На прощанье я скажу Троппер Джонатан

Глава 25

Он просыпается парализованный, с онемевшими руками и ногами. Несколько минут лежит, считая, что уже умер, что вот так и ощущаешь себя после смерти, что мозг живет дольше тела, запертый внутри, медленно сходя с ума, покуда вся его жизненная сила не вытечет полностью. Был в «Сумеречной зоне» такой эпизод, он помнит, как смотрел его с родителями, в их кровати, устроившись между ними под одеялом, и запах маминого крема щекотал ему ноздри. Человек в том эпизоде, не в силах двинуться, взывал испуганным закадровым голосом, покуда его объявляли мертвым.

Он надеется, что его мозги умрут до того, как его зароют в землю, потому что ему всегда было не по себе в замкнутых пространствах. Он начинает паниковать от одной этой мысли, а потом злится оттого, до чего несправедливо, что надо бояться чего-то даже после смерти. Ведь в чем одно из преимуществ? Конец страхам и тревогам, больше не нужно таскаться со всем этим дерьмом, которое въелось в бренную оболочку за годы жизни. На что-то такое он в общем-то рассчитывал.

И тут он понимает, что чешет грудь. Он неплохо соображает, немного медленнее, чем можно предположить, но в конце концов приходит к неизбежному выводу, что не мертв и даже не очень-то парализован. Он шевелит пальцами на ногах, поднимает колени и насвистывает тему из «Рокки», которую поначалу ошибочно считает мелодией из «Звездных войн». Детьми они с Чаком ставили запись из «Рокки» и устраивали в гостиной боксерские поединки понарошку, с каждым новым ударом обогащая палитру звуковых эффектов. Он уже позабыл об этом, о Чаке, о том, каково это — быть братьями. Уж очень давно он думал о себе как о чьем-то брате. Надо бы заехать к нему, посмотреть, как он там. Он не помнит, когда перестал это делать.

Он встает и на какое-то время слепнет. Все становится белым, он теряет равновесие, врезается в стену, спотыкается о кроссовки и падает ничком. Он перекатывается на спину, и зрение возвращается.

Это становится любопытным.

Кейси просовывает голову в дверь и видит его на полу. Тревога на ее лице обнадеживает и ранит одновременно, поэтому он закидывает руки за голову и старается принять вид отдыхающего.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Я думал, что умер.

— Так оно и выглядело на первый взгляд.

Она подходит и ложится рядом. Они оба смотрят в один и тот же потрескавшийся потолок.

— Ты думал, смерть выглядит вот так?

— Ну, некоторое время я ничего не видел.

Это явно ее беспокоит, и он ненавидит себя за то, что ему приятна ее тревога.

— Хочешь, я позвоню Ричу? — спрашивает она.

— Вот уж точно не хочу, чтобы ты звонила Ричу.

— Да? А если ты через час умрешь, а я вот не позвонила, у меня будет травма.

— У тебя и так травма.

— Есть такое дело, — признает она. — Так что мы тут делаем на полу?

— Да так просто, знаешь ли, изучаем Вселенную.

Это не Вселенная. Это твой потолок.

— Не надо так буквально.

— Вселенная — очень хреновое местечко.

— Это уже похоже на консенсус.

Он наблюдает, как ее взгляд скользит по длинной трещине на потолке. В профиль, вот так, лежа, она выглядит много младше, совсем девочка.

— Чем хочешь заняться сегодня? — спрашивает он.

Она весело смотрит на него.

— А каковы варианты?

Любые. До неба и выше.

Она на секунду задумывается.

— Бранч?

— Я говорю, все что хочешь, выше неба, и все, что ты придумала, — бранч?

— Не уверена, что мы живем под одним и тем же небом.

Он смотрит на нее. Она смотрит в ответ. У нас и вправду могло быть что-то очень хорошее, думает он, и горечь, словно вода, наполняет его легкие.

— Иногда мне тоже так кажется, — говорит Кейси, и он понимает, что снова произнес это вслух. — Но я стараюсь не думать, иначе начинаю злиться на тебя.

Он переворачивается и встает — ощущая себя, как после олимпийского марафона: кровь жарко прилила к лицу, и он чувствует себя толстым и старым.

— Мы идем на бранч.

— В «Дагмар», — говорит Кейси, вскакивая так резво, будто ее дернули за ниточки.

— Обязательно?

Она бросает на него пронзительный взгляд, в котором ясно читается, сколько его многолетних выкрутасов она сейчас оставляет за скобками, чтобы стерпеть его присутствие.

— «Дагмар» — значит, «Дагмар», — говорит он и опирается о стену.

— Ты в порядке? — спрашивает она, вскидывая брови. — Тебя шатает.

Он кивает и медленно выпрямляется, не отрываясь от стены.

— А разве не всех нас?

Глава 26

С ресторанами на окраинах всегда происходит одно из двух: либо они прикрываются, либо вообще не меняются. «Дагмар» повезло остаться во второй категории. Это одно из местечек с грубой деревянной мебелью и меню со здоровой едой, написанным на трех больших досках над стойкой. Ярко-зеленые слова «органический» и «веганский» щедро понатыканы здесь и там. От этого за стойкой ребята в клетчатых рубашках и забавных татуировках чувствуют себя еще более значительными, а окрестные жители с легким сердцем платят три бакса за стаканчик апельсинового сока, так что все довольны.

«Дагмар» к тому же находится в Норт-Пойнте, где живут Кейси и Дениз и где когда-то с ними жил Сильвер, тот короткий промежуток времени, когда он взял себя в руки и подсобрался. Когда они с Дениз впервые рассорились, он приезжал сюда каждое воскресенье на бранч с Кейси, но враждебные взгляды подружек Дениз и безразличие, излучаемое их отчего-то очень напряженными мужьями, которых он когда-то считал своими друзьями, ясно дали понять, что в любимчиках была Дениз, и пару месяцев спустя он перестал сюда ходить. Так что последний раз он был здесь как раз с Кейси, только больше семи лет назад.

Парень за стойкой приветствует Кейси по имени. Она здоровается в ответ. Оба его уха деформированы кольцами в полсантиметра, из тех, что растягивают мочку, образуя дыру размером с четвертак. Придет день, когда ему захочется иметь нормальные мочки, но парню сильно не повезет.

— Ты пожалеешь об этом, когда повзрослеешь, — сообщает ему Сильвер, показывая на уши.

— Заткнись, Сильвер! — одергивает его Кейси — ей страшно неловко.

Паренек усмехается и пожимает плечами.

— То есть когда доживу до ваших лет. Спорим, я помру сильно раньше.

Сильвер улыбается.

Неплохой пас.

Ему нравится этот мальчишка. Конечно, он — неудачник. Тот, кого по-настоящему любят, такого с собой не вытворяет — но не Сильверу судить. Может, лет через десять тот превратится в отличного мужа с дырявыми ушами. Отрастит волосы подлиннее, и вперед.

Сильвер поворачивается к Кейси.

— Что ты будешь?

На меню она даже не смотрит.

— Не могу выбрать — оладьи или вафли, так что возьму и то и другое. А еще омлет с помидорами, сыром и жареной картошкой, две булочки, большой апельсиновый сок и кофе. — Она ехидно глядит на Сильвера, берет его на слабо.

— Мне то же, что и ей, — говорит он.

Им приходится занять два столика, чтобы уместить всю еду. Посетители бросают на них косые взгляды, но они целиком отдаются своей пирушке, и ближайшее будущее, может, и не до конца ясно, но от того не менее важно. Они смеются слишком громко, едят друг у друга из тарелки, долго болтают, не стирая взбитые сливки с кончика носа. А за всем этим кроется ощущение, что они слишком уж стараются доказать что-то самим себе и друг другу, что-то, чему нет явного подтверждения. Или же напрасно стараются слепить воспоминание, чтобы потом показывать на него и говорить: «Как бы там ни было, но у нас было вот это».

Ресторан забит, и пока Кейси и Сильвер предаются чревоугодию, кое-что происходит. Зал вдруг притихает, словно кто-то шикнул перед торжественной речью, но никто, кроме Сильвера, как будто этого не замечает. Такое ощущение, что он, даже полностью поглощенный разговором с Кейси, видит всех и каждого в этой комнате и, хоть и поверхностно, но поразительно точно может их распознать.

Пара у дальнего столика у стены младше него примерно на поколение. Она когда-то была красавицей, но возраст угнездился в тенях под глазами, что придает ей навечно усталый вид. Он по-прежнему подтянут, в дизайнерских кедах, в джинсах, какие носят старшеклассники, и она тихо ненавидит его за это. Ее взгляд мечется по залу, она рассматривает других женщин, сравнивая себя с ними.

