Улыбка Кубы Габова Елена

Это было так. С утра после завтрака мы купались и загорали, а потом Саня побежал в свою хижину. Ну мало ли – по личным надобностям отлучился. И тут недалеко от меня причалила моторная лодка – есть тут такое местечко, где причалить можно. И вдруг слышу – оттуда кричат по-русски! Я по-русски ни от кого ни слова, не считая Сани, целую неделю не слышала, а тут – целая фраза:

– Ээй! Люди-и на суше-е! – Я так и обмерла от восторга. Суперпотрясно! Так я, оказывается, по русским людям соскучилась! Как будто мой родственник с лодки кричал, честно!

На носу лодки стоял и махал рукой какой-то парень. Я с готовностью поскакала к нему:

– Здрасьте! Вы что-то узнать хотели?

– Привет-салют! – парень засмеялся. – Ты, что, русская? Вот здорово! Я ведь просто так крикнул! Даже не думал, что здесь кто-то по-русски поймет!

Парень высокий, брюнетистый. У него были черные плавки-шорты с красной полосой поверху. Плечи закрыты какой-то светлой тканью и завязаны узлом на груди. Перезагорал, по всему видно. Щетина на пол-лица. У брюнетов всегда так – день не побреются, уже – ежики.

– Ты из России? Из Москвы? – спросил брюнет и, поглядев на меня, воскликнул – Ух ты! Какие у тебя глаза! Как море! Ты с кем тут? Неужели одна?

– Нет, я с братом.

Неправда, конечно. Но слишком долго объяснять правду. Какая ему разница, собственно…

– Меня Сергей звать.

– Женя.

Мы радостно пожали друг другу руки.

– Женя, а правда, ты знаешь о том, что у тебя красивые глаза? – Парень весело глядит на меня, качает головой из стороны в сторону и прищелкивает языком. – Тебе говорили?

– Я знаю, что они синие. Спасибо.

Еще никто не восхищался моими глазами! Ни один человек. Очень приятно!

– Хочешь, синеглазка, во-он до того островка прокатиться? – Сергей показывает в море на скалистый маленький островок.

– Хочу! А надолго? – я оглядываюсь на наши хижины. Где там Саня застрял? Надо у него отпроситься или хотя бы поставить в известность!

– Нет, не долго. Просто прокатимся. Туда и обратно! Давай! Я на час лодку зафрахтовал!

Прокатиться на быстроходной лодке в открытом Карибском море! Ой, конечно, хочу! А кто не хочет?

Но Саня будет волноваться, когда увидит, что я исчезла. Я нерешительно мнусь у воды, все мои взоры – в сторону домиков под пальмовыми крышами.

– Скорей решай!

Подал мне парень руку и ждет с протянутой рукой. А была не была! Прокачусь!

Сергей помог забраться в лодку, где у штурвала стоял капитан-кубинец с сигарой во рту. Затарахтел двигатель.

– Ты давно из Москвы? – спросил Сергей, перекрывая голосом гул мотора.

– Неделю назад приехала!

– А я вчера прибыл! Только не из Москвы, через Берлин добирался. И сразу сюда! Я Гавану не очень! Здесь лучше.

Я согласно закивала. Конечно, лучше! Какой разговор! В Гаване нет пляжа!

Помчались! Вау, как прекрасно! Лодка наша нос высоко задрала, казалось, еще минута – взлетим! Брызги в лицо – водяные, солнечные! И снова я подумала – как все-таки прекрасно жить на свете! Суперпотрясно жить!

Но всей душой восторгаться морским полетом мешало сознание того, что я оставила Саню в неведении. Я оборачивалась назад в надежде его увидеть. И увидела: на берегу мелькнула маленькая фигурка. Я замахала руками, закричала изо всех сил:

– Саня-а-я! Я ту-ут! Я верну-усь скоро!

Вряд ли он услыхал. Шум мотора перекрывал все. Но совесть моя немного очистилась. Он меня видел! Он понял, что это я уплываю!

Когда я вернулась, а вернее, когда меня вернули на берег, Саня был еще там – я видела с лодки. Сидел на песке, в футболке и джинсах. А когда я спрыгнула в воду и направилась по мелководью к пляжу, он вдруг вскочил и большими журавлиными шагами зашагал к хижинам.

