищенную, воспитанную туристку, отправившуюся в захватывающее путешествие.

— Кто тебя не знает, сказал бы, что ты всю жизнь провела среди светских людей, — заметил Дамиан Сентено. — Ты знаешь так много языков и так хорошо держишься, что я рядом с тобой кажусь жалким деревенщиной.

Она весело кивнула, одновременно опустила руку и крепко сжала в ладони его торчащий, словно подпорка в баре первого класса, член.

— А ты он и есть, милый, — ответила она как ни в чем не бывало и вежливо, словно не делала в эту самую секунду ничего предосудительного, улыбнулась второму помощнику капитана, который ответил ей такой же улыбкой. — Мой муж был послом, и я первые четыре года провела на балах и приемах, но пришла к выводу, что сношаться со всем дипломатическим корпусом, аккредитованным в Лондоне, очень скучно, о чем тут же поставила в известность мужа. Он был очень расстроен, так как любил меня по-настоящему. А потом я сбежала с одним из сутенеров, который заставил меня работать там, где ты меня и нашел.

— Где же сейчас этот сутенер?

— Думаю, разыскивает нас. — Она еще раз с силой сжала его член, заставив Дамиана Сентено согнуться вдвое, чтобы не выдать себя. Она же, по-прежнему сохраняя невинный вид, будто говорила о погоде или о превосходном качестве мартини, добавила: — Однажды я решила посвятить себя одному клиенту — шоферу грузовика. Мой сутенер, когда узнал об этом, так разозлился, что избил меня чуть ли не до смерти, а бедному шоферу изрезал все лицо. — Она покачала головой и закончила: — Этот дурак из Марселя очень груб. Очень груб, но меня такие вещи только развлекают.

— Тебе было весело, когда он бил тебя или когда полосовал ножом лицо того типа? — Получив на свой вопрос утвердительный кивок, Сентено не мог не спросить: — Почему? — И тут же жестом руки остановил ее. — Не торопись отвечать. В Легионе я знавал много шлюх, похожих на тебя. Хотя они, конечно, принадлежали к другому классу.

Муньека Чанг смешно скривила губки и одновременно ослабила хватку, давая тем самым понять, что игра окончена, и выражая удовлетворение его реакцией.

— Все мы, закоренелые проститутки, одного поля ягоды, каково бы ни было наше происхождение, образование или возможности, дарованные нам жизнью, — сказала она. — Нам это нравится! Мы шляемся по миру, охотясь за сказочным оргазмом, который однажды, будучи еще подростками, выдумали себе. Теперь мы верим в то, что он нас где-то ждет. Ничто на земле — ни социальное положение, ни богатство, ни любовь, ни уважение людей — не может заставить нас забыть о нем. Каждую ночь после очередной неудачи мы пытаемся убедить себя в том, что в следующий раз обязательно его поймаем, ибо в нашей жизни вот-вот должен появиться мужчина, который вырвет его из самых наших внутренностей… Потому что даже мы не знаем, где на самом деле находится этот проклятый оргазм.

— И что, он никогда не наступает?

— Естественно, нет. Никогда не наступает, потому что его не существует. Но стоит нам это осознать, как все — нам крышка. Мы падаем бесконечно низко, разрушаем собственную жизнь, но отказываемся до конца признать, что все это время гонялись за призраком. Мы говорим, что его не существует, но в душе все равно продолжаем надеяться на чудо… и обычно заканчиваем свою жизнь на углу, прося милостыню.

— Так значит, и ты из таких?

— Выходит, так.

— Считаешь, что это твоя судьба?

— Конечно.

— А у тебя есть силы, чтобы отказаться от этого?

— Да, — ответила она серьезно. — Однако я не хочу отказываться. Мы словно наркоманы или алкоголики. Можем избавиться от недостатков, но как только это делаем, тут же приходим к выводу, что такое существование и ломаного гроша не стоит. Думаю, ты со мной согласишься, что лучше быть живой проституткой, чем раскаявшимся мертвецом. По крайней мере, мы помогаем людям разрядиться.

— Невероятно! — Дамиан Сентено глубоко вздохнул от удивления. — Совершенно невероятно! Если бы я не встретил тебя в грязном борделе, я бы поклялся, что ты одна из этих экзальтированных дамочек, которая пытается шокировать меня, чтобы вызвать к себе интерес.

— Послушай! — весело воскликнула она. — «Экзальтированных»… Какие, оказывается, слова ты знаешь. Где ты этому научился?

— Думаю, там же, где ты научилась своему ремеслу: в борделе. — Он отпил большой глоток из своего бокала, облокотился на стойку и посмотрел на нее так, словно видел впервые: — Скажи мне одну вещь — думаешь, что со мной ты сможешь достичь этого волшебного оргазма?

— Почему вы всегда спрашиваете одно и то же? — спросила Муньека. — Нет. Я так не думаю. Я тебе уже сказала, что это недостижимая мечта. Только однажды один тип, один из атташе посольства, был очень близок к тому, чтобы воплотить мою мечту в жизнь.

— И что особенного в нем было?

— Он чуть не умер. — Она коротко хохотнула и чуть не захлебнулась мартини. — Я сидела на нем, занимаясь тем, чем надо, и вдруг у него случился сердечный приступ. Он умирал между моих ног. Мысль о том, что эякуляция будет последним делом в его жизни, возбудила меня до крайности. — Она с отвращением прищелкнула языком. — Тем не менее, когда я уже было подумала, что сейчас достигну своей мечты, он влепил мне такую затрещину, что я полетела на пол. Я была готова придушить его, чтобы достичь своего, а он взял и не умер.

— Это жутко. Ты настоящая скотина.

— Великий оргазм, как древнее божество, требует жертв. И если ты умер ради того, чтобы кто-то его достиг, то, значит, смерть твоя наступила не зря.

— Ты сумасшедшая!

— Возможно, — согласилась она. — Но не более, чем ты, человек, который провел всю жизнь на войне, из-за пустяка или из-за денег убивая людей. В конце концов, я никому, кроме самой себе, моего бедного мужа и того полудурка, которого чуть не угробила в ту ночь, зла не делала. — Она снова весело улыбнулась. — Кто бы мог подумать. Мы оба здесь, в новых нарядах, такие все из себя утонченные, элегантные. Если нас кто увидит, то примет за парочку зажиточных буржуа.

Она поставила свой бокал и не спеша зашагала между столиков, чтобы выйти на палубу, где, опершись на перила, стала любоваться огромной яркой луной, взбиравшейся на горизонт.

Дамиан Сентено по-прежнему сидел за стойкой бара и пил, наблюдая за тем, как мужчины невольно поворачивали в сторону его спутницы головы. Он не сомневался, что Муньека Чанг женщина, без сомнения, привлекательная.

Она ему нравилась. Ему нравилось ее тело, маленькое и упругое, ее удивительного оливкового цвета кожа, ее утонченное и одновременно жестокое лицо, наглый взгляд и поистине дьявольский характер.

В ту же самую ночь старший помощник капитана, белобрысый и надоедливый голландец, лез из кожи вон, чтобы привлечь внимание Муньеки, большую часть ужина буквально пожирая ее глазами и отпуская различные комментарии на немецком языке, дабы ее «муж» ничего не мог понять. Дамиан Сентено все это время наслаждался, представляя себе выражение лица проклятого голландца, если бы тот узнал, что всего лишь день назад он мог прийти в бордель Форт-де-Франс и овладеть ею, заплатив лишь несколько франков. Однако Дамиан Сентено вскоре вошел во вкус и старательно изображал довольного жизнью женатого мужчину. Они даже потанцевали, тесно прижавшись друг к другу.