Через столик сидят Дэйв и Лэни Поттер. Когда-то у Сильвера и Дениз было заведено каждую неделю ходить с ними в кино. Теперь они посматривают на него украдкой и перешептываются, гадая, что же он тут делает. Он бы многое дал, чтобы в эту минуту выглядеть поприличнее. Лэни на десять лет моложе Дэйва, и лет десять назад это было неважно, а теперь Дэйв согнулся и ссутулился, а она выглядит молодо и бодро, и ей приходится отгонять мысли о более юных мужчинах и внушительной страховке жизни Дэйва всякий раз, как она видит его дряблую грудь или он пукает в постели.

Молодая пара кормит свою двухгодовалую дочку, сидящую в детском кресле, оба чрезмерно захвачены процессом, громко руководят ей и друг другом и все время подозрительно поглядывают, проверяют, не посмеет ли кто-то выразить недовольство производимым им шумом.

За одним из высоких столов в центре зала сидят Крейг и Росс, первая открыто гейская пара в Элмсбруке. Когда-то они были великолепны, но теперь это просто обычная тихо стареющая пара, погруженная в изучение меню на доске.

Слева четыре женщины — все подружки или приятельницы Дениз — наблюдают за ним с Кейси, активно обсуждая, что может означать их присутствие и надо ли что-то по этому поводу предпринять. Они непрерывно сверяются с айфонами, отсылают срочные сообщения в вышестоящие инстанции и ждут приказаний. Он нарочно встречается глазами с каждой из них, и они смущенно отводят взгляд, словно он поймал их в тот единственный день, когда они решили не обсуждать и не раскладывать по полочкам всех и каждого в этом кафе.

Он в считаные секунды умудряется осмотреть всех посетителей. Он думает: раньше я был одним из них, я принадлежал к этому кругу — и эта мысль приносит и горечь, и облегчение. Есть в их тщательно выверенных жизнях какое-то онемение, точно то же, что последние годы определяло его постыдный путь. И теперь его по-прежнему пугает эта всеобщая тусклая одинаковость. Хотя ему все же любопытно, а что, если бы он остался? Что, если бы они с Дениз и Кейси все так же приходили сюда на бранч по воскресеньям? Может, он бы озирался, чувствуя себя здесь как в ловушке, а может, и нет. Может, он бы свыкся, как случается с заложниками. Есть ли вообще разница между быть состоявшимся и считать себя таковым? Вероятно, подобные вопросы не так актуальны, если просыпаешься в постели с женой и вы втроем с вашей прекрасной дочкой отправляетесь на бранч. Он оглядывает «Дагмар» и понимает, что где-то он таки оступился, отстал и так никогда и не нагнал. И теперь его жизнь в точности такая же онемевшая, как у всех здесь, за исключением моментов, когда острое одиночество прорезает ее, словно лезвие бритвы.

На входе некоторое оживление: заходит группка мальчиков-подростков, шумно — как и положено мальчикам-подросткам — обозначая свое прибытие смущенным добродушным гомоном, они поводят плечами и ловко поворачиваются на пути к столику. Сильвер видит, как Кейси вдруг меняется в лице. Он следит за ее взглядом и отчего-то мгновенно определяет, на кого из юношей она смотрит, и даже в своем слегка помутненном состоянии со всей ясностью понимает почему.

Юноша кажется знакомым: высокий, стройный и довольно невнятный, такой стандартной сборки паренек из колледжа, в джинсах и винтажной футболке, похохатывающий над шутками своего товарища. Сильвер боится, что ему захочется придушить парнишку, но этого не происходит, и он собой слегка разочарован.

Когда мальчишка замечает Кейси, его лицо озаряет широкая улыбка, и он машет ей рукой. Он даже не подозревает, думает Сильвер. Она ему не рассказала. Она машет в ответ, и Сильвер знает, что она надеется, что паренек не подойдет. Но он подходит.

— Привет.

— Привет, Джереми.

Джереми Локвуд, соседский сынок. Вот почему он показался знакомым. Конечно, когда Сильвер видел его последний раз, Джереми был щупленьким подростком. В голове проносится картинка с маленьким мальчиком в накидке и шляпе, который показывает им в гостиной фокусы, что-то такое с железными кольцами.

— Привет, мистер Сильвер.

— Ты был фокусником.

— Что?

— Ты показывал фокусы.

Паренек задумывается и расплывается в улыбке.

— Точно, показывал. Ух ты! У вас хорошая память.

— Иногда.

— Вы знаете, мой сосед по комнате был большим поклонником «Поникших маргариток». У него чуть не нон-стоп играл тот альбом. Я его, наверное, уже наизусть знаю.

— Юные студенты слушают нас, чтобы казаться старомодными. Прибейте меня прямо здесь.

Джереми нервно улыбается, не понимая, всерьез ли он. Сильвер и сам не понимает. Отдав долг приличия, виновник положения Кейси оборачивается к ней.

— Я отправил тебе несколько сообщений, — говорит он. — Ты их получала?

— Ага, прости. У нас тут были кое-какие семейные неурядицы, и я сошла с радаров на пару дней.

— Все в порядке?

— Да, папа, он, э-э, попал в больницу.

— Мне очень жаль, — он снова поворачивается к Сильверу — Сейчас вы выглядите здоровым.

— Но это не так.

— Сильвер, — шепчет Кейси.

— Внутри я истекаю кровью. Могу умереть в любой момент.

Джереми не очень понимает, как реагировать. Теперь он выбит из колеи, и Сильверу это нравится. Он с удовольствием наблюдает смущение мальчишки, вдруг сознавая, что ведет себя как настоящий отец.

Кейси закатывает глаза.

— Не обращай на него внимания.

Джереми с облегчением кивает.

— Надо бы повстречаться.

— Точно, — отвечает Кейси. — Я тебе напишу эсэмэску.

— Отлично, — говорит Джереми. — Не буду мешать вашему…

Он видит горы еды и, не заканчивая фразы, медленно пятится к своему месту Они оба смотрят ему вслед.

— Значит, это он, — произносит Сильвер.

Кейси напрягается.

— Что? Кто?

— Кейси!

Она взвешивает возможные варианты.

— Не сейчас, пап, — говорит она мягко.

Впервые за день она называет его папой. То ли потому, что она сейчас уязвима, то ли это просчитанный способ отвлечь его внимание. Если так — это работает.

— Ты вообще в порядке, Сильвер? — спрашивает Кейси, оглядывая его.

— Ты часто задаешь этот вопрос, — отвечает он.

— Ну, ты же умираешь — нарочно.

— А ты беременна — случайно.

— Отличная мы парочка, — говорит она, задумчиво слизывая с ложки взбитые сливки. Затем она чинно кладет ложку и выпрямляется, становясь зверски серьезной. — Может, все это произошло не просто так.

— Да? Это как же?

— Может, мы призваны спасти друг друга.

Он всматривается в свою красивую непростую дочку. Как только что-то могло быть для него важнее, чем не потерять ее?

— Ты веришь в Бога? — спрашивает она.

Она улыбается так, будто это она — родитель, а он — ребенок, и делает движение рукой, охватывающее ее, его и весь мир в целом.

— Кто еще мог устроить такой бредовый спектакль?

Когда-то он верил в Бога. Когда растешь в доме раввина, Бог — это неотъемлемая часть жизни, дружественный дух с пропиской, витающий по углам, сидящий за ужином на пустом стуле, сквозь занавески заглядывающий вечером в твою комнату. Он изводил отца бесконечными вопросами: «А у Бога есть зубы? Он ест? Он чихает? Он смотрит „Команду-А“?» Отец никогда не уставал от этого упражнения и был всегда готов включиться в теологический диспут.

— А сейчас Он здесь?

— Да.

— Где?

— Повсюду.

— И у меня в руке?

— Да. А ты — в Его.

Сильвер держал зажатый кулачок и глядел на него, не в силах поверить, что тот же самый Бог, что создал мир и заставил расступиться Красное море, мог к тому же таиться в его маленькой грязной руке. Потом он быстро разжимал ее, словно выпуская на волю пойманную муху.

— А Бог знает все наши мысли?

— Да.

— Он сердится, когда мы ведем себя плохо?

— Он понимает людей, ведь Он их создал. Он знает, что мы не совершенны.

— Почему Он не сделал нас совершенными?

— Иначе мы бы ни к чему не стремились.

Тут даже его юные мозги улавливали отголоски религиозной пропаганды. Не в состоянии допустить мысль, что отец лжет или, того хуже, обманывается сам, он быстро перескакивал на менее скользкую почву.

— У Бога есть другие миры?

— Возможно. Но нам об этом ничего неизвестно.

— У Бога есть другой Бог, которому Он молится? А у того Бога есть еще Бог?

— Не думаю.

— Бог может умереть?

— Нет.

И так снова и снова.

Вечером он лежал в кровати и представлял, как Бог, словно тихий ветерок, облетает дом, проверяя, все ли в порядке и хорошо ли подоткнуты у всех одеяла. Он помнит, что разговаривал с Ним, лежа в кровати, всегда шепотом, всегда чуть-чуть смущенно, угадывая черты Бога — Его улыбку, нахмуренные брови — в песчаных вихрях отделки на потолке. Когда щелкали батареи, он воображал, как Бог пристраивает выпавший кирпич. Он был не столько божеством, сколько всесильным дворецким или разнорабочим.

Чем старше он становился, тем более назойливым было присутствие Бога. Сильвер не хотел, чтобы Он слушал его телефонные разговоры, так и видел выражение упрека на лице Бога, когда его собственные мысли делались слегка, а потом и вполне определенно нечистыми. Вроде бы такой присмотр со стороны Бога должен был помешать буйному развитию аутоэротической сексуальной жизни, но, тем не менее, даже Ему было не под силу совладать с гормонами четырнадцатилетнего мальчишки. Ты сам все это придумал, напоминал себе Сильвер, когда чувствовал, что застигнут за рукоблудием.

А потом однажды, в позднем отрочестве, он посмотрел на песчаные вихри на потолке и с нежной ностальгией вспомнил, как видел в них лицо Бога, и только тогда вдруг осознал, что Бог исчез, что он потерял Его след уже несколько лет назад. Это было все равно что услышать о смерти отличного дядюшки, о котором ты давным — Давно не вспоминал. Ты пытаешься скорбеть, погружаешься в ностальгию, а потом двигаешься дальше, умышленно игнорируя смутное чувство неприкаянности, которое никак не уходит, до тех пор покуда не превратится в еще одну нить в ковре утрат и печалей, который мы ткем всю жизнь.

Глава 27

Дениз окружена несколькими Дениз. Их целых три, точнее, четыре, если считать реальную ее, ту, что стоит у многостворчатого зеркала в салоне для новобрачных. Четыре невесты в элегантных свадебных платьях с открытой спиной. Ей так нравится это благородное платье, куда больше, чем тот слоеный торт в оборках, что был на ней в первый раз. И все же в этой воздушной простоте нет-нет да и мелькнет намек на извинения — печальное признание ее замужнего прошлого.

Она совершенно не в настроении для примерки, но отменить ее было бы слишком уж демонстративно. Она зла на себя за этот нежданный прилив растерянности, в бешенстве на Сильвера за то, что он этому виной — по крайней мере она так считает, — и зла на Рича за… за что, она не может придумать. После всех передряг с Сильвером, а потом и развода жизнь превратилась в тугой узел, который она наконец-то, ценой огромных усилий, смогла распутать, и теперь вот снова хочет все запутать.

Она поворачивается и изучает себя в профиль. У нее плоский живот, высокая грудь, гладкая кожа. Несмотря на все пережитое, она сохранила отличную форму, она здорова и — не боится признать это — красива. Невеста справа от нее сияет. Но невеста слева выглядит, как после драки в баре. Дениз касается припухшей скулы. Две недели до свадьбы. Жаль, конечно, что она не из тех, кто может перевести это в шутку, пожать плечами и сказать: всякое бывает. Ее все задевает всерьез. Вот почему Сильвер был для нее и так хорош, и так плох.

Хенни, портниха, возвращается и критически осматривает ее. «Вы похудели с прошлой примерки». Она русская, или украинка, или чешка. В общем, кто-то трагически славянский. У нее такой сильный акцент, что кажется, будто она пропихивает слова сквозь пленку.

Дениз пожимает плечами:

— Стресс.

— Зачем стресс? Сейчас счастливое время. Самое счастливое, — Хенни начинает подкалывать булавками ткань у талии и вдруг заметно бледнеет, поймав в зеркале отражение Дениз. — Он ударил вас?

Дениз смеется:

— Нет, конечно, нет. Это был несчастный случай.

— Вы не жениться с мужчиной, который бьет.

— Он меня не бил. Меня ударило дверью, — она и сама слышит, как неубедительно это звучит. Есть некоторые вещи, которые бог знает почему невозможно отрицать, не выставляя себя лгуньей. — Вы и правда считаете, я стала бы думать о свадьбе с человеком, который меня бьет?