– Саня!

Он слышал, ой, конечно же, но даже не обернулся. Не захотел принять моих объяснений! Ну и подумаешь. Ну и пускай. Буду, что ли, бегать за ним. Я зашла в свою суперпупер хижину, переоделась в цветастый коротенький сарафанчик – не все же время в шортах ходить – и на обед зашла за Саней, как делала всегда. Он лежал в гамаке с отрешенным лицом. Даже взглядом на меня не повел!

– Обедать пошли, Саш. Ты что, спишь?

И вдруг он приподнял голову, опустил одну ногу на настил крыльца и разразился такой гневной тирадой по-испански, что я рот раскрыла от удивления. Я не понимала, конечно, что он говорит, кроме того, что это была откровенная ругань.

От неожиданности я захохотала.

– Вот как ты умеешь, да? Что ты сказал – переведи!

Саня вывалился из гамака прямо мне под ноги и так, на карачках, боком, уполз в свой номер, как злой-презлой краб.

Я отправилась на обед одна. Шла и тоже злилась.

Что, я не имею права покататься на лодке? Каких-то пять минут всего и каталась! Ой, пусть не пять минут, пусть полчаса! И что – за это уничтожать презрением? Подумаешь, гордый идальго! Слушаться я его должна, да? Я ему не жена и не подруга. Перебьется! Он меня просто сопровождает!

В ресторане был этот самый Сергей, с лодки.

– А где твой братишка, синеглазка? Ну, у тебя и глаза! Синей, чем Карибское море! – Сергей восхищенно глядел на меня. – Ты случаем не придумала своего брата? А хочешь, я буду им?

– Нет, не хочу.

На самом деле мне Сергей нравился. Нравилось его мужественное лицо с щетиной на подбородке и щеках, его мужественная фигура. По сравнению с ним Саня был вообще мальчишка.

Но я, конечно, расстроилась, что Саня со мной не пошел и даже не захотел меня слушать. Его ругательный запал развеселил меня только на пять минут. Настроение было неважное.

– Давай, синеглазка! Принимай предложение!

Ой, пусть он от меня отстанет! Чего пристал?

– Сергей, – сказала я, накладывая себе салатика, в то время когда он делал то же самое. – Если я его даже придумала – какая тебе разница? – Я налила себе апельсинового фреша и направилась к столику у перил, огораживающих ресторан от берега.

– Грубишь, – заметил парень. – Тебе это не идет, синеглазка. – Сергей с тарелками в обеих руках шел к тому же самому столику, который выбрала я. Здесь было всего два места.

– Тут занято, – поспешно предупредила я с сердитостью в голосе.

– Брат. Понятно. Не претендую. – Парень поставил тарелки на соседний столик и спросил – Не хочешь дайвингом позаниматься, Женя? Надеюсь, брат не будет против.

– Я нырять не умею, – сказала мрачно, доставая из салфетки столовые приборы.

– Научишься! Быть на Кайо-Ларго и не нырять? – Сергей удивлялся и крутил головой. – Я сюда из-за дайвинга езжу. Тут в главном корпусе дайвинг-центр на первом этаже. Снаряжение, всякое такое. Приходи завтра с утра, поныряем. Я тебя поучу. Буду твоим инструктором, синеглазка.

Про дайвинг я слышала много хорошего. И не прочь была бы им заняться. Злость моя стала улетучиваться. А почему бы и правда мне с Сергеем не понырять? Я хочу поучиться!

– Я не знаю…

– Заплатишь куков десять за снаряжение в центре, и нырнем с тобой в подводную пещеру. Тут, рядом. Ты такой красоты не видала! Ахнешь! Такие рыбы, водоросли – сказка! Рыбы яркие, как конфетные фантики.

– У меня куков нет, только доллары.

Куки – это конвертируемые песо, но папа сказал, что не обязательно их менять, я и не поменяла.

– О, доллары тоже сойдут, их тут еще больше любят. Так придешь завтра? В девять утра, в дайвинг-центре. Там по-английски на дверях написано, сумеешь прочесть?

– Да уж как-нибудь. Спасибо.

– Буду ждать.

И замолчал.

