Три женских страха Крамер Марина
– Я… я боюсь, Саша. Боюсь. Зачем он тебя позвал?
– Поговорить. Что тут страшного?
– Ты его не знаешь! Возьмет и застрелит тебя! – в отчаянии воскликнула я и уткнулась лицом в его кожаную куртку.
– Глупости. Ты говоришь глупости, Аля, – обнимая меня, спокойно сказал он. – Сама посуди – к чему звать меня в дом, да еще через тебя, чтобы убить? Это нелепо. Существует много других способов сделать это.
– Я очень боюсь за тебя…
– Моя малышка, – улыбнулся Акела, поднимая мою голову за подбородок. – Не волнуйся, все будет хорошо. Поехали.
В дом мы входили, держась за руки. Я чувствовала себя приговоренной к виселице. Вот я поднимаюсь на эшафот, сопровождаемая барабанной дробью. Еще несколько мгновений – и я задергаюсь в петле, и ничего уже не будет – ни неба, ни солнца, ни любимого человека.
Не знаю, что чувствовал Акела – по-моему, ничего. Его лицо напоминало мраморное изваяние, маску – ни единой эмоции. Спокоен, собран, сосредоточен. Такое самообладание было мне непонятно. Неужели действительно не боится?
Папа уже сидел во главе стола, накрытого белой крахмальной скатертью.
Галя стояла в ожидании распоряжений за его правым плечом. Что удивило меня, так это присутствие за столом Бесо, дяди Мони и моих братьев – как я не заметила машин во дворе? Вот это переволновалась.
Папа молча указал пальцем Акеле место, я пошла было на свое привычное, но он вдруг сказал:
– Сядь рядом с ним, – и я заметила, что на втором торце стола стоят два прибора. Два рядом, как на свадьбе.
У меня глухо заколотилось сердце, я села и тихонько опустила руку на колено Акелы. Тот сжал ее своей ручищей – мол, не бойся, я же рядом, все хорошо.
Галя начала подавать закуски. Мне ничего не лезло в горло, а молчание за столом, разбавляемое только стуком вилок, угнетало. Точно как перед казнью…
Наконец папа взял бокал с шампанским, которое не пил в принципе, встал и объявил:
– Ну что, думаю, пора объявить причину, по которой я вас тут так экстренно собрал. Моя дочь выходит замуж. Думаю, представлять жениха необходимости нет. Предлагаю выпить за это.
Все, включая нас с Акелой, замерли и не знали, что делать. Дядя Моня начал протирать салфеткой очки, Бесо – заслезившиеся глаза. Семен повернулся и подмигнул мне, а Слава выглядел отрешенным, как, впрочем, и всегда.
– Майзл тов… – пробормотал дядя Моня. – Майзл тов, счастливчик. Такую девочку отхватил… Старый Моня шафером на свадьбе будет, старый Моня ее на руках носил, крошечку…
– Вай, молодец, Фима! – вторил ему и Бесо, уже переставший сентиментально хлюпать носом. – Акела хорошим зятем будет, не пожалеешь.
– Ладно, хватит сопли размазывать! Берите фужеры, выпьем за помолвку, – папа вышел из-за стола и подошел к нам.
Мы с Акелой поднялись, я дрожащей рукой держала фужер и боялась, что расплескаю шампанское на скатерть. Папа долго смотрел в лицо Акелы, потом хлопнул его по плечу и сказал:
– Твоя взяла. Отдаю тебе Сашку. Но смотри, – если что не так – не обессудь.
– Нет нужды. Я никогда ее не обижу, – ответил Акела, и отец улыбнулся:
– Ну, поцелуй уже невесту, что ли. А то не помолвка – поминки какие-то.
Акела нагнулся и легко поцеловал меня в губы. Я, кажется, покраснела, потому что щекам вдруг стало жарко. Папа обнял меня и шепнул на ухо:
– Будь счастлива, Кнопка.
– Спасибо, папа, – я давила подступившие слезы благодарности отцу за понимание. Но что, что заставило его передумать – его, такого ярого противника нашей свадьбы?
Этот вопрос прояснился спустя время – все уже наелись и выпили, и расслабившийся папа рассказал о встрече с бывшим хозяином Акелы и о том, что тот отозвался о моем женихе в исключительно превосходной степени как о человеке достойном и умеющем держать слово и выполнять обещания. Папа сделал выводы. Кроме того, зная меня, он понимал, что рано или поздно я уйду – и он бессилен помешать мне. Так лучше согласиться на брак с Акелой, которого он знал и о котором получил такие отзывы, чем я вдруг приведу ему в дом какого-нибудь «шлемазла», как сказал бы дядя Моня, а что – с меня станется.
