На прощанье я скажу Троппер Джонатан

Глава 28

Бабушка несет малыша на подушке. На нем нарядная белая сорочка и крошечный белый чепчик, подвязанный двумя тесемками. Толпа, собравшаяся в большой, празднично украшенной гостиной, затихает. Какое-то время слышны только щелчки затвора да мигают вспышки фотографа, который неустанно снимает ребенка, покуда бабушка проносит его в центр комнаты. При виде малыша женщины улыбаются. Его мать, изможденная и усталая, в платье для беременных, тоже улыбается, но через силу — Сильвер понимает, что на душе у нее неспокойно.

А может, это его собственное ощущение, и он просто его проецирует.

Дениз прижимается к нему, ее дыхание щекочет его шею, ее спина, гладкая и теплая под его пальцами. У Кейси после бранна испортилось настроение, и она решила встретиться с друзьями, а ему оставалось только двигать домой из Норт-Пойнта. Проходя мимо салона для новобрачных, он случайно заглянул в окно и увидел Дениз, стоящую перед зеркалами. Он не знает, что заставило его войти — если бы он понимал, что именно в нем рождало потребность увидеть свою бывшую жену в новом свадебном платье, возможно, он бы вообще понял очень многое — но как бы то ни было, с тех пор он не переставал проживать этот момент снова и снова.

— Барух Хаба, — поет могель.[6]

Благословен пришедший в этот мир. Это о ребенке. Который в эти мгновения уж никак не благословенный.

Ребенок пока пытается справиться с родовой травмой — изгнав из тепла утробы, его протащили по жутким родовым каналам и безжалостно выдворили в холодный неприветливый мир. И теперь, восемь дней спустя, стоило ему почувствовать вкус к грудному молоку и кислороду и подумать, что, возможно, тут даже что-то и получится, как странный мужчина намеревается стянуть с него памперс и скальпелем отрезать ему крайнюю плоть.

Сильвер с трудом подавляет желание выхватить ребенка из рук бабушки, сунуть под мышку и убежать с ним в безопасное место. Мать малыша, Сьюзи, явно колеблется. Сильвер почти не сомневается: вмешайся он, она бы его поддержала. Она хорошенькая и пухленькая, под тридцать, и, судя по выражению лица, это была не ее идея. Она обратилась в иудаизм, чтобы выйти за Эвана, вероятно, он казался тогда отличной партией, но теперь расплачиваться придется ее сыну. Эван стоит между Рубеном и могелем, в отличном костюме и большой черной ермолке, мятой и скособоченной, чтобы не было сомнений — обычно он ее не носит. Он смотрит на сына, гордый и самодовольный. Его большой, показушный дом — воплощение его богатства и желания всем его продемонстрировать. Он устраивает обрезание сыну ради отца, который обрезал его ради своего отца, который выжил в концлагере. Либо Эван подсознательно хочет, чтобы член его сына походил на его собственный.

Он прижимается к Дениз и ощущает, что вот сейчас, в этот самый момент, она нуждается в нем. Никто не нуждался в нем уже очень и очень давно.

Ребенка передают отцу Эвана, сидящему на специальном стуле, и мотель склоняется над ним, бормоча что-то на иврите. Сильвер оглядывает собравшихся друзей и родственников. Все они улыбаются и делают фотографии, и тут абсурдность происходящего накрывает его с головой. Группа цивилизованных, весьма благополучных американцев собирается ради рядового усечения гениталий, за которым последует кофе с бубликами. Он вроде даже заприметил в саду стол с плитками для приготовления омлетов.

Он не так уж хорошо знаком с предметом, но научился определять два типа могелей: одни верят, что совершают священный обряд, вторые не смогли поступить на медицинский факультет. То, как этот могель натягивает латексные перчатки и красивым жестом разворачивает сверток с инструментами, выдает в нем принадлежность к последним. Ему глубоко за сорок, он гладко выбрит и явно наслаждается вниманием публики. Он достает скальпель, внимательно его осматривает, затем склоняется над младенцем и берется за дело. Тут комната начинает плыть, и Сильвер понимает, что вот-вот потеряет сознание. Он приваливается к стене и закрывает глаза.

Лицо Дениз в каких-то сантиметрах от его собственного, ее глаза покраснели, губы подрагивают, да и его самого бьет дрожь, как не бывало уже лет сто. Она смотрела на него, и он смотрел на нее. Казалось бы, ничего особенного, но впервые за многие годы они действительно видят друг друга.

Необрезанный пенис Сильвер впервые заметил у Джеймса Невинса, когда все переодевались на урок физкультуры в четвертом классе. Джеймс пытался надеть шорты, не снимая кроссовок — задачка не из простых, так что секунд тридцать он прыгал без штанов. Тонкий член Джеймса раскачивался туда-сюда, как маятник метронома, и Сильверу казалось, будто члену отрубили кончик. Он немедленно вообразил всевозможные ужасающие, хоть и неправдоподобные несчастные случаи, но больше всего его взволновало, как же мальчику удается писать.

— В чем дело, члена, что ли, не видал? — огрызнулся Джеймс, и Сильвер понял, что пялился на него.

— Что с ним такое? — брякнул он.

— Ничего с ним такого, кретин, — ответил Джимми.

Сильвер не помнит, что именно сказал на это, но тогда-то он впервые в жизни и получил по физиономии. За какую-то минуту целых два раза у него случилось «впервые». Это был великий день.

Даже сегодня он помнит вкус крови на языке, и он открывает глаза, а ребенок принимается громко плакать. Могель, покончив с отрезанием, выкрикивает благословения на иврите. Отец младенца тоже читает одно, его язык спотыкается на согласных, которые он не повторял с детства. Кто-то протягивает серебряный кубок. Могель макает в вино соску и засовывает ее малышу в рот. Если вы хотите его успокоить, почему не сделать это до того, как начнете резать, думает Сильвер.

А потом, когда он потянулся поцеловать ее, она отвернулась и краешком уха полоснула по его шершавым губам. Прости, сказала она, хотя за что она просила прощения, как и вообще все остальное, было для него полной тайной.

Рабби Сильвер обращается к присутствующим, напоминает им о религиозном смысле происходящего.

— Совершив обряд обрезания, мы приобщили это дитя к завету между Авраамом и Богом, и теперь Сьюзи и Эван дадут мальчику имя, а мы примем его в еврейскую общину Мы рождаемся несовершенными, и обрезание — первый шаг к тому, чтобы стать такими, какими нас хочет видеть Господь.

Эван и Сьюзи стоят подле Рубена, который запевает на иврите, и в ушах Сильвера звучит плач ребенка, а в паху он чувствует его боль, и вот уже в комнате не хватает кислорода, и он обливается потом. Сейчас его либо хватит удар, либо он потеряет сознание, но только не здесь, нет, он не рухнет на мещанскую, не стоящую своих денег мебель, которая выглядит так, будто взрослого человека не выдержит.

Он тихо исчезает, минуя коридор, комнату, несколько ступенек вниз, еще одну слегка утопленную комнату, которая у них, вероятно, зовется солярием, затем через стеклянные раздвижные двери на улицу и через сад, где официанты расставляют блюда и разливают мимозу.

«Не гожусь я для всего этого», — слышит он собственный голос. И симпатичный бармен с пирсингом в носу и большими зелеными глазами смотрит на него и говорит:

— Значит, нас уже двое.

Так Сильвер понимает, что произнес это вслух. Жара на улице впечатляет. После ледяного кондиционера внутри это желанное облегчение — словно шагнул в другое время года.

— Они там закругляются? — спрашивает девушка, вытаскивающая белую пластиковую пробку из бутылки шампанского. У нее темные короткие волосы с неровными прядями, будто она постриглась сама.

— Ага, — он чувствует, что смотрит на нее слишком пристально.

Забавная штука происходит с мужскими мозгами, ну или, по крайней мере, с его мужскими мозгами, которая, очевидно, вызвана приступом и неиссякаемой похотью, поселившейся в нем с раннего отрочества. Он может быть при смерти, может принимать участие в религиозной церемонии, что и по-настоящему волнует, и отчасти ужасает, может снова без памяти влюбиться в бывшую жену и в то же самое время не утратить способность разглядывать эту сексапильную барменшу, замечать завиток татуировки, что показался у шеи, вслушиваться в хриплые нотки ее голоса и прикидывать, как это все отражается в ее манере заниматься любовью.

Она смотрит на него и улыбается, веселая и безмятежная, а он хочет поцеловать эти расслабленные губы, хочет сбежать с ней и от нее одновременно.

— Вы играли в той группе, верно? «Сломанные маргаритки».

— «Поникшие маргаритки».

Она принимает поправку.

— Круто.

Он наблюдает, как она управляется с пробкой, поворачивает и потягивает ее, покуда пробка не выходит с мягким щелчком. Она ставит бутылку на стол и принимается за следующую.

— Вы в порядке? — говорит она.

— Я умираю.

Она воспринимает эту информацию не слишком всерьез. Она хорошенькая, и бармен к тому же, и эта комбинация по умолчанию делает ее исключительно невозмутимой.

— Мне просто нужно глотнуть воздуха, — говорит он.

— Ну, — замечает она, обводя взглядом большой сад, укомплектованный вдобавок панорамным бассейном и прудом с золотыми рыбками, — вы пришли по адресу.

Позднее гости прогуливаются по дворику, наслаждаются поздним утренним бранчем и бросают на него странные взгляды. Он сидит на краю бассейна, закатав штаны и свесив ноги в воду, и пьет шампанское прямо из бутылки. Подходит отец и садится на землю подле него.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Не знаю, просто у меня… небольшой приступ клаустрофобии.

Он кивает.

— Как вода?

— Хороша, — отвечает Сильвер. — Теплая.

— Слушай, — говорит Рубен, — твоя мать сама не своя.

— Мне жаль.

— Приходи поужинать в пятницу. Повидаетесь, она что-нибудь приготовит. Вам обоим будет на пользу.

— Окей.

Отец пристально смотрит на него. Он хочет поговорить, задать вопросы, но видит, что Сильвер сейчас не в том настроении. И тогда Рубен стаскивает лоуферы, потом — черные носки, подворачивает костюмные брюки и опускает ноги в воду.

— Получается, с тобой теперь и не сходишь никуда, — говорит он.

Глава 29

В «Версале» Кейси подсаживается к мужчинам у бассейна, отчего Джек совсем не в восторге. Он качает головой, словно Сильвер только что совершил самый чудовищный из возможных faux pas.[7]

— В чем дело? — спрашивает Кейси. — Я порчу тебе малину?

— Есть немного, — отвечает Джек, глядя на Сильвера. — Нет, правда, Сильвер. Только не здесь.

— Куда он, туда и я, — говорит Кейси.

— Железный план, — бурчит Джек.

— Мое присутствие мешает тебе разглядывать задницы моих сверстниц? Да? Или дело в том, что, окажись я там — она показывает на группку студенток, загорающих на другом конце бассейна, — с этими телками, ты понимаешь, что и на мою задницу пялился бы, и тебе досадно оттого, что я — дочь твоего друга?

— Господи боже мой, — бормочет Джек.

Оливер смеется.

— Кейси, — одергивает ее Сильвер.

— Простите, извините, — говорит она, ухмыляясь. — Считайте, что меня тут нет.

— Будет проще, если ты перестанешь болтать.

— Почему мужчины западают на молоденьких?

— Ну понеслось, — роняет Джек.

— Нет, серьезно, — продолжает Кейси. — Мне правда интересно.

Джек глядит на нее, потом смотрит на студенток, лежащих рядком. Он оборачивается к Сильверу, взглядом прося разрешения, и тот пожимает плечами.

— Думаю, тут дело в человеческой природе, — произносит он.

— Это о чем вообще?

— О том, что в нас заложена программа, на клеточном уровне. Это мир животных. Самца привлекает молодая, детородная самка. Это инстинкт. Чтобы мы размножались.

Кейси с недоверчивой улыбкой качает головой.

— То есть ты просто-напросто невинно стоишь в сторонке и наблюдаешь законы биологии в действии? За тебя все решила природа.

— Ты не об этом спрашивала. Ты спросила, почему меня тянет к юным девушкам, — говорит Джек, поворачиваясь к ней. — С контролем у меня не задалось. И у тебя тоже, между прочим. Нам не дано решать, к кому нас влечет. Будь иначе, мне только легче. Уверен, тебе тоже. Я бы тогда был по-прежнему женат. А ты бы не была беременна, — он кивает на Оливера с Сильвером. — И мы бы не оказались в этой заднице. Его глаза раскрываются все шире, таким серьезным Сильвер его никогда не видел. — Я люблю свою жену. Все бы отдал за то, чтобы быть сейчас с ней. Вот взять нас. Мы — умные люди, но секс к уму не имеет никакого отношения. Это импульс, инстинкт, животное влечение, и это заложено в наших клетках. Знаю, не этому вас учат в школе перед тем, как раздать презервативы, но дело обстоит именно так. И я не говорю, что мне это по душе. Это трагедия, вот что это такое.

Под конец его голос почти срывается. Он оглядывается на них, смущенный. Сильвер впервые слышит, чтобы Джек так говорил о своей жене, впервые видит тень боли за вечным его фанфаронством.

Кажется, Кейси тоже это почувствовала.

— Это вообще-то было даже красиво, — говорит она.

— И на удивление хорошо сформулировано, — добавляет Оливер.

— Я бываю в ударе, — признает Джек, явно жалея о своей речи.

Кейси смотрит на Оливера:

— Значит, ты согласен с ним?

Оливер на мгновение задумывается.

— Я понимаю его точку зрения, но подобный стиль поведения принять не готов.

— Чушь собачья, — раздраженно бросает Джек. — Если бы у тебя вставал, принял бы как миленький.

— У меня дочки их возраста.

— Дочки, которые с тобой не разговаривают уже кучу лет.

— И тем не менее.

Джек закатывает глаза.

Кейси поворачивается к отцу.

— А у тебя как, Сильвер?

— Что у меня?

— Да ладно, я же видела тебя на днях с той девчонкой.

Он не хочет отвечать, но последнее время явно не способен себя контролировать.

— У них упругая кожа, — отвечает он. — Круглые крепкие задницы, гладкие плоские животы, налитая грудь. Они хорошо пахнут, они хороши на вкус, а их поцелуи… Их поцелуи длинны и влажны, и глубоки, и длятся целую вечность. Можно забыться в этих поцелуях — можно умереть и воскреснуть в этих поцелуях. Не знаю, почему потом это все уходит, но это так.

Он поднимает глаза и видит, что Кейси, Джек и Оливер таращатся на него.

— Что?

— Это было, м-м… исчерпывающе, — говорит Кейси.

— Сама спросила.

— Верно.

— Можно, я поменяю свой ответ? — спрашивает Джек, и все они прыскают со смеху, без особой на то причины, как ему думается, но все же на какой-то миг мир кажется ему почти сносным.

Чуть позже в бассейне кое-что происходит. Он лежит на спине, глядя на небо, когда вдруг случается яркая световая вспышка, а потом все меркнет. И вот он уже тонет, чувствует, как вода заливается в нос и рот, спиной касается дна бассейна. Он погружается в темноту, не в силах двинуться. Вот как все заканчивается, думает он. Странно, но его не охватывает паника, разве что легкая грусть. Сосредоточься, говорит он себе. Если это смерть, она наступает лишь раз, и он не хочет что-либо пропустить.

Потом чьи-то пальцы впиваются ему в предплечья, чьи-то руки больно сдавливают его подмышки, опускают Сильвера на каменный пол, и его пробирает дрожь. Вспышки цвета, какое-то движение. Это как момент рождения, думает он. Он слышит голос Джека: «Давай же, Сильвер! Очнись, черт тебя раздери!» А потом над ним склоняется Кейси, и он различает бегущие по ее лицу струйки воды, в которых вспыхивает солнце. «Папа, — кричит она, — ты меня слышишь?»

Он кивает и откашливает хлорированную воду. Вокруг вроде собралось много людей, и он думает о своем дряблом животе, выставленном на всеобщее обозрение.

— Я в порядке, — говорит он, переворачиваясь и пытаясь сесть.

Чьи-то руки сзади подхватывают его.

— Аккуратно, плавно, — звучит голос Оливера.

Он медленно садится и смотрит на Кейси, которая пытается сдержать слезы.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает она.

— Не знаю.

— Ты просто пошел на дно.

— Я не нарочно.

— Точно?

Он видит ее в чуть странном ракурсе, не понимает, насколько она далеко от него. Он оглядывает бассейн, людей, стоящих вокруг, студенток — все неотрывно смотрят на него. Он как будто видит их под странным углом. Он слышит далекий звук сирены и, когда подъезжает скорая, уже понимает, что ослеп на левый глаз.

Глава 30

— Ты умрешь, — говорит ему Рич.

Он склонился над Сильвером и водит своей ручкой-фонариком по его глазам.

— А то я не знаю.

Рич выключает свет и пристально смотрит на него.

— У тебя то, что называют amaurosis fugax.[8]

— Вот видишь, этого я не знал.

Кейси сидит по-турецки у него в ногах, усмехается и качает головой.

— Маленький кровяной сгусток попадает в глазные сосуды. Может, он сам собой рассосется. Ты уже реагируешь на свет.

Он закрывает правый глаз и видит взрыв светлых пятен в левом.

— Значит, он вернется в норму?

— Возможно. А возможно, и нет.

В палату заходит Дениз. Она слегка запыхалась, будто бежала от самой парковки. Все смотрят на нее, и она краснеет. Она кажется юной и застенчивой, и у Сильвера в груди появляется странное чувство.

— Ты здорово выглядишь.

— Заткнись, Сильвер, — говорит она, но без особого раздражения, и ему приходит в голову, а не думает ли и она о том объятии. — Ты как?

— Справляюсь.

Это старая несмешная шутка времен самого начала их женитьбы, и по быстрой неуверенной улыбке Дениз он видит, что она сработала.

Рич отступает в сторону, в одно мгновение став незваным гостем в собственной больнице, в этой семье, и какая-то небольшая малозначительная часть Сильвера, которая не злорадствует, даже испытывает к нему сочувствие. Если вдруг вы полагали, что на пороге смерти он станет великодушнее, вы ошибались.

— Привет, — говорит ей Рич.

Он целует ее в щеку, и это выглядит странно, потому что на нем врачебный халат, потому что между ними, очевидно, есть некоторое напряжение и потому что раньше она была его, Сильвера.

— Раньше она была моей, — говорит он.

— О, черт, Сильвер! — восклицает Кейси. — Только не начинай!

— Я знаю, — говорит Рич. — Но теперь она будет моей.

— Рич, — тихо одергивает Дениз.

— Что?! — Рич поворачивается к ней. — Разве не этим мы тут занимаемся? Говорим все, что вздумается, верно? И всем весело.

— Он болен.

— Он не просто болен. Он умирает. И я единственный, кто вроде как намерен этого не допустить.

— И я это ценю, — говорит Сильвер.

— Ты мудак, Сильвер.

— На этот счет я бы послушал заключение другого врача.

Рич разворачивается так стремительно, что Сильвер уверен, он собирается врезать ему.

— Окей, Сильвер, вот тебе заключение другого врача, — выдает он. — Ты не хочешь умирать. Ты просто хочешь легкого прощения, хочешь, чтобы никто не вспоминал, что ты бросил жену и дочь. Ты так поглощен собой, что даже не видишь, что всем этим ты только еще больше их доканываешь.

— Прекрати, — говорит Дениз.

— Скажи, что я неправ, Дениз! — кричит он. — Скажи, что не из-за него я ночую в гостинице.

— В гостинице? — Сильвер.

— Заткнись, Сильвер, — Кейси.

— Не надо здесь, — Дениз.

— А где еще? Ты даже на звонки мои не отвечаешь, — Рич.

Сильвер вылезает из кровати и смотрит на Кейси.

— Пусть поговорят, — заявляет он, направляясь к двери. Но Рич преграждает ему путь. Сильвер оглядывает его с ног до головы, прикидывая, назревает ли мордобой. Рич выше на несколько сантиметров, но, вероятно, ни разу в своей взрослой жизни не дрался, а вот Сильвер — настоящий ветеран пьяных разборок. Ни одной из них он не помнит, и все они были проиграны, но все же умение держать удар — это уже полбитвы.

— Она твоей не будет, — говорит Рич.

— Что?

Рич смотрит на Дениз, произносит медленно и размеренно:

— Дениз. Она твоей не будет. Она выйдет за меня. Возможно, она сейчас и сомневается, но закончится все именно этим. Даже если ты оттянешь это ненадолго, даже если временно собьешь с толку, но в конце концов я женюсь на Дениз, и мы вместе с Кейси… похороним тебя.

— Если только я не сделаю операцию.

— Верно. Ты будешь жить или умрешь. Но мою жену ты не получишь.

Он был благороден и мерзок одновременно. Позже Сильвер еще раз проиграет этот разговор в голове, чтобы понять, как же это Ричу удалось. Но сейчас Сильверу немедленно надо уйти.

— Куда ты?! — испуганно кричит ему вслед Дениз.

— Домой.

— У тебя только что был приступ, Сильвер!

— Ага, — отвечает он. — Но он был несерьезный.

В коридоре он оборачивается на Кейси.

— Все в порядке, детка, не плачь.

— Я не плачу, — говорит Кейси и пальцами вытирает ему лицо. — Плачешь ты.

Когда-то он любил девушку. Она была красива и добра, мягка и тверда, у нее был острый ум и убийственная улыбка, и по каким-то загадочным причинам она тоже его любила. Она смеялась над его шутками, и желала его тело, и отдавалась любви к нему со слепым доверием, что согревало ему душу и одновременно пугало. Они занимались любовью неистово и самозабвенно — так, что земля дрожала. И потом, лежа рядом с ней, бедро к бедру, со вкусом ее пота на языке, он давал обещания, и она верила им. Это не была любовь с первого взгляда, скорее из тех, что разгорается медленно, но если уж накроет, то с концами. И потом, однажды вечером, когда они ели мороженое на пристани, он попросил ее снять кладдахское кольцо,[9] чтобы получше рассмотреть, а вернул уже кольцо с бриллиантом. И она никак не могла унять слезы, и он целовал их, и обещал, что никогда больше она не будет плакать по его вине, и это было одно из сотен обещаний, которые он нарушал раньше, чем сам мог предположить.

Глава 31

Пятничный ужин оказывается настоящей ловушкой. Кейси и Сильвер заходят под крики и вопли его племянников, Чак и Руби сидят на диване в гостиной, угрюмо беседуют с Дениз, которой явно как-то не по себе в доме бывших свекров.

— О, черт! — тихо произносит Кейси.

— Ты была в курсе?

— Ни сном, ни духом.

Рубен подходит поздороваться, в выходном костюме, приглаженный и отутюженный. Он только что вернулся с вечерней молитвы. Пахнет как в детстве — свежеиспеченной халой, фаршированной рыбой и голубцами. На столе белая узорчатая скатерть, посередине ярко горят свечи в серебряных подсвечниках для шабата. Таким было его детство — безопасным, теплым и ярко освещенным, и оказавшись здесь теперь, он чувствует себя давным — Давно умершим, потерявшимся призраком, застрявшим между мирами по неоконченным делам.

— Надеюсь, ты не против, — обнимая его, говорит отец.

— Ты бы мог сказать, что они все будут здесь.

— Тогда ты бы не пришел, а я не мог так расстроить твою мать.

— Так что решил расстроить меня.

Он улыбается.

— Я люблю тебя, но сплю в ее постели.

— Папаши, давайте без пошлостей, — говорит Кейси, и он довольно целует ее в щеку.

— Он здесь? — кричит из кухни Элейн.

— Пойди поздоровайся с матерью, — говорит Рубен.