Ой, почему не пойти-то, а? Почему не поучиться? Научусь нырять – папа рад будет!

Я строила планы… И уже совсем забыла про Саню! А когда вспомнила, то подумала, что он же… он же… просто сопровождающий… Всего-навсего! Наверно, это и называется женским коварством.

И тут Александр явился. В длинных брюках и синей футболке. При полном параде, словом. У него вообще всего две футболки с собой – синяя, новая, которая ему очень идет, и поношенная зеленая, с прорехой под мышкой.

Я поглядела на Саню, потом на Сергея. У Саньки безусое лицо с ясными глазами. На лбу знаменитая рыжая челка. Иногда он прилизанный, иногда растрепанный. Санька ее постоянно терзает, то прилижет, то растреплет. По сравнению с Сергеем – высоким, стройным, с волосами до плеч – Санька настоящий ребенок. И фигура у Сереги мужская, спортивная, сформировавшаяся. Ему лет двадцать уже. Он увидел тщедушного Рыжего, идущего к моему столику, и перевел взгляд на меня, высчитывая, кем же мы друг другу приходимся на самом деле. А Саня подошел к столику, поставил на него свои тарелки с едой и сказал мне серьезно и тихо, почти прошептал:

– Больше никогда так не поступай.

– Не понимаю – как?

– Ты умчалась неведомо с кем неведомо куда и мне ничего не сказала.

– Тебя не было на пляже.

– Надо было подождать. А если кто-то ждать не хотел – не надо было с ним ехать! Мы же договаривались: все делать вместе! Забыла?

– Ладно-ладно, не буду больше, успокойся. Кстати, этот кто-то – вон сидит, напротив. Он из России.

Саня перевел взгляд на Сергея, то ли кивнул ему, то ли мне просто показалось, и продолжал:

– Еще раз так поступишь, я уеду в Гавану. А ты оставайся одна со своими соплеменниками.

Так и сказал – «соплеменниками».

Сергей все это видел, конечно, и слышал. Его столик соседний.

– Эй, малец, – сказал он, коротко взглянув на Александра, – это я виноват.

«Малец!» – ничего себе он к Сане обратился. Ему же все-таки не четырнадцать лет!

Александр как будто не услышал. И правильно сделал. Он не малец. Склонился над тарелкой и стал молча есть. А может, он и не знал, что означает слово «малец». Ой, да скорей всего так.

Сергей больше не обращал внимания на моего спутника. Быстро пообедал и вышел, кивнув мне на прощанье.

– Я жду, синеглазка! – напомнил он. – Завтра в девять утра.

– Хорошо.

Сергей вышел – высокий и стройный. Смотреть на него было приятно.

– Синеглазка! – повторил Саня, усмехнулся и удивленно завертел головой. Взглянул мне в лицо, наверно, проверял, какого цвета мои глаза. – Ха!

– А что? – с вызовом спросила я. – У меня синие глаза! А ты не замечал?

– Да пусть хоть красные! – Саня снова склонился над едой.

– Сань, меня понырять приглашают, как – согласиться? – спросила я, решив не обижаться на этого просто сопровождающего и принимаясь за послеобеденное мороженое. – Со снаряжением.

Саня молчал.

– Видишь, с тобой советуюсь, сама ничего не решаю… Эй! С тобой разговариваю вообще-то! Александр!

– Как хочешь, твое дело, – нехотя бросил парень. – А ты что, занимаешься дайвингом?

– Я не занимаюсь дайвингом, я хочу узнать, что же это такое.

– Узнавай, – равнодушно сказал он. – С этим типом? – он кивнул в сторону выхода, куда удалился Сергей.

– Да. Его Сергеем звать.

– Да пусть хоть игуаной!

Мне очень понравилось имя Игуана по отношению к Сергею, и я захохотала. И осеклась, встретив строгие взгляды входящей в зал пожилой немецкой пары.

Саня помолчал и добавил:

– Мне-то что? Мне все равно. Акул не боишься?

– А что, есть возможность с акулами встретиться?

– Да запросто!

– Ой!

– Подумай, – Саня опять нахмурился, а потом мрачно спросил – После обеда пойдем на велосипедах кататься? Ты умеешь?

– Принято, Сань! Это вообще мое самое любимое занятие! Молодец, что придумал!