Свадьбу назначили на январь. Я продолжала жить в родительском доме, куда вернулся и мой жених. Отношения с отцом у них оставались натянутыми, да это и понятно – любой родитель считает, что ребенок должен принадлежать только ему, а мужчине вообще тяжело пережить тот факт, что дочка стала взрослой. Его малышка, которую он водил за руку в зоопарк, которой дарил кукол, вдруг приводит в дом чужого мужчину и говорит – папа, познакомься, это Саша, я выхожу за него замуж. Ну, в нашем случае Сашу в дом привел сам отец, конечно, но сути это не меняло – Акела забрал меня у отца.
Папа держался в рамках, но разговаривал сухо и только по делу. Они обсуждали предстоящую свадьбу, оставив мне право самой заниматься поиском платья. Этим я занялась с восторгом, благо уже появилась возможность выписать что-то по каталогу из-за границы. В результате «из городу Парижу» пришла изумительной красоты белая норковая накидка, потому что выходить замуж я решила в том самом винтажном кружевном платье, что купил мне как-то Саша. Накидка же нужна была, чтобы не замерзнуть – все-таки зима. Папа, правда, сначала воспротивился – мол, как можно выходить замуж в том, что кто-то носил до меня.
– Не боишься какие-нибудь неприятности натянуть вместе с платьем? – спросил он, оглядывая мою фигуру в кремовом кружеве.
– Ты давно такой суеверный? – спросила я, забираясь к нему на колени, как делала в детстве. – Ты просто посмотри, какое оно красивое! Разве я найду что-то более подходящее?
Папа обнял меня за талию и рассмеялся:
– Ты знаешь, никак не могу привыкнуть, что ты взрослая. Раньше кукол тебе дарил, а теперь… – он поставил меня на пол и поднялся из кресла. – Погоди-ка.
Я замерла, заинтригованная его словами. Папа же подошел к сейфу и открыл, достал коробку, обтянутую красным бархатом, и протянул мне. Я открыла и ахнула – на белом атласе внутри лежало ожерелье из натурального жемчуга, браслет и серьги. Комплект подходил к платью идеально…
– Папа! – взвизгнула я и повисла у него на шее.
– Понравилось?
– Очень! Ты даже не представляешь!
– Ну и носи с удовольствием. Я бриллианты хотел, да Моня отсоветовал, сказал – молодая ты еще, не по возрасту тебе такие булыжники. Ничего, пусть муж потом дарит. Когда первенца родишь.
Папа как-то вдруг стал похож на растерянного старика, устыдился своей минутной слабости и быстро вышел из кабинета. Я же примерила подарок и побежала смотреться в зеркало.
Свадьба удалась. Ну, зная моего папу, я не сомневалась, что он развернется на широкую ногу – с шикарной кухней, лучшим рестораном, приглашенными артистами и салютом. Одногруппницы, которых я пригласила, были шокированы размахом и масштабом. Мне же не было дела до всей этой суеты и шумихи – я видела только Акелу в черном костюме и с улыбкой, так красившей его изуродованное лицо. В самый разгар веселья мы с ним сбежали и целовались на черной лестнице ресторана, позабыв обо всем и обо всех. Он обнимал меня, поднимал на руки, прижимал к груди и качал, как ребенка. Такие эмоции от обычно каменного Акелы были в новинку, и я наслаждалась ими, как хорошим шампанским, потому что пьянили они ровно так же.
– Тебе будет хорошо со мной, – говорил он, и я верила – как мне могло быть плохо с ним? Плохо – когда его нет.
Мы вернулись в зал – там вовсю шло веселье, и пьяненький дядя Моня уже отплясывал «семь-сорок» с кем-то из моих девчонок, а Бесо оправдывался в чем-то перед своей необъятной Медеей. Наверное, опять на глазах у нее сунул кому-то визитку со своим мобильным. Увидев нас, Бесо с облегчением открутился от супруги и кинулся приглашать меня на танец. Музыканты заиграли что-то медленное, и Бесо аккуратно повел меня в танце. Я же видела только лицо мужа, следившего за нами с улыбкой.
– Любишь его? – хмыкнул Бесо, перехватив мой взгляд, и я кивнула. – Это правильно, Сашенька. Мужа надо любить и почитать. Он тебе за это звездочку с неба достанет.
