Золотой грех Казанцев Кирилл

Глава 10

Сведения, которые раздобыл майор Коваль, ошарашили Борисова. Он готов был ехать туда, где жил после отставки Олег Иванович Нестеров, но Коваль предложил вечером посидеть в тихом кафе и пообщаться с оперативником, который занимался этим делом осенью прошлого года.

В девять Борисов приехал на улицу Острожную. Он прошелся мимо ярких витрин закрытых магазинов и увидел между двумя большими старыми вязами низкий декоративный заборчик и большой синий тент над ним. Над тентом переливались разными цветами огоньки, слева внутри освещена была стойка бара. Справа размещались столики, и на каждом стояла настольная лампа с большим матовым абажуром. Посетителей было не очень много, в основном влюбленные парочки да небольшие группы людей в возрасте. Вполне приличное и тихое место. И музыка умиротворяющая — какие-то спокойные красивые мелодии в исполнении струнного квартета.

— Вот, знакомься, — пожал Борисову руку Коваль, — Это Игорь. Он как раз занимался делом о гибели Нестерова.

— Значит, все таки «гибели»? — вздохнул Борисов. — Я это по твоей интонации понял еще по телефону, просто до последнего еще надеялся. Ладно, посвящайте меня.

Игорь, молодой крепкий парень с характерным прищуром человека, привыкшего курить, не вынимая сигареты из уголка рта, начал рассказ без всяких предисловий. Зимой он как раз дежурил по отделу. Есть такая система, когда каждый день в помощь дежурной части выделяется сыщик, дознаватель, один из участковых уполномоченных. Вместе с экспертом-криминалистом они и составляют оперативно-следственную группу, которая выезжает по звонкам на места происшествия.

Звонок о несчастном случае поступил из села Горелово, что в тридцати километрах от Пермяково, в одиннадцать вечера. Звонила жена Нестерова. Олег Иванович в начале десятого вышел во двор за дровами. На дворе стоял ноябрь, но погода чередовалась с оттепелями и дождями, поэтому снег к тому времени так еще и не лег. Жена занималась домашними делами, не глядя на часы, печка уже прогорала, в доме было тепло и уютно. Дрова были нужны для того, чтобы начать топить печку утром, а с постели так не хочется выходить на холод за дровами.

Потом жена посмотрела на часы и увидела, что уже шел одиннадцатый час. Только теперь она поняла, что муж уже давно должен был вернуться. Но это деревня, это как одна большая семья, коммунальная квартира. Олег мог с кем-то заговориться в переулке, куря сигарету за сигаретой, мог, грешным делом, и к соседу в сарай заглянуть да к стаканчику приложиться на сон грядущий. Мало ли. Потом женщина заволновалась. Олег уже не мальчик и инфаркт перенес. Могло просто стать плохо.

Мужа она нашла в своем дворе, он лежал на боку и смотрел в стену невидящими глазами. И лицо у него было неестественно белым. Так ей показалось. Она схватила мужика, стала трясти, сунула руку ему под рубашку и почувствовала остатки тепла. Как-то сразу стало понятно, что муж мертв, только верить в это не хотелось. Поэтому и не в истерику кинулась, а за телефоном. Стала звонить, и в полицию, и в «Скорую»… вроде еще куда-то.

Когда приехала группа, бабы держали в доме жену Нестерова, а та с безумными глазами все твердила, что ему там холодно. На месте был местный фельдшер — старичок в очках, который и констатировал смерть еще до приезда медиков и полиции. И началась работа, рутина, с которой знаком каждый опер, каждый следователь. Рутина, о которой не принято писать в книгах и о которой не снимают фильмов. Подворный обход.

Через три часа была более или менее ясна картина, кто, где и во сколько находился из ближайших соседей, родственников и близких знакомых. Выявлены неприязненные отношения, восстановлены обстоятельства забытых ссор. Соседи недоумевали, что это полиция допытывается, но никто из них не знал, что при описании трупа было установлено, что в области грудной клетки, примерно на месте сердца, имелся след удара тупым твердым предметом. Такие вещи первыми проявляются при остывании тела.

— Так на что вы подумали? — спросил Борисов.

— Это не мы, хотя мне тоже самостоятельно пришла в голову такая мысль. Это наш медик предположил. Сердце могло остановиться от сильного удара в грудь. В единоборствах есть даже техника нанесения такого удара, чтобы убить противника быстро и сразу. У меня мама врач, так что я в медицине чуть-чуть волоку. Вы знаете, что бывают очень странные смерти в практике любого медика. Например, такой случай. Пришел из армии парень. До армии он не пил, не курил, даже не пробовал, и не нюхал. А на встрече, где собрались все родственники и соседи, его уговорили выпить. Как же! Такое событие, уважай родню, взрослый мужик уже. Парень выпивает рюмку и падает замертво. Остановка сердца.

— Непереносимость, — сказал Борисов.

— Да, так многие говорят. Но, по сути, мгновенной смерти от отравления не бывает, а тут налицо шок и остановка сердца. Но это мелочи, я вам скажу о том, о чем знают только медики, но они не любят рассказывать. Достаточно много бывает смертей непонятных. Не то чтобы очень много с точки зрения официальной статистики, но заметить этот факт любой практикующий врач может. И замечали, правда, начальство медицинское не одобряло муссирования этой темы. А по сути, шел человек, сел человек и умер. Спать лег человек и не проснулся. И все здоровые, крепкие мужики, которые ничем не страдали, не имели хронических заболеваний, не получали в прошлом никаких травм. Просто обычные среднестатистические люди. И возраст от тридцати до пятидесяти. Диагноз один — остановка сердца. Причина? А хрен ее знает. Сердцу так захотелось.

— Могло такое быть у Нестерова?

— Могло, хотя ему было сильно за пятьдесят, и эта гематома на груди. Удар, думали мы, но смущало еще кое-что. Тело лежало рядом с дровяными козлами. Ну, знаете, такая конструкция из перекрещенных жердей, на которой дрова пилят. Так вот он мог удариться о торец одной жердины, а ее толщина как раз в человеческий кулак. А еще мы осмотрели место вокруг и увидели след скольжения ноги. Но поскользнулся Нестеров и ударился грудью или его ударили и он поскользнулся, теряя сознание, и упал?

— Так удалось найти тех, у кого был хоть какой-то мотив убить Нестерова? — спросил Борисов. — Или хотя бы ударить.

— В селе… — оперативник помялся, закурил новую сигарету. — Были, конечно. Здоровый мужик был Нестеров, бывший участковый, да и характер серьезный. Конечно, были конфликты у него кое с кем из сельчан. Но, надо отдать должное, он был справедлив, и если кого обидел или в морду дал, то за дело. Да и алиби было у всех, с кем он когда-то повздорил. Мне ведь это дело начальник оставил, я его потом так и вел со следователем. И по своей инициативе я поднял его служебные дела за несколько последних лет работы в полиции. Мало ли! Знаете, как бывает, вроде посадил кого-то, вроде тот и не в обиде, потому что ты на одной стороне, он на другой, и все как игра. Кто кого перехитрит, умом пересилит. Обычно «крадуны» зла на нас не держат, кого-то даже уважают за честность, принципиальность и человечность. Но бывает и такое, что вроде обиды не было, а тут после отсидки встретился, да в состоянии алкогольного опьянения. Слово за слово, ссора, убийство. Утром за голову хватается, кается, а вчера хмель глаза застилал.

— Нашли что-то? — осторожно спросил Борисов. Он понимал, что Коваль пригласил его на эту встречу не просто так. И этого оперативника привел не просто так, а чтобы Борисов из первых уст получил информацию. Значит, эта информация стоит серьезного внимания и может иметь отношение к делам Борисова.

— Серьезного ничего не нашел. Тут ведь дело должно быть такое, чтобы человек через забор полез, втихаря одним ударом стал убивать. Если Нестерова убили, думал я, тогда это было хладнокровное, взвешенное убийство. Вот я и нашел в делах его рапорты об исчезнувшем Ложкине. Этот ваш Ложкин не явился же для постановки на учет по УДО. Более того, к матери забегал ночью, а потом исчез. А еще были там рапорты о том, что Нестеров считал, будто Ложкин скрытно придет на похороны матери. И что его надо там тихо взять. Он же нарушил режим, по идее его суд может запросто вернуть в колонию досиживать. Зачем сбежал, куда, что замышляет. И еще Нестеров приводил в рапортах последнюю угрозу на суде, которую отпускал Ложкин в адрес Давыдова и других свидетелей. Это тоже была его мотивировка. Но руководство ОВД ко всему этому отнеслось прохладно.

— А вы что?

— А я совсем было уже настроился отработать этот след, даже два раза ездил в Пермяково, в соседние села, но… Одним словом, уголовное дело закрыли, установив несчастный случай, и меня завалили несколькими таким делами, что мне и думать о Нестерове было уже некогда. Так все и закончилось.

— Та-ак, — задумчиво сказал Борисов. — Значит, вы мне сейчас этим рассказом намекаете, что Ложкин мог убить Нестерова? Смысл? Спустя столько лет выследить. И за что ему убивать Нестерова?

— Ты в другую сторону посмотри, — предложил Коваль. — Бывший участковый, мужик принципиальный, но на пенсии, а закваска еще та. Он же, видишь, и в деревне у себя продолжал порядки наводить. А Ложкин в бегах, Ложкин из этих мест. Ложкин, если верить твоей гипотезе, вынашивает план мести Давыдову, может, уже начал его реализовывать. А тут его случайно видит и узнает Нестеров. Мог Нестеров в такой ситуации поднять шум и довести до сведения полиции факт этой встречи? Обязательно, судя по его характеру. А Ложкину это как смерть. Ложкин самые лучшие годы свои положил на вынашивание мести. Он кого хочешь убил бы, лишь бы не помешали свести счеты с Давыдовым.

— Согласен, — вздохнул Борисов. — Я просто не могу картинку преступления себе представить. Не складывается ситуация встречи, убийства. Как, по-вашему все это могло произойти?

— А хрен его знает! — уверенно заявил Коваль. — Жизнь такие сюжеты порой рождает, что ни один автор детективных романов не додумается. И неважно это. Главное, что в подобной ситуации мог Ложкин убить Нестерова. И убил бы.

— Если он все еще хочет мстить, — сказал Борисов.

— Так ты от этой гипотезы и пляшешь. Если Ложкин хочет отомстить, то он все преграды будет убирать решительно. И он виновник всех проблем, что возникли у Давыдова. Если Ложкин не хочет мстить, а просто спрятался, чокнулся головой, то он в деле Давыдова не замешан. И ищи другого.

— Да, все просто, — улыбнулся Борисов. — Ладно, мужики, спасибо за информацию!

Дима шел быстрым шагом, посматривая на солнце, на стволы деревьев, на камни, на склоны бугров и овражков, на муравейники. В любой стране, где ему приходилось работать, Дима Иванов знакомился не только с историей и культурой народа. Он старался узнать побольше и об особенностях природы. А уж в собственной стране он готов был жить и работать в любых условиях. Тем более воевать. Он определял направление на северо-восток почти машинально, по отдельным признакам, которые в голове суммировались и давали усредненное направление. В результате он не мог ошибиться больше чем на пять градусов. Ну, а для того, чтобы обойти город лесами с севера и чтобы не пересекать больших дорог, этого было более чем достаточно. Главное, не ходить кругами.

— Куда мы идем? — спросил в который уже раз Глеб за его спиной.

— Ищем спокойное место, где нам придется несколько дней с тобой прятаться.

— Позвони своим друзьям, коллегам. Какие проблемы?

— Большие. — Не оборачиваясь, Иванов покрутил над головой мобильным телефоном. — Он тут совсем сеть не видит. Будет возможность, так я сразу позвоню, ты не беспокойся.

— Значит, если они пойдут в полицию, то твой телефон все равно не удастся запеленговать, — со знанием дела сказал Глеб.

— Это точно, сигналы тут не проходят, — без тени уныния ответил Иванов. — Ты есть хочешь?

— И есть, и отдохнуть. Ноги отваливаются почему-то. Никогда не считал себя слабаком, а тут…

— Это бывает, не переживай, — не оборачиваясь сказал Иванов. — От стресса. Недостаток кровяного снабжения мышц из-за спазмов, следовательно, недостаток кислорода в тканях, вот и чувство усталости.

— Все ты знаешь, — проворчал Глеб. — Может, ты еще и знаешь, чего нам тут удастся найти поесть?

— А как же! — с энтузиазмом отозвался Иванов, выходя на берег небольшого озерца. — Мы будем есть с тобой яичницу с хлебом. Ты давай не расслабляйся пока. Костер разводил когда-нибудь?

— Когда-нибудь костер разводил каждый человек.

— Квалификация ясна, — рассмеялся Иванов. — Тогда собери лучше хворост, две горсти мелких сухих веточек, одну охапку сухих тонких палок и пару охапок толстых сучьев. Тоже сухих.

Убедившись, что Глеб делает то, что и нужно, Иванов разулся, снял джинсы и осторожно полез в воду. Вода была холодная. Добравшись до того места, где в обилии росли белые кувшинки, Иванов принялся вытягивать из воды ползучие корневища. Он выдирал их и швырял на берег. И только повернувшись, чтобы самому выйти на берег, он увидел, что Глеб с ужасом смотрит на стебли. Мокрые, с зеленоватым узором, они были похожи на змей.

Одевшись, Иванов попрыгал немного, глядя, какие палки собирает Глеб, а потом отправился к зарослям черемухи. Две птицы сорвались из зарослей и скрылись в лесу на другой стороне озера. Так и есть, вот оно, гнездо дрозда. На высоте чуть больше метра над землей он увидел хорошо замаскированное гнездо из сухих стеблей травы и листьев. И в гнезде красовались шесть зеленовато-голубых яичек с бурыми пятнами.

— Извините, ребята, — выбирая в ладонь яички, говорил Иванов, — вы на будущий год еще нарожаете себе потомства, а нам сейчас выживать надо. Не вымрет ваш род.

Отыскав плоский камень, Иванов тщательно вымыл его в воде и уложил на землю горизонтально. Потом он развел костер, воспользовавшись зажигалкой. И когда огонь хорошо разгорелся, стал раскладывать сухие дрова так, чтобы они охватили камень с трех сторон. Через пятнадцать-двадцать минут камень раскалится, как сковорода. Потом под внимательным взглядом Глеба Иванов нарвал корни кувшинок на куски сантиметров по тридцать и снял с них кожицу, обнажив мякоть. Обмотав несколько палочек этими будущими хлебцами, он воткнул их вокруг огня запекаться.

— Вот увидишь, Глеб, — засмеялся Иванов, — это не сдобные булочки и на вкус они… вполне сойдут. Но главное, что в корнях кувшинки, болотного рогоза, много крахмала и растительного белка. А поджаренные семена кувшинки вполне могут заменить кофе. Но это как-нибудь потом.

Через сорок минут Иванов снял с огня подсохшие и пропеченные хлебные колбаски, аккуратно, чтобы не запылить пеплом, разгреб угли и разбил все шесть яиц на ровный камень. Прозрачный белок вздулся и стал матовым. Две палочки, на которых пеклись корни, Иванов сломал пополам и подал комплект «японских» палочек Глебу. Толстым суком пододвинул к себе камень с «яичницей» и пригласил напарника.

— Угощайся!

Долго уговаривать Глеба не пришлось. Шесть маленьких яиц и «хлебцы» исчезли мгновенно. Глеб отложил палочки и вздохнул.

— То ли ел, то ли газету читал.

— Ничего, зато одышки не будет, — успокоил его Иванов. — Разойдется в животе, через несколько минут чувство голода пропадет. А энергией мы все равно запаслись. И это главное. Теперь полчаса на отдых, чтобы жиринка завязалась. И в путь. Нам сегодня надо еще километров двадцать отмахать, чтобы быть спокойными.

Но через полчаса Иванов Глеба никуда не повел. Он решил, что стоит чуть задержаться и потихоньку начинать свои эксперименты. Преследователей не было. Да и не могло быть. Опасаться поискового отряда от тех, кто на них напал на дороге, стоит не раньше завтрашнего дня. И то они начнут прочесывать места от дороги. А им еще предстоит вычислить, в какую сторону пошли беглецы, если они живы, а не лежат в машине на дне карьера. При любых раскладах несколько спокойных дней у Иванова были. Он в этом не сомневался.

Глеб, естественно, захотел пить. Пришлось сначала вырыть в песке палкой ямку глубиной в сорок сантиметров, подождать, пока она заполнится профильтрованной толщей песка водой. Потом Иванов показал, как надо вчетверо сложить рубашку или футболку, можно носовой платок, а потом приложить ко рту, наклониться и втягивать через этот фильтр воду.

И только потом, когда Глеб успокоился, не чувствуя голода и жажды, не чувствуя опасности, потому что Иванов вел себя очень свободно и уверенно, они занялись гипнозом.

Он усадил Глеба, сел напротив, по-турецки сложив ноги, и велел расслабиться.

— Я буду говорить, а ты слушай меня и постарайся отрешиться от всего постороннего. Только я и ты, только мой голос. Ты слышишь мой голос, он тебя успокаивает, ты начинаешь дремать… твои веки тяжелеют, тебе хорошо и спокойно.

Когда, по мнению Иванова, Глеб достиг нужного состояния подчиненности, он стал задавать вопросы. Дима не стал сразу обращаться к тем минутам нападения на них с Юлей неизвестных. Он решил расспросить Глеба об отношениях его и семьи Давыдова. Не то чтобы Иванов не верил Глебу или думал, что тот откажется отвечать. Просто он подозревал, что в отношениях молодого ученого-физика и олигарха не все так просто. Возможно, что всплывет и какая-то причина, по которой могли хотеть убить не Юлю, а именно Глеба. Юля могла в тот день пострадать как свидетель. Не исключал Иванов и того, что Глеб мог умышленно втираться в семью Давыдова, чтобы обеспечить свое будущее, получить наследство как зять.

И он стал расспрашивать Глеба о том, как тот познакомился с Юлей. И сразу отметил, что это положительные, приятные воспоминания. Что Глеб, находясь в трансе, успокоился, заулыбался открытой улыбкой. Он рассказал, как они познакомились, как развивались их отношения с Юлей. Как Юля впервые познакомила Глеба с отцом. Это было сделано осознанно, после того как они уже начали целоваться и все такое. Нет, секса у них тогда еще не было и говорить об этом Глеб был не расположен (еще один плюсик ему).

— Ты любишь Юлю? — решился, наконец, Иванов задать конкретный вопрос.

— Люблю, конечно, — тут же ответил Глеб. — Она неплохая, это только со стороны кажется, что она заносчивая, гордая. А на самом деле она беззащитная, ранимая и добрая.

— А Юля тебя любит?

Тут произошла странная заминка. Глеб не ответил сразу, хотя и никакого волнения не высказал. Он просто выдержал длинную паузу, и только потом ответил.

— Думаю, что любит.

— Она тебе признавалась в любви?

— Нет, не признавалась, но я вижу, что ей со мной хорошо.

— Глеб, а отец Юли хочет вашего с ней брака?

— Не знаю. Думаю, что он не против.

— Борис Михайлович тебя уважает, как человека?

— Думаю, что теперь уважает, когда узнал поближе.

— У вас с Давыдовым заходил разговор о будущем его бизнеса?

— Заходил. Я ответил, что хотел бы заниматься лишь наукой. Он успокоился.

— Глеб, ты думаешь, что Борис Михайлович боялся, что ты с его дочерью из-за бизнеса?

— Да, боялся. Но он теперь так не думает.

И тут в голову Иванову пришла свежая идея. Глеб мог и не знать, а мог и знать, раз он уже вхож в семью Давыдовых на правах жениха. Вполне мог услышать нечаянно, а может, такие разговоры велись и при нем.

— Глеб, а как здоровье генерального директора вашей фирмы?

— Он подолгу теперь болеет. Сердце. Хороший мужик, жалко, если уйдет.

— Если он уйдет, то кого Давыдов назначит генеральным директором фирмы?

— Главного технолога он не хочет назначать.

— Почему?

— Я не знаю, со мной он этого не обсуждал. Я случайно услышал разговор Бориса Михайловича с Юлей по этому поводу. Юля тоже против. Она его не любит.

Рублев был взбешен. Он гнал машину по ночным улицам, разбрызгивая лужи и распугивая редких прохожих. Закончившийся было дождь зарядил снова, и теперь по лобовому стеклу мощным потоком лилась вода. Дворники не справлялись уже на обычном режиме, и Рублев включил ускоренный. Вот и хибара, где жил Хановский. Остановив машину, Рублев некоторое время всматривался в тени за окном, завешенные не очень плотными занавесками. Кажется, в доме была в самом разгаре вечеринка. Собственно, это не был дом Хановского, просто он какое-то время тут вынужден пожить, чтобы не мелькать в центре. Береженого бог бережет. Рублев называл этот дом «конспиративной квартирой», а Хановский просто «хатой» или «хазой». Уголовный жаргон, от которого трудно избавиться.

Бесятся, подумал со злостью Рублев, водку жрут, баб тискают! Работники. А на дороге напортачили… теперь только ФСБ осталось дождаться. Он открыл дверь и вышел под дождь, не обращая внимания, что намокает его дорогой костюм. Шлепая по грязным лужам, он подошел к калитке. Днем и калитка, и заборчик, и весь садик перед домом выглядели очень ухоженными. И это тоже злило. Рублев пинком распахнул калитку, подошел к дому и дважды кулаком грохнул в оконную раму, отчего стекла жалобно задребезжали. В доме тут же замолчали, в окне появилось три или четыре противные рожи с сигаретами в уголках ртов и бестолковыми, налитыми водкой глазами.

Рублев подошел к веранде, вытер мокрое лицо ладонью и стал ждать. Сначала скрипнула и стукнула внутри дверь, ведущая в сени, потом лязгнул засов, и в полумраке появилась низкая коренастая фигура самого Саши Хановского, известного больше среди уголовников по кличке Хана. За его спиной, вихляясь и пританцовывая, маячила худая тень какого-то шкета.

— Кто там, Хана? — раздался визгливый пьяный голос. — Че, менты, что ль? Побазарить надо?

— Закрой базар, — рыкнул на пьяного Хановский, взмахнув рукой, как будто брезгливо стряхивал с нее что-то, и шагнул за порог.

— Не, ты че, Хана! — не унимался за его спиной пьяный кореш и тоже полез из дверей наружу. — Ты знаешь, я за тебя любую паскуду порву! Этот, што ль, понты бросает?

Рублев не стал ждать, и тем более пьяные препирательства ему были ни к чему. Он был даже рад сорвать свою злость на ком угодно. Одним ударом ноги вперед он отшвырнул тщедушное тело пьяного далеко внутрь сеней, где с грохотом что-то полетело с полок на пол. И тут же Рублев схватил Хановского рукой за воротник рубашки и вытянул на веранду, чуть ли не прижав его лицо к своему.

— Ты, сука! — прошипел Рублев. — Ты что там на дороге устроил? Что за война? Ты где набрал этих недоумков? Они упустили нужного мне человека, они ничего не сделали и потеряли четверых. И оружие! Где ты берешь все это дерьмо, Хана? Я тебя за такую работу самого в дерьмо втопчу!

Хановский в его здоровенной широкой лапище мгновенно трезвел и только тихо вырывался, пытаясь освободить горло, потому что ему было нечем дышать. Рублев наконец отпустил рубашку, и Хановский от неожиданности чуть не упал. Он откашлялся, потирая горло, и постарался говорить уверенным тоном с некоторой развязностью.

— А где я тебе спецназ найду в этой дыре? Два бывших мента, два бывших контрактника с Кавказа. Ты сам-то знал, кто в тех машинах ехал, если они и этих пощелкали, как пацанов? Не знал! А чего на меня орешь? Если боишься, что через меня и на тебя выйдут, то не боись, Саша Хана «горбатого лепить умеет». Нету ко мне от них дорожки! Нету!

— Нету! — передразнил его Рублев. — Одно тебя и спасает, что за шкуру свою дрожишь и перестраховываешься.

Собственно, за это Рублев и ценил Хановского. Именно поэтому он и имел с ним грязные дела в Чите. Хановского знали многие из уголовной среды. И даже в этой подлой и гнусной среде он слыл человеком беспринципным и подлым. Его боялись, его ненавидели, его избегали, но неизменно обращались к его совету, когда надо было что-то сделать «шито-крыто». Хана всегда помогал советом, всегда сводил, оставаясь в стороне, с нужными людьми и годными для этого дела специалистами.

Хановского много раз сдавали в уголовку с потрохами, и каждый раз он изворачивался благодаря своей хитрости и боязни угодить на зону. В результате на него никогда не было улик, не существовало свидетелей, которые могли бы подтвердить его участие хотя бы в сговоре. Да, что-то говорил, темнил что-то, вроде обещал помочь, а вроде и смешинками отделывался.

И только самые близкие люди, всего два или три человека на свете знали, что именно Саша Хана может организовать любое дельце в Чите, подобрать нужных людей любой квалификации для практически любого дела. И после того, как Рублев вышел на Хановского, тот стал действовать лишь по его указке и в его интересах. Для остального уголовного мира Хана так и оставался болтуном, насмешником, подленькой личностью, который папу с мамой продаст.

— Кто знал, на какое дело шли эти четверо?

— Никто не знал, — презрительно усмехнулся Хановский. — У меня так дела не делаются. Пошли на охоту, а кто звал, подтвердить некому. Сами меж собой сговорились, сами все сделали.

— Если б я тебя как облупленного не знал, — зло прошипел Рублев, — давно бы вот этой собственной рукой удавил. Смотри у меня, Хана! Еще один прокол и… Запоминай дальше! Надо прочесать тот район, где ушла от твоих гавриков «Мазда». К карьеру пусть не суются. Там сейчас полиция будет лазить. Может, аквалангистов привезут. Тебе найти следопытов хороших, чтобы сообразили, куда могли пойти двое, что в «Мазде» были. Куда они могли дойти, где им спрятаться можно. Короче, из леса их не выпускать. Лучше там и закопать, но чтобы я видел. Вот бабло!

Рублев вытащил из внутреннего кармана пиджака прозрачный полиэтиленовый пакет и отдал Хановскому. Тот хищно повел носом, разглядывая краснеющие при свете уличного фонаря пятитысячные купюры.

— Завтра утром в том же месте возьмешь два свертка, — продолжил Рублев. — Две «плетки» с «глушаками». Оптика хорошая. Прикажи особенно беготней не заниматься, а валить при первой же возможности.

То, что у Юли снова началась депрессия, Веня понял сразу. Они устали с Саней Халовым столько дней находиться почти без сна, а тут еще женские капризы. Большой дом требовал содержания, включая и содержание людей. Можно было просто ограничиться услугой доставки еды из супермаркета, но Веня с Халовым боялись, что им подсунут если не бомбу, то яд уж запросто.

Как и кому ходить за продуктами, решили просто. Поскольку всех охранников дома Давыдова в городе могли знать в лицо, то посылали их, но или Веня или Халов страховали их со стороны. Дом тоже приходилось охранять круглосуточно, а тут еще периодические капризы у Юли. В который уже раз Веня слышал из ее комнаты грохот опрокидываемой мебели и истерические выкрики.

И опять пришлось рисковать и идти «подставлять свою голову». Кроме Вени, Юля практически ни с кем из охраны разговаривать не хотела. Когда, постучавшись, он вошел в комнату, девушка накинулась на него с руганью, как будто именно Веня был виноват, что отец с ней почти не разговаривал.

— Ты представляешь себе? — кричала Юля не стесняясь, что ее услышат внизу. — Ему некогда! Он занят! Его дочь тут чуть не убили, они Глеба ранили, он там один лежит в какой-то долбаной клинике, а он со мной не может поговорить!

— Ты чего? — попытался мягко урезонить девушку Веня. — Кто с тобой не хочет разговаривать?

— Папуля мой! — драматично вскинув руки, крикнула Юля. — То у него заседание, то у него совещание, то он недоступен, то просто не берет трубку.

— Но у него в самом деле напряженный график работы.

— Ты-то помолчи еще! Защитник нашелся. Я, может, в Москву хочу! Мне надоело тут с вами сидеть и дрожать…

— Ты же раньше ничего не боялась? — снова улыбнулся Веня. — Ты всегда была такая храбрая…

— Я, может, к Глебу хочу, я, может, соскучилась, — надула губы Юля. — Я сиделкой у него буду, он же охраняется там, в клинике. Вот и меня заодно будут охранять. Экономия какая! В какой он клинике? — схватила Юля телефон.

— Юль, я правда не знаю, — пожал Веня плечами, — там же Борис Михайлович договаривался. Это он знает. А кто Глеба в клинике охраняет, я представления не имею. Может, полиция, может, ФСБ, может, какое частное предприятие.

— Ой, никто ничего не знает, — простонала девушка и махнула на Веню рукой, — иди ты отсюда, утешальщик.

Веня вздохнул и направился к выходу. Юля стала бешено нажимать на кнопки своего телефона, отчего тот разразился бурей жалобных писков на все тона. Наконец воцарилась тишина. И тут Веню как кипятком ошпарили…

— Жорик, ты? — спросила Юля в телефонную трубку. — Ты где, не за рулем?

Веня прикусил губу и замер в дверях. Вот этого никто не учел. Или все забыли, что Юля могла позвонить водителю своего отца в Москву. Вообще-то, наверное, учли бы, но никто Давыдову говорить о пропаже Глеба не стал. Пока не стал. А значит…

— Слышь, Жорик, а в какую клинику Глеба положили? Ты его, случайно, не встречал с самолета? Он вчера должен был прилететь, а папа там в Москве договорился для него с какой-то хорошей клини… что? То есть? Как не приле… Это точно? Ты точно знаешь?

Веня стоял в дверях и не мог пошевелиться. Он видел, как Юля медленно поворачивается к нему, как ее губы сжимаются в тоненькую полосочку, что обычно говорит о приближающейся буре.

«Надо что-то сразу придумать, — лихорадочно соображал Веня. — Что-то убедительное. Только не пугать ее, или она станет совсем неуправляемой. Ведь ничего страшного пока не случилось, и я не особенно навру, если скажу, что Глеб в полной безопасности. Он и правда в полной безопасности, если с ним рядом Дима Иванов. Если… Проклятое слово, которое дает диапазон понятий от полной уверенности до полной безысходности».

— Где Глеб? — прошипела, нет, почти просвистела сквозь стиснутые зубы девушка. — Вы что… от меня скрываете…

— Юлька, ты чего? — Веня подошел к ней и вытаращил глаза с такой старательностью, что испугался, что они вывалятся. — Да кто тебя обманывает? Это просто элементарная предосторожность. Мы на ней сами настаивали, хотя Борис Михайлович говорил, что своим людям привык верить. Жорка ваш в самом деле ничего не знает. Ну, понимаешь, это наш принцип работы, порядок у нас такой. Если мы хотим гарантировать полную безопасность, то должны принимать все меры, абсолютно все, даже…

— Параноики! — закричала Юля и на ее глазах навернулись здоровенные, с кулак, слезы обиды. — Вы параноики и идиоты! Вы весь дом… Вы все вокруг…

И тут она расплакалась. Железная Юлька Давыдова, надежда и опора, будущее семейного бизнеса клана Давыдовых, «Золотая Принцесса Забайкалья» стояла и ревела в голос перед Веней, размазывая слезы кулачками по щекам. Сейчас это была просто обиженная и всеми брошенная сопливая девчонка. И Вене стало ее так жалко!

— Юль, ну ты чего… Ну перестань, а… — Веня навис над девушкой с высоты своего роста, нежно взял за плечики своими крупными ладонями и ощутил, какая она в самом деле беззащитная и хрупкая. — Юль, ну это жизнь, тут так бывает, понимаешь. Ты же не просто девчонка из университета, а дочь известного золотопромышленника Давыдова, дочь депутата Государственной думы.

— А я не хочу быть дочерью известного… — хлюп-хлюп… — и государственного… — хлюп-хлюп… — Я хочу как обычный человек. И чтобы у меня все было как у людей. А вы… А ты…

Веня не удержался и от умиления обнял девушку за плечи. Еще миг, и она прижимается к его широченной тренированной груди и мочит ее ручьями слез, колотя иногда своими кулачками. Веня что-то говорил успокаивающее про счастливое будущее. Про то время, когда он, постаревший и мужественный ветеран спецслужб, появится в доме четы миллиардеров и его напоят чаем, и они будут вспоминать со смехом эти времена и эти шуточные неприятности. Юля всхлипывала с судорожными вздохами всем телом и терла глаза. Слезы постепенно кончались.

Они сидели в кабинете отца и пили коньяк из его бара. По пути они стянули вазу с фруктами и коробку с конфетами, сидели теперь в полной темноте и пили.

— Дрянной коньяк, — заплетающимся языком бормотала Юля. — Я, правда, в нем ничего не понимаю.

— Я понимаю, — уверенно поддерживал разговор Веня. — Коньяк дрянной, а ты что любишь?

— Не что, а кого? — наставительно сказала Юля. — Я Глеба люблю, а ты плохой… хотя и симпатичный.

— Я про алкоголь, — напомнил Веня, пытаясь уйти от щекотливой темы, — ты что пить любишь больше: вино или шампанское?

— Мартини, желательно Бьянко. И жизнь у меня такая же… на букву «б».

— Ну-у, Юль, это ты перегибаешь. У тебя замечательная жизнь, у тебя замечательное будущее. Ты обеспечена, понимаешь. Не деньгами, а интересной работой. И никто тебя никогда с этой работы не выгонит, потому что ты там хозяйка. Вот в чем прелесть. Другие вот заканчивают вузы и думают, куда им устроиться, как пройти собеседование, как удержаться в коллективе. А у тебя иная проблема, у тебя коллектив должен думать, как удержаться при тебе. Смешно сказал?

— Не смешно, — пригорюнилась девушка. — Ты ничего в жизни не понимаешь. Ты милый, хороший, но глупый! Ты думаешь, что женщине это нужно? Женщина рождена для другой жизни, чтобы ее любили, а не боялись, чтобы вызывать восхищение, а не трудовое рвение. Ты вот, глядя на меня, что испытываешь?

— Я? — замялся Веня, чувствуя, что мысли в его голове как-то сами по себе расползаются. Удерживать их вместе удавалось уже с трудом. — Я не знаю, — признался он.

— Как? — возмутилась Юля. — Ты смотришь на меня и не знаешь, что я у тебя вызываю? А кто мне недавно говорил… нет, убежда-ал! Что я красивая, милая, добрая и еще какая-то, ну, в общем, хорошая.

— Я! — храбро признался Веня, ощутив вдруг, что лицо Юли оказалось очень близко от него. — Я всегда это говорил и могу повторить снова.

— Слова, вы все только произносите слова, а они ведь ничего не доказывают.

— Как не доказывают? А Глеб? Он ведь говорит, что любит тебя! И ты не веришь его словам? Думаешь, он врет?

— Нет, Глеб любит меня, это понятно, — Юля свела бровки к переносице и попыталась что-то сообразить или сформулировать. — Дело не в нем, а во мне. А я как к нему отношусь? А фиг меня знает. С одной стороны, он мне нравится, но и ты вот сидишь и мне нравишься, но я ведь за тебя замуж не пойду. А почему? Не помню, но и неважно. А Глеб, он просто лучше других, ему неважно, кто я. То ли принцесса на золотых бобах, то ли девчонка из университета. Таких больше нет, кому все равно, кто я. Тебе вот все равно?

— Конечно! — заверил Веня, схватив от избытка чувств руку девушки и прижав ее к своей груди. От этого Юля качнулась и ткнулась лицом ему в плечо.

— Какое у тебя тело, — прошептала она и погладила плечо. — Я все время гляжу на тебя и думаю, а как бы здорово тебя погладить, потрогать мышцы. Это ничего, что я тебя трогаю, глажу?

— Конечно, мне даже приятно. Хочешь, я тебя тоже поглажу?

Веня поднял руку и погладил Юлю по щеке. Девушка блаженно прикрыла глаза и прижалась щекой к его горячей ладони.

— Как классно… какие у тебя руки. Погладь еще.

Веня гладил, чувствуя, что рука его начинает слегка подрагивать. Слишком близко было ее лицо, нежная кожа ее шеи, плеча. Футболка чуть сползла, обнажив бретельку бюстгальтера. Вене невыносимо захотелось сдвинуть ее в сторону. Он и не заметил, как его вторая рука коснулась второго плеча девушки, как под его пальцами трепещет девичье тело. И пальцы трогают уже не за плечи, а где-то немножко ниже, а горячее дыхание Юли тоже сместилось в область его шеи…

А потом он ощутил прикосновение ее губ к своей шее, и его руки сами спустились ниже, прижимая девушку к себе все плотнее и плотнее. Он зарылся лицом в ее волосы, нашел губами розовое нежное ушко, атласную шею с пульсирующей жилкой, плечо. Его руки уже шарили по ее талии, ее руки уже обвили его шею, вот под губами ее щека, подбородок… губы. Какие они мягкие, податливые, трепещущие. Как они отзываются на его поцелуи. И его руки уже смелее шарят по ее груди, забираются под футболку. И с грохотом валится на пол пустая бутылка, и долго, очень долго катится по полу, издавая оглушающие звуки.

Юля подняла на него мутные глаза, медленно убрала с плеч руки. Веня еле сдержал шумный выдох и медленно отстранился. Дурак! Вот пьяный дурак! Чуть было не… Черт ее знает, до чего бы все дошло, но смотреть потом в глаза Юле, Глебу, самому Давыдову было бы очень не просто. Может, ты в женихи намылился, физик недоделанный? 

Глава 11

Моргунов посмотрел на часы. Пересменка. Очень удачно он исчез в горизонтальной проходке, когда бригада рабочих разделилась. Одни будут думать, что он ушел с теми, а те, что с этими. Сейчас отработавшая смена поднимется на поверхность, а вниз спускается уже новая смена. Много людей возле подъемника, и про него никто уже не вспомнит.

Он шел, подсвечивая себе захваченным специально светодиодным фонариком. Этого хватит надолго. Главное — не заблудиться. Николай запоминал схему почти сутки. Сейчас он мог бы сесть и быстро нарисовать ее хоть от главного штрека, хоть от любой вентиляционной шахты. Главное, найти… Вот!

Моргунов выключил свет и уселся у стены. Теперь долго сидеть в удобной позе и слушать. Если за ним кто-то шел, то он замрет сейчас в неудобной позе и тоже будет стоять и напряженно слушать.

«А еще он будет лихорадочно гадать, куда я делся. И не позже, чем через пятнадцать минут, он издаст первый шорох. Не сможет он долго стоять на месте без звуков. А потом запаникует и отправится выяснять, куда я исчез и в какой проход ушел. Или они тоже знают эти места, как и я теперь?»

Полагать, что за ним кто-то пойдет, основания у Моргунова были. Он заметил уже, что дня два является объектом внимания. Никак не удавалось увидеть хотя бы лицо одного наблюдателя. Но те вовремя отворачивались, а рабочая одежда тут у всех одинаковая.

Теперь можно не спешить, теперь он у цели. Ясно, что горизонтальный штрек должен выходить на склон горы. Нынешние разработки опустились на двести метров под землю, а тот горизонт, о котором говорил рабочий и который якобы заморозили до лучших времен, лежит намного выше.

Моргунов стал снова вспоминать топографическую карту. Распадок врезается между двумя кряжами на глубину метров двадцати-тридцати. Нет, нужно вспомнить относительные величины. Вершина левая — отметка 452,9, вершина права — 331,2. Самые нижние изолинии на днище распадка 280,1. Да, разница в пятьдесят метров. Да еще транспортный штрек идет под углом вверх. Его длина около километра, если угол наклона. Он попытался в уме произвести вычисления и пришел к выводу, что выход штрека на поверхность будет как раз в днище распадка. Даже чуть повыше, чтобы не заливало атмосферными осадками. И хрен его найдешь снаружи, только изнутри. Это ведь готовая часть. Можно заводить людей, затаскивать по рельсам оборудование и начинать разработку. Хитро придумали: все подготовить и заморозить. Потом Давыдова побоку, банкротить его предприятие, выкупить за гроши, и начать производительные работы, и гнать хорошее золото наверх.

Моргунов прислушался в последний раз. Нет, это вода где-то капает. Он поднялся и посветил фонариком. Вот отметка какая-то, а вот и доски. Отрывать? Шуму будет… А вот эта держится совсем плохо. Подцепив за конец доски, он поднатужился, потянул… Доска пошла со скрипом, но пошла. Пошла. Уф! Вывернул. «Никто так не может, — с довольной улыбкой подумал Моргунов. — И Гешка не может, и Венька слабак. А про Диманоида и Саньку даже говорить нечего. А я могу!»

В образовавшуюся дыру он едва протиснул свое огромное мощное тело, пробрался на четвереньках среди осыпавшейся кладки из валунов и очутился, как ему показалось, в обширном пустом пространстве. Включив фонарик, Моргунов повел по сторонам и вверх. Здесь пещера расширялась и уходила чуть вниз и в сторону, а длинный коридор тянулся прямо от него и терялся в темноте. Кажется, справа налево это промоина от естественного водного потока, а сам штрек идет прямо. И он решительно двинулся в этом направлении. Через два десятка метров под ногами обнаружились шпалы и рельсы узкоколейки для вагонеток. Нашел!

Моргунов повел фонариком и увидел, что штрек здесь оборудован как и положено. Подпорные столбы, горизонтальные поперечины — все на месте. И вереница опорных столбов уходила вперед в темноту. Острые края скальной породы выпирали по бокам, нависали между балками с потолка, где-то гулко капала вода, отдаваясь эхом, дважды что-то с гулом обрушилось где-то глубоко в недрах.

Он прошел примерно с полчаса, когда очередной раз обернулся и увидел еле заметно мелькнувший свет. Вот этого он и ждал. Моргунов знал, что в темноте сложнее догонять, чем убегать. Свет фонаря преследователя выдаст его быстрее. И выдал! Значит, засекли, но почему так долго медлили? Чтобы звуков не услышали рабочие? Какие, к чертям, звуки, когда между нами сотня метров породы вглубь и сотни метров штрека. Моргунов вытащил «стечкин» и встал так, чтобы его прикрывала вертикальная стойка.

Ждать пришлось минут двадцать. В тишине сначала послышались шаги и хруст породы, потом изредка стал мелькать свет. Фонарик включали редко, не чаще пары секунд за одну минуту.

— Он далеко ушел, — проговорил в темноте чей-то голос, не оставляя сомнений насчет преследования.

— Осторожнее, может, он нас заметил и притаился.

— Че мы боимся?! — возмутился первый голос. — Инженеришка какой-нибудь горный, а мы на бровях идем.

— Заткнулись оба, — приказал третий голос. — Идите сюда.

Моргунов не слышал, о чем они там совещались, но то, что эти трое теперь будут идти осторожнее, он догадался. Теперь ему самому предстояло сделать выбор. Уходить вперед он не мог, оставаться сзади и догонять этих тоже опасно. Тем более что они его отрежут от выхода. Оставалось решить все сейчас и здесь.

— Мужики, кого ищите? — громко крикнул Моргунов в пространство.

И сразу кто-то шарахнулся в сторону, кто-то ударился головой о выступ и зашипел от боли, а кто-то, наверное, упал на камни. Один прочистил горло, как перед вступительной речью, и заговорил.

— Эй, ты где? Ты чего прячешься? Мы за тобой ради интереса пошли, а ты вон куда нас вывел. Это что за проходка такая интересная. И рельсы. Мы такой не помним.

Моргунов повел пистолетом в темноте и прикинул, что на слух он бы сейчас этого товарища срезал. Может, не одиночным, он короткой очередью веером срезал бы.

— Хотите жить, включите свет и топайте назад полчаса. Поняли?

— Ты нас бросить тут хочешь? Не по-нашему это, мужик, а как мы дорогу не найдем? Дома жены, дети.