Он мрачновато, одним уголком губ улыбнулся.

– Вообще-то я и сам мог бы тебя нырять поучить, – сказал он после паузы.

– А что ж ты молчал?! Я ведь уже пообещала Сергею!

У меня дурная привычка – выполнять обещания. Если я не сделаю того, что пообещала кому-то, внутрь меня вставляется стальная пружинка. И она не распрямляется до тех пор, пока я не выполню обещанного. И держит меня в жутком напряге. Так что завтра в девять ноль-ноль я отправлюсь в дайвинг-центр, чего бы это ни стоило.

Проживающим в отеле велосипеды, скутеры, мотороллеры, космические корабли бесплатно. Сорри, космические корабли будут попозже.

Байки нам выдали новенькие, крутые. Я вывела свой на велодорожку. Саня меня уже поджидал, хотя упорно не смотрел в мою сторону. Он на меня все еще злился и разговаривал неохотно, сквозь зубы. Какой ревнивый кабальеро! Ой, просто невозможно ревнивый! Это в то время, когда он не имеет на ревность никаких прав!

И я решила уехать от него далеко-далеко, на самый край острова. А он пусть где хочет катается один-одинешенек.

Я на велике сто лет не каталась. В последний раз садилась, когда мне было тринадцать. Воспоминание о детстве – вот чем был для меня велосипед. Я немного боялась, что уже и кататься-то разучилась, но нет – довольно резво вскочила на раму. И понеслась. Оглянулась – Саня несся за мной. Никуда мне от него не уехать!

Асфальтовая лента безлюдной дороги неслась подо мной с дикой скоростью. Было жарко, но так хорошо, так душевно жарко, когда нежишься телом, когда после зимы. После зимы, морозов – хорошее долгожданное тепло… И снова на меня нахлынуло удивление. Да где же я? Неужели на Кубе? На Кубе, на далеком-предалеком острове, почти на другой планете. Нет, это же просто обалденное чудо! Суперпотряс! Может, для того и существуют жаркие страны, чтобы жителям других, зимних государств можно было нырять в них из своих глубинных сугробов. Только чтобы временной отрезок перехода из «туда-сюда» был короткий, чтобы только самолетом, а еще лучше – ракетой. Из холодов – бац! – в тепло и зелень…

По бокам дороги проносятся незнакомые деревья, как незнакомые приветливые люди, ой, а вот и знакомые, похожие на наши сосны, стоят длинным рядком справа.

Надо обязательно поздороваться с этими знакомцами, подержать за ветки, растереть листья, иголки – или что там у них – в пальцах, понюхать, попробовать на вкус…

На моем байке несколько тормозов – ручной, ножной, но… я забыла о них напрочь, я перекинула ногу через раму и спрыгнула на землю, почему-то рассчитывая, что велик тут же остановится тоже…

А он, коварный, катился себе дальше. И тащил меня по асфальту со всей своей бешеной скоростью. Два шага я пробежала за ним, потом земля перед глазами завертелась, я выпустила руль и со всего размаху рухнула на асфальт. Велик грохнулся на меня сверху.

Приехали!

Рядом приземлился Саня. В отличие от меня, он о тормозах помнил. Он стал меня поднимать, и на его лице я прочла огромное сочувствие к моим новым болячкам.

– Сильно ушиблась?

– Ну и что, ну и ничего, и ничего не случилось, – я криво поднялась, криво усмехнулась, шипя от боли в разных местах тела. Потом нервно засмеялась. А из глаз текли слезы. Больно-то как! Локти были разодраны, ранки набухали, из них показалась кровь. Жгло неимоверно, но я мужественно терпела, только шипела и от боли кусала губы. Ой, вот и на щеке кровь – и щека ободрана тоже! Какая я сейчас, вероятно, красавица!

Но главное – колено! Кожа была снесена до мяса и рана зловеще сверкала на солнце.

Ну почему, почему, почему я такая невезучая? Почему мне не везет на чудесном Карибском море? За какие грехи меня наказывают небесные силы? Кровь текла по ноге в кроссовку… Саня быстро скинул футболку и разорвал ее по швам. Свою красивую синюю футболку!

– Саня, зачем?

– Странный вопрос, сеньорита…

Он перевязал мое колено полосой футболки, оставшись по пояс голым.

– Спасибо, сшшшшш… Где ты так научился перевязывать? Сшшшшш… Прямо как в больнице сшшшшшш… медицинский брат Ро… Родригас. Сшшшш…

Я шипела, как гусь, от боли.

– Нас в школе учили. Дети революции должны уметь перевязывать раны. Че Гевара учил… потерпи. Пройдет.

И он взял и погладил меня по щеке. По той, целой. Как маленькую. Как большой.

– Ты уже не злишься на меня, да? – с надеждой и слезами в голосе спросила я.

– Конечно, нет…

– Спасибо, амиго.

Мы долго ковыляли до пункта проката. С перевязанным коленом быстро не побежишь. Я хромала. Да и спешить было некуда и незачем. Велосипеды вели за рули. Жгло содранные локти и щеку. Локти покровоточили и перестали, как и щека. А вот колено… Через повязку просочилась кровь. В медпункте, который оказался неподалеку от хижин, мне ничего не сказали. Дяденька врач или фельдшер покачал головой, молча промыл глубокую ссадину перекисью водорода и залепил широченным пластырем.

– Зря, – сказал Александр, увидев пластырь, – а как потом снимать?

– Ничего, там марлечка посередке, – я взглянула на него виновато. – Извини, Александр, испортила нашу прогулку.

И подумала: а вчера испортила купание. После того как я набила шишку, мы больше не заходили в воду. Да. Я самая неуклюжая девчонка на свете!

– Не везет тебе на моем острове, – грустно произнес Саня. – И я очень… как это сказать… тобой переживаю.

– За тебя переживаю, – поправила я.

– Си, за тебя…

Мы сидели на крыльце Александра и тоскливо смотрели на море. О том, чтобы купаться с такой ногой, не могло быть и речи. Конечно, Сашка мог и один сходить искупаться – в такую-то жару. И я ему это предлагала. Но он сказал:

– Мы решили все делать вместе. Я один не пойду.

– Спасибо. Я вам очень признательна, сеньор.

Море шумело, солнце палило, временами я трогала поцарапанную щеку и чувствовала себя разнесчастной. И все представляла, какая я перед Рыжим красавица с покорябанной-то щекой… Я специально села так, чтобы ободранная щека была с другой стороны от него.

И тут вспомнила про Сергея.

Ой, как же я завтра буду нырять с ним? Может, не ходить? Но мне хочется! Он такой симпатичный! И ведь я обещала! Я хотя бы с ним просто встречусь, что ли… Надену длинные брюки, приду пораньше и буду ждать у дайвинг-центра, чтобы он не видел, что я хромаю. А может, до завтра все у меня пройдет. Ну, вдруг?.. Бывают же чудеса…

А вечером было Рождество.

Прямо под звездами на берегу моря расставили столики с длинными скатертями до земли. Скатерти белые, накрахмаленные. На каждом столике канделябр с тремя свечами. Официанты их торжественно зажгли. На столиках – свечи, на небе – звезды. Вот и золотая пирога показалась из волн: тоненький-тоненький месяц.

– Сань, надо копеечку показать! Скорее! У тебя есть? – заволновалась я.

– Что такое – ко… пее-чку?

– Есть у тебя песо? Хотя бы одна монетка?

– Да, конечно!

Он порылся в кармане джинсов и вытащил монетку в пять песо. Она у них какая-то неровная, как будто в круг вписан многоугольник, который краешком выходил наружу.

– Что надо сделать, Дженя?

– Покажи ее месяцу!

– Зачем?

У меня с собой не было русских денег. Я отобрала у Сани монетку и выставила ее на обозрение небу.

– Все! Теперь в этот месяц ты будешь богатый. Будут деньги водиться. Такая у нас примета!

Саня засмеялся.

– Очень чудесно! Как легко становиться богатым! Спасибо, буду знать.

Вся наша немецкая деревня собралась на празднование Рождества. Мы с Саней сели за столик. Он был в зеленой, с дельфинами, т-shirt [12], я – в толстовке, в ней, по крайней мере, ободранные локти не видны.

Народ был разодет в пух и прах в отличие от нас. На женщинах жемчуга и меха, на шеях и в ушах бриллианты. Немцы нарядились! Рождество – самый главный для них праздник. Даже старенькие прихорошились. Старенькая пара – муж с женой – сели за наш столик, спросив у нас разрешения. Мы переглянулись и благосклонно разрешили им сесть. Старичок был в костюме с галстуком, старушка в длинном бархатном платье. Жемчуг в три ряда спускался с морщинистой шеи на грудь.

Свою левую поцарапанную щеку я прикрывала ладонью. Как будто у меня зубы болели. Под мышкой на футболке Сани была прореха, он ее не скрывал, может, даже и не знал, что там у него порвано. Надо ему сказать. Словом, после велосипедной прогулки мы оба выглядели хуже, чем до нее. Вид у нас был совершенно нереспектабельный, непраздничный. Коленку я спрятала под брюки, локти – под толстовкой, щеку – под ладонь.

– Саня, как я выгляжу? – спросила я, не опасаясь, что нас услышат, никто тут по-русски не понимал. – Жутко, да?

– Ты здесь самая красивая девочка! – воскликнул Саня, ни секунды не поколебавшись.

– А если не врать?

– Неправильно выразился? Хорошо… Ты здесь самая красивая женщина!

– А если не врать?

– Ну… я не знаю, как правильно… Ты здесь самая привлекательная… рыба! Так подойдет?

Я засмеялась.

– Ладно, замяли. Пусть буду красивой рыбой. Вау, смотри! Жареный поросенок! – я указала на общий стол закусок.

– Это, кажется, свинья? Это вкусно?

– Это маленькая свинья, поросенок. Представляешь, я его не пробовала ни разу в жизни.

– Я тоже. Хочешь попробовать?

– Конечно! Уже ради этого стоило приехать на Кубу!

– Ради маленькой свиньи?.. Эээ… Как ты сказала? Просенка?

– Поросенка! Да, хочу попробовать. А больше нигде не светит поесть его. В Москве в ресторанах жареные лягушки – пожалуйста, устрицы всякие, осьминоги – пожалуйста, а поросенка нет.

Чернокожие официанты принесли виноград, папайю. В бокалы разлили сок и вино. Колебались язычки трех свечей в канделябре.

– Почему вы, дети, одни? – вдруг спросила пожилая немка за нашим столиком. И поправила в ухе бриллиантовую сережку. До этого они негромко переговаривались с мужем, и казалось, не обращали на нас никакого внимания. – Где ваши родители? – она говорила с улыбкой, но голос ее был довольно строгий, и получалось как-то ехидно. Спрашивала она по-английски, и я тоже ответила по-английски:

– Мы не дети. Нам по шестнадцать.

– Самый опасный возраст. И нужно быть с мамой и папой. Вы – брат и сестра?

Мужчина ковырялся вилкой в салате. Похоже, он не разделял мнение своей супруги о том, что мы должны быть с папой и мамой.

– Нет, – честно ответил Саня. А я пожала плечами. Пусть думают что хотят! Саня наклонился ко мне и прошептал:

– Джень, давай удерем от них?

– А ведь больше некуда сесть, все столики заняты.

– Совсем удерем!

– А жареный поросенок?

– Да ну его, Джень! Пусть они едят! – он посмотрел сначала на старушку, потом на старичка.

Мы вскочили со стульев. Саня даже стул уронил от порывистости. Вернувшись, поднял, извинился:

– Сорри.

И мы похромали на берег моря.

– Конечно, Сань, тебе не жалко уйти от праздничного стола. Ведь вы не отмечаете Рождество!

– Не отмечаем. Мы в бога не верим.

– А у вас столько церквей в Гаване!

– В прошлом кубинцы были католиками. А сейчас мы не верим.

– А во что верите?

– В социализм. В революцию.

– Революция была в пятьдесят девятом году. Сто лет прошло.

Саня поднял попавшийся под ноги камушек и запустил его в мелкие волны.

– Джень, знаешь, я тебе скажу, но это на нашем острове секрет. Не на Кайо-Ларго секрет, а на всем острове Куба. Ты умеешь хранить секреты? – он дружественно толкнул меня плечом.

– Умею, – ответила я таким же толчком.