– Ты, видимо, своей Медее уже все достал, до чего смог допрыгнуть, – улыбнулась я, – раз теперь налево и направо глазами шныришь.
– Вай, Сашка, ну не девка – чистый уксус! Я уже в том возрасте, когда хочется новых впечатлений, – он подмигнул мне и отвел обратно к Акеле. Тот собственнически обнял меня и нагнулся, чтобы поцеловать.
Папа много пил, но почти не пьянел и все поглядывал в нашу сторону. К нему то и дело кто-то подходил, что-то говорил на ухо, и он кивал, однако я видела – его ничего не занимает, кроме меня. Он смотрел такими глазами, словно своим замужеством я его предала. Как ни старался он сделать вид, что рад и все такое, но это ему не удавалось. Но неужели папа надеялся, что я проживу всю жизнь с ним и никогда не выйду замуж? Эгоист…
В самом конце, когда уже начали разъезжаться гости, он вдруг подошел к нам и сказал странную фразу, долгое время потом не дававшую мне покоя:
– Эх, Сашка… Ну, что ж, так тому и быть, видно. Ты мне лучше родной, как сердца кусок, – и вышел из зала твердой походкой, как будто перед этим не выпил дозу, достаточную человеку, чтобы упасть замертво.
После сдачи зимней сессии мы поехали на море в Таиланд и две недели блаженно валялись на песке, ночами напролет занимались любовью на открытой террасе номера для новобрачных.
– Знаешь, Алька, я не хочу, чтобы твой отец считал, будто я от него завишу, – сказал мне однажды Акела.
Мы лежали на кровати, и с открытого балкона в комнату задувал морской ветер, надувая занавеску.
– В смысле?
– В прямом. Мы не будем жить с ним. Вернемся – куплю дом.
– Дом?
– Дом, Аля. Наш собственный – и без единой отцовской копейки. Я не в примаки к Фиме шел, у меня своих денег достаточно.
Я согласно кивнула. Зависеть от отца я тоже никак не хотела – это осточертело мне за восемнадцать лет. И то, что Акела так категорично заявил о независимости, мне ужасно понравилось.
Зато не понравилось отцу, и они снова повздорили – с криком, проклятьями и прочими атрибутами. Папа считал, что имеет полное право давать мне деньги – потому что я его дочь, девочка, и это подразумевает отцовскую помощь. Это братья должны пробиваться сами, хотя он и отделил им «стартовый капитал». А мне он собирался помогать остаток жизни. У Акелы же имелись возражения. Он считал, что муж обязан содержать жену, не прибегая к помощи ее родителей. В общем, каждый стоял на своем, потому и повздорили. Однако Акела все равно поступил по-своему, и к весне мы переехали в собственный дом в соседнем с отцовским поселке.
Единственное, с чем так и не согласился отец, так это просьба Акелы убрать от меня охрану.
– Ты живи как хочешь, а она будет так, как я привык! Мне спокойнее! – категорически объявил папа. – Ты мужик, разберешься, если что, а она девочка. К тому же девочка с любовью ко всяким сложностям. Авантюристка, короче, – он любовно потрепал меня по волосам. – В общем, не пыли, охрана останется.
Акела пытался возражать, но бесполезно – машина с двумя парнями постоянно была неподалеку от меня, и только в выходные, когда я проводила время с мужем, они имели возможность отдохнуть и не мотаться за мной.
Двухтысячные
В очередной раз я решилась нарушить данное мужу обещание. Но отказать брату не могла. Семен позвонил и попросил срочно приехать, и я, взяв мотоцикл, понеслась в город.
Брат ждал меня дома, был какой-то взбудораженный и помятый, как после бессонной ночи. Я уселась на диван в гостиной и приказала:
– Рассказывай.
– Выпить хочешь? – вдруг спросил он, удивив меня, – знал ведь, что я на мотоцикле и за рулем пить не стану.
– Не хочу. И тебе не советую. Ты поговорить звал? Говори.
Семен медлил, мотался из угла в угол, то и дело закуривал, бросал сигарету в пепельницу, хватал новую. Мне это мелькание надоело очень быстро – я, в конце концов, рискую с мужем поссориться из-за нарушения запрета, а он тут нервную барышню разыгрывает!
– Так, короче. – Я встала и застегнула куртку, которую так и не сняла. – Если ты думаешь, что мне в удовольствие прогуляться за чертовы километры в город, чтобы лицезреть твою истерику, так ты ошибся, братец. Мне твои спектакли надоели – во как! