На прощанье я скажу Троппер Джонатан

Глава 16

В машине по дороге домой Дениз тихо плачет на переднем сиденье. Кейси больше не может это выносить. Она любит ее, но годы, проведенные в статусе матери-одиночки, выработали у Дениз устоявшийся комплекс мученицы, и теперь ей кажется, что проблемы у других возникают исключительно для того, чтобы лечь на ее плечи еще более тяжким бременем.

— Господи, мам, может, все-таки перестанешь?

— Прости, если беременность моей дочери-подростка меня расстраивает.

— Тебе не приходило в голову, что меня она тоже расстраивает?

— Конечно. Просто… ну как ты могла? Ты же про все это знаешь и понимаешь.

— Это произошло случайно, разумеется.

— У тебя случайно был незащищенный секс?

— Тебе станет легче, если я скажу, что меня изнасиловали?

— Не смей так говорить.

— Я только пытаюсь понять, при каком раскладе ты бы начала сочувствовать мне, а не себе.

— Думаю, мы все тут отчасти виноваты, — говорит Рич.

— Поверь, я очень тебе сочувствую, — произносит Дениз тоном, от которого у Кейси неизменно возникает желание сжечь всех напалмом.

— Дениз, — тихо одергивает ее Рич.

— Папа куда правильнее тебя все это воспринял. — Кейси наблюдает, как это замечание приземляется, как брошенная граната.

Дениз оборачивается к Кейси, гневно таращит на нее глаза.

— Даже не сомневаюсь. Все просрать — в этом Сильвер дока. Должно быть, он страшно счастлив был увидеть, как недалеко яблоко от яблони укатилось.

— Ну, он не стал все на себя перетягивать, в отличие от некоторых.

— Так иди и живи с ним. Уверена, вы вдвоем… нет, пардон, втроем — будете очень счастливы.

— Мы все сейчас расстроены… — снова пытается сгладить все Рич.

— Рич! — орет на него Дениз. — Ради бога, просто заткнись и веди машину!

Глава 17

Он умирает. Возможно. Тут все не до конца ясно. Несколько минут он пытается продраться сквозь клубок запутанных мыслей, пытается понять, что же он чувствует. Он как будто не напуган и даже не жутко расстроен. Конечно, кое-какие сожаления имеются, но они были и когда он не умирал. Пожалуй, самая сильная эмоция — облегчение.

Они сидит за письменным столом, оглядывая свою дрянную квартирку из двух спален, Г-образной гостиной, она же столовая, и открытой кухни. Грязный коричневый ковер с залысинами и пятнами, паркет, остро нуждающийся в циклевке. Диван перед телевизором продавлен в том месте, где он провел последние семь лет, упиваясь жалостью к себе и утоляя печаль пивом и телевизором. Единственное украшение на стене — здоровенная картина с видом на океан, что висит в гостиной (ее по понятным причинам оставили здесь предыдущие съемщики), и вставленная в рамочку фотография его с шестилетней Кейси. Она сидит у него на коленях и смеется — он щекотал ее, когда Дениз снимала, она маленькая и ладная в своих шортах и майке, а он строен и все еще осмеливается не терять надежды и еще пока не предал ее, и глядеть на это так больно, что он старается на нее не смотреть. Вторая спальня предназначалась для нее. Он покрасил стены в розовый и купил покрывало с феей Динь-Динь, но Кейси так ни разу там и не переночевала, так что комната постепенно превратилась в свалку старых частей ударной установки: треног, барабанных обтяжек и обручей, нот и педалей — всего того, чем он уже давно не пользовался. Ему трудно расстаться с этим добром, он уверен, что, стоит это выкинуть, как ему начнет этого недоставать. И — да, он сознает всю иронию ситуации.

Окна гостиной выходят на автостраду 9, где дни напролет можно наблюдать мамочек с окраин, которые садятся или вылезают из своих минивэнов, забирают вещи из химчистки, покупают продукты в корейских овощных лавках, заказывают навынос китайскую, японскую или тайскую еду Окраины без азиатов, наверное, просто бы не выжили. И кто будет делать все то же через двадцать лет, когда их дети станут докторами или управляющими хедж-фондов? С заходом солнца мамочки исчезают, отправляясь по домам готовить ужин, заниматься хозяйством и забирать мужей с железнодорожной станции, и на закате жизнь всегда на время замирает, возникает момент затишья, знаменующий кончину очередного дня. Потом автострада 9 снова оживает, теперь ее наводняют группы юнцов, которые гоняют на своих скейтбордах и пытаются разжиться пивом в магазине или минимаркете, да студенты, которые осаждают горящие неоном сетевые рестораны и бары, как раз пробуждающиеся ближе к ночи. Он может часами до полного отупения пялиться в окно, наблюдая обрывки будничных человеческих драм, что разыгрываются на тротуарах и парковках, людей, поглощенных самим процессом жизни, несмотря на то что его собственная явно вышла на финишную прямую.

Он потирает запястье там, где вытащил иглу от капельницы, и только сейчас понимает, что все еще не снял больничный браслет. Срывает его и кидает на старый дубовый стол, купленный пару лет назад у пожилой пары, которая продавала дом, чтобы переехать поближе к детям и внукам. Жена, миниатюрная, тоненькая, как тростинка, продемонстрировала ему углы стола, на которых виднелись инициалы каждого из ее четырех отпрысков, вырезанные ими много лет назад. Она считала, что это добавляет столу цены. Сильвер полагал, что это повод для скидки. Они сговорились на семидесяти пяти долларах и доставке до дома вместе с Сильвером в кузове мужниного автомобиля.

Он выдвигает верхний ящик и достает сложенный листок бумаги. Это распечатка письма, адресованного ему.

от: Шиобан С.

кому: Сильверу

тема: Я тебя люблю.

Только что приземлилась в Галуэее и уже страшно по тебе скучаю. Скучаю по твоей улыбке, тихому спокойному голосу, твоим прикосновениям. Последние недели были сном, который хотелось продлить на всю жизнь. Я уже не думала, что смогу вот так влюбиться, но это произошло, и это наполняет меня радостью, но и глубокой печалью, что я не могу просто собрать чемодан и перебраться в Штаты, чтобы быть с тобой. Сейчас мое место здесь, рядом с мамой и Изабель, точно так же, как твое — там. И ничего не остается, кроме как жить в ожидании этих приездов раз в год, и молиться, чтобы наши жизненные ситуации поскорее разрешились и позволили нам что-то большее. Спасибо тебе за самый прекрасный месяц в моей жизни.

С любовью, Шиобан

Он знает это письмо наизусть. Как иначе — он сам его написал. Когда живешь один, нужно как-то подстраховаться. Он мог бы попасть под автобус, утонуть в бассейне либо умереть от сердечного приступа или, к примеру, от аневризмы. И тогда его родителям придется перебрать все его жалкие пожитки, а если такое случится, он обязан сделать так, чтобы они поняли, что он не был так одинок, как кажется.

Он достал блокнот и ручку, потом другую, наконец-то пишущую. На секунду задумывается и составляет для себя список необходимых дел.

1. Стать хорошим отцом.

2. Стать хорошим человеком.

3. Влюбиться.

4. Умереть.

Список кажется вполне простым и, может даже, благородным в своей простоте. Но не без загвоздок. Он может посвятить себя Кейси и почти уверен, что со смертью тоже все само собой разрешится. А вот номера два и три вызывали явные затруднения. Теоретически возможно, но без практического опыта за плечами. Сильвер понятия не имеет, с чего же тут начать.

Глава 18

Когда знаешь, что умираешь, все наконец по-настоящему проясняется. Будто с глаз сняли пыльную пелену Будто прокопченный мир оттерли до блеска, и все обрело выпуклость и резкость, укоротило поток сознания и разом направило его по разным каналам, превращая мозг в котелок свободных ассоциаций.

Он лежит в кровати и изучает ногти на руках. Он всегда считал, что они гладкие, а теперь видит, что они иссечены тонкими продольными бороздками, каждая из которых образует как будто узенькую полочку на поверхности ногтя, наподобие алмазной грани. Он грыз их много лет и никогда не замечал, какие они большие.

Лампы в стандартном светильнике в центре потолка издают тихое, но явное жужжание, звучащее, как первые такты детского хора, запевающего «We Don't Need No Education». В детстве, когда родители уходили, няня, какая-то соседка-старшеклассница, слушала эту пластинку на отцовском стерео. Еще долго после часа, когда он бы должен спать, он лежал с открытыми глазами и представлял, что она назвала толпу друзей, и теперь вся эта орава подростков сидит внизу, в гостиной, и подпевает. Он был слишком мал, чтобы сообразить, что это запись и у поющих детей британский акцент… У няни — имени он не помнит — были белокурые волосы в рыжину, немножко веснушек на носу, и ее лодыжки всегда вызывали у него то, что можно счесть его первыми недостойными фантазиями… Он во всех подробностях помнит, каково это было — лежать в той кровати, в доме его детства, одеяло в сине-красную полоску натянуто до подбородка, от ковра после уборки уютно пахнет прелью, радиатор выстукивает свою азбуку Морзе, внизу, в коридоре, под ногами родителей успокаивающе поскрипывают половицы, убаюкивающий гул их голосов, жалобный плач козодоя «Теодора, Теодора!», будящий его каждое утро, большая пластмассовая люстрашар, свисавшая с потолка, — когда случился долгий период увлечения Брюсом Ли, он вечно задевал ее нунчаками… Виктор Королла, живший в соседнем доме, научил его обращаться с нунчаками. Он был на три года старше, заикался, имел коллекцию порно открыток и мускулы, за которые Сильвер отдал бы все на свете. Он очень средненько крутил нунчаки, воровал бейсбольные карточки в магазине дешевых товаров и был обладателем первого в районе видеомагнитофона. У него было только два фильма: «Звездные войны» и «Бриолин», и Сильвер по сей день помнит их оба наизусть… Кстати, о памяти — он чувствует, как тихо бьется под сложенными на груди руками сердце. Он выстукивает пару джазовых пассажей на слабую долю и представляет свою изношенную аорту, которая с каждым ударом понемножку рвется все дальше, раздувшиеся, как у шара, наполненного водой, стенки медленно разбухают до той самой критической точки.

Он вскакивает с кровати с новой энергией, не счастливый, не несчастный, но в такой гармонии со Вселенной, какой не знавал прежде.

В душе он блаженно подставляет голову под струю воды. Он наслаждается ароматной пеной шампуня, гладкостью плеч, картинкой, вырезанной в куске мыла «Ирландская весна». Он с нежностью взирает, как его утренняя эрекция нехотя уходит, потом закрывает глаза и на всю катушку включает горячую воду, проникающую в каждую пору, покуда в какой-то момент она не заканчивается.

— С тобой явно что-то не то, — сообщает Оливер. — Согласись уж на эту чертову операцию.

— Не наседай, — говорит Джек, — он же только из больницы.

— Он не имел права покидать больницу.

— Ты сам привез его домой, кретин.

— Я бы этого в жизни не сделал, если бы ты мне сказал про его состояние.

— Это была информация для ограниченного круга лиц.

— Придурок!

— Кретин!

И далее в том же духе. Утро, на небе ни облачка, и они восседают на своих обычных местах у бассейна, совсем как всегда, как будто мир не перевернулся вверх дном. Инерция этого места всегда немного сбивала с толку. Время здесь будто замирает, при том что они продолжают стареть с бешеной скоростью.

Через несколько шезлонгов от них Бен Эйснер, безработный банкир, мажет грудь маслом для загара. У него был короткий миг славы после истории, когда он с пивной кружкой набросился на бойфренда своей бывшей жены — им случилось коротать вечер в одном и том же баре. Но потом адвокаты ухватились за это дело, и теперь он весь в долгах из-за попыток отвоевать хоть какие-то родительские права на своих троих детей, и про славу говорить уже не приходится. Он либо проводит дни в суде, либо ищет работу в сфере, в которой ей уже и не пахнет, и трудно сказать, что заставляет его вставать с кровати по утрам.

— Ну, — спрашивает Джек. — Каков план?

— Собираюсь навестить Кейси, — отвечает он.

— Она на тебя злится?

Вообще-то Сильвер толком не знает. Кейси и Дениз не проявлялись с тех пор, как он сбежал из больницы, но это и не показатель — они и так-то ему никогда не звонили.

— У нее есть проблемы посерьезней, — говорит он.

— Типа?

— Она беременна.

На этом месте оживляется Оливер.

— Давно?

Он выпрямляется в своем шезлонге, жирное пузцо складывается в несколько животиков поменьше, формой напоминающих знак бесконечности. Кто мы есть, думает про себя Сильвер, мясо, которое никто не хочет съесть.

— Не знаю. Она рассказала мне пару-тройку дней назад.

Слева от них сидят Эдди Бэнкс и Ион Кесслер, оба все еще зализывают раны от недавних разводов. Эдди получает алименты со своей жены, она биржевой брокер, а Ион все еще работает на тестя — так себе история, но вполне в духе обитателей «Версаля». Оба проводят запредельное количество времени со своими смартфонами, бесконечно проверяя разные сайты знакомств, и страшно радуются женщинам, ответившим тем улучшенным версиям себя, которые они выложили в интернете.

— Ни фига себе, — восклицает Джек. — Беременна? Хотелось верить, что эти детки с годами становятся умнее.

— Говорит гордый отец Эмилио Иисуса Бэйкера.

— Иди ты, Оливер. У нее стояла спираль.

— Видимо, она не устояла перед твоей спермой. Была съедена, как кислотой. Хорошо еще, ты ее не в голову поимел.

— Если бы, — бурчит Джек.

— Она будет делать аборт? — спрашивает Оливер Сильвера.

— Думаю, да, — отвечает он.

Нет никаких причин считать, что у нее изменились планы, и все же, произнося это, он ощущает укол сомнения, легкую грусть, которая еще не обрела четких очертаний.

В три года Кейси засыпала, держа Сильвера за руку, как плюшевого мишку. Он ложился с ней рядышком, ее маленькие ручки обвивали его руку, пальцы играли с волосками на запястье, и он слушал, как успокаивается ее дыхание, когда закрываются глаза. Он лежал так еще долго после того, как она засыпала. Не хотел высвобождать руку, уже тогда понимая, что очень скоро она подрастет и больше не будет вот так за него держаться, и даже не вспомнит, что когда-то это было. Но потом он все же осторожно выскальзывал и отправлялся в их с Де-низ спальню, где она уже лежала в постели и читала книжку, надев очки в черной пластмассовой оправе, которые делали ее похожей на сексапильную секретаршу из порнофильма. И она откидывала одеяло, впуская его, иногда она была голой, иногда — нет, но он, пожалуй, никогда по-настоящему не ценил этого редчайшего чистого счастья вот так перебираться из одной теплой кровати в другую.

Джек и Оливер изумленно пялятся на него.

— Я что, сказал все это вслух? — Сильвер.

— Кажется, твой внутренний монолог вырвался наружу, — Оливер.

— На тебя нашло. Поговорил сам с собой, — Джек.

— Черт.

— Ты был очень красноречив, — Оливер.

— И под «красноречивым» подразумевается «адски депрессивный», — Джек.

Только что появился Дэн Харкурт. Он прихрамывает в своей космического вида наколенной шине. В колледже он играл в баскетбол и никак не желает расстаться с призраками прошлого, все ходит в парк погонять мяч с молодняком, который терпит сорокашестилетнего пердуна, потому что тот платит за выпивку. В один прекрасный не слишком далекий день он резко подпрыгнет для броска (он уже лет десять как не играет у кольца), последняя истертая связка, что держит на месте его порядком истерзанное колено, порвется, и он со всей дури грохнется на асфальт и пожалеет, что не переключился на гольф.

Прибывает первая стайка студенток, они порхают вокруг шезлонгов с воздушной грацией, все как одна со стройными бедрами и пухлыми попками, еще достаточно юные, чтобы быть их дочерьми, и достаточно взрослые, чтобы они почувствовали себя еще более жалкими, чем обычно.

— Сейчас заплачу, — произносит Сильвер.

— Пожалуйста, не надо, — просит Джек. — Умоляю.

Глава 19

Дениз и Кейси живут в Норт-Пойнте, милом, но довольно типовом районе в северной части, с кривыми улочками и почти без тротуаров, в маленьком красного кирпича георгианском доме. Он зарос бородой взбирающегося по стене плюща, с которой, как это всегда бывает с бородами, дом выглядит так, будто воспринимает себя чересчур серьезно.

Рич открывает входную дверь, вид у него не слишком довольный. У него в пригороде Элмсбрука, недалеко от больницы, имеется домик поменьше, но около двух лет назад он переехал к Дениз с Кейси, взяв на себя все счета и расходы. Такой степени серьезности намерений и высот оптимизма Сильверу никогда не понять.

— Сильвер, — произносит Рич.

Люди, стоит им только получше узнать Сильвера, начинают произносить его имя с некоторой ноткой усталости в голосе. Дело не в произношении, а скорее в интонации. Раньше Рич не переступал этой черты фамильярности, но теперь, очевидно, все же переступил. Сильвер испытывает ощущение потери. Рич был последним человеком в этом доме, который к нему хорошо относился.

— Привет, Рич.

— Нельзя вот так запросто покидать больницу.

— У меня смягчающие обстоятельства.

— Ты можешь умереть.

— Не сейчас.

Рич качает головой, не одобряя его беспечное пренебрежение медицинской наукой. Если бы он хорошенько подумал, то, несомненно, пришел бы к выводу, что смерть Сильвера очень даже улучшит его собственную жизнь, но Рич, который чуть не двадцать лет спасает чужие жизни, не мыслит в подобном ключе.

Он все еще стоит на пороге, загораживая вход, и Сильвер остро сознает разницу их положения — на крыльце дома, в семье, во Вселенной.

— Я могу ее увидеть?

— Которую из?

— Обеих, — на секунду задумывается. — Все равно кого.

— Сейчас не самый подходящий момент.

— Поэтому-то я и здесь, Рич.

— Знаю. Но они… как раз в процессе решения в данный момент. Давай, Кейси позвонит тебе попозже.

— Позже я могу умереть.

Рич открывает рот, но не может вымолвить ни слова. Сильвер поставил его в тупик. Оказывается, и врачи притормаживают, думает Сильвер.

Рич выглядит усталым, у него со вчерашнего дня добавилось седых волос. Ему жениться через несколько недель. Ему бы общаться с флористами, устроителями вечеринки, заказывать угощение или же, что еще вероятнее, издавать возгласы одобрения и поддержки, покуда его Дениз управляется с логистикой. Вместо этого он имеет дело с беременной будущей падчерицей, невестой в истерике, а теперь еще и с ее не вполне уравновешенным бывшим мужем. Сильверу уже почти жаль его. Но тут он вспоминает, что женится Рич на его бывшей жене и сейчас защищает от него его собственную дочь, и чувствует, как в нем закипает гнев.

— Рич, — произносит он.

— Да, Сильвер.

— Ты хороший парень. Ты спишь с единственной женщиной, которую я когда-либо любил, и это создает определенную неловкость между нами, потому что иногда, когда я разговариваю с тобой, я представляю, как ты трахаешь ее, представляю, что она стонет так, как стонала, когда трахал ее я, и тогда я представляю, как трахаю ее, и я начинаю ревновать и сильно расстраиваюсь и из последних сил надеюсь, что у тебя маленький член и что, когда она лежит под тобой, она думает обо мне. Невозможно столько лет заниматься сексом с человеком и потом так или иначе не ассоциировать его с сексом вообще, понимаешь, о чем я?

Он несколько отклонился от темы. Его мысли обращаются в слова с пугающей скоростью. Рич же выглядит так, словно хочет заехать Сильверу по лицу, но он не может, потому что, как и у Сильвера, его руки — это его хлеб.

— Ты бы заткнулся, Сильвер.

— Я к тому, что вся эта хрупкая конструкция, которую мы как взрослые люди выстраивали с тех пор, как ты стал встречаться с Дениз, рушится, когда ты пытаешься помешать мне встретиться с дочерью, — Сильвер смотрит ему прямо в глаза, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов. — Конструкция накрывается медным тазом.

— Я уже сказал, что сейчас неподходящий момент.

Стать хорошим человеком. Стать хорошим человеком. Хороший, думает Сильвер, вернулся бы на другой день.

Сильвер запрокидывает голову.

— Кейси! — кричит он.

— Она тебя не слышит.

— Кейси!

— Сильвер, не вынуждай меня вызывать копов.

Хорошим человеком.

Сильвер хочет ответить Ричу, но тут вдруг нога у него подворачивается, он падает на перила.

— Господи, — хрипло вскрикивает он.

— Что с тобой? — с тревогой спрашивает Рич, выходя на крыльцо.

В это мгновение Сильвер проскакивает мимо и проскальзывает в дом. Перед тем как захлопнуть дверь и запереть замок, он успевает поймать выражение лица Рича, и он готов поклясться, что Рич выглядит по-настоящему обиженным.

Нужно сориентироваться. Как все дома, которые обставляли профессиональные декораторы, дом Дениз кажется загроможденным, нежилым, а если учесть диванные подушки, картины над каминной полкой и декоративные кисти на шторах — то и несколько нелепым. Он прислоняется к двери, по которой снаружи барабанит Рич. И снова Сильвер остро ощущает разницу их положения. Вчера он был подключен к кардиоаппарату, покуда Рич диагностировал у него аневризму. А сегодня оставил Рича за порогом собственного дома. Случаются в этой жизни и такие повороты.

— Сильвер! — орет Рич. — Отопри эту дверь!

— Сейчас неподходящий момент, — отвечает Сильвер, поднимаясь по лестнице.

Глава 20

По его прикидкам у него всего две минуты, пока Рич не попадет в дом через гараж или заднюю дверь, поэтому он врывается в спальню Дениз, пугая ее до полусмерти.

— Сильвер! Какого черта?! — она инстинктивно спрыгивает с кровати. Кейси, сидевшая на подоконнике напротив, соскакивает на пол.

— Папа? — говорит она.

Голос дочери, называющей его папой, бешеная атака на дом — Сильвер не был готов к такому эмоциональному накалу. Он плачет.

— Привет, — выговаривает он наконец, сдерживая рыдания.

— Где Рич? — спрашивает Дениз.

— На улице.

Сильвер поворачивается и запирает дверь спальни. У Дениз округляются глаза.

— Что ты делаешь?

— Мне просто… просто нужна минутка перевести дух, — отвечает Сильвер.

Кейси с красными от слез глазами стоит перед ним.

— Привет, детка, — произносит он и снова плачет.

— Да что с тобой? — говорит Кейси.

— Ничего. Я не знаю.

Он улавливает запах крема Дениз. За все эти годы она так и не сменила марку. Сильвер всегда смотрел, как она втирает его в руки и ноги после душа, вода с мокрых волос капает на голые плечи, и думал — я буду любить эту женщину всю жизнь.

Он опускает взгляд. На ковре узор. Он не сразу заметен, там серое на сером, но есть мелкий рисунок в форме цветочков, повторяющийся до потери смысла. Она сама выбирала этот ковер, обставляла эту комнату, этот дом, потому что была одна. Потому что он ее такой сделал.

— Ты плачешь, — говорит Кейси.

— Ты тоже, — отвечает он.

Они смотрят на него, обе женщины, его утраченная семья, силясь понять его. Он знает, что они чувствуют.

— Итак, — говорит он, — что я пропустил?

Кейси смеется. Дениз — нет.

— Зачем ты пришел?

— Моя дочь беременна.

— И тут-то ты становишься образцовым отцом.

— Просто пытаюсь быть отцом в данный конкретный момент.

— У нее и без этого есть над чем подумать.

Он обращается к Кейси.

— Ты пришла ко мне. Я с тобой. Что бы тебе ни понадобилось.

— Спасибо, Сильвер.

Она не называет его папой. Он догадывается, что то были случайные обмолвки. И все же они были, верно? Пол слегка дрожит — открывается автоматическая дверь гаража. Его время на исходе.

— Послушайте, — говорит он, — сейчас, здесь, мы трое — мы семья. Никудышная семья, все верно, и это по моей вине, но тем не менее. Были же времена, когда весь мир оставался за порогом, а мы были только втроем, в нашем доме, и мы были счастливы. Мы по-прежнему те же трое. Это никуда не ушло. — Он поворачивается к Дениз и видит, что теперь и она плачет. Он достучался. — Прошу тебя, Дениз. Знаю, ты меня не простила, но суть в том, что я люблю тебя, для меня все еще есть мы — такие, какими мы были тогда. Позволь мне помочь нашей дочке.

Он слышит тяжелые шаги Рича по лестнице, а потом удар его тела о дверь.

— Дениз! — кричит Рич.

Он снова обрушивается на дверь. Сильвер слышит треск ломающихся досок.

Дениз с секунду смотрит на него. Ему совсем не удалось сказать все так складно и связно, как надо было. Он не знает, на что рассчитывал, придя сюда, но даже не в силах припомнить половину им сказанного, он почти уверен, что не достиг цели.

— Хорошо, — говорит Дениз. — Я просто впущу его в комнату.

Она проходит мимо него к двери, он тянется к ее руке. Она замирает и на одно восхитительное мгновение он чувствует, как ее пальцы взбираются по его руке и сжимают ее, впиваясь ногтями в его плоть. Он чувствует связь между ними, и снова мир куда-то проваливается. Но все это случается в доли секунды, не успев превратиться в нечто реальное, наполниться жизнью, — Рич, по ту сторону двери не имеющий ни малейшего представления о происходящем по эту, мощно ударяет дверь плечом и выбивает замок. Дверь распахивается и крепко впечатывается в лицо его невесты, которая летит через всю комнату и, подрубленная краем кровати, падает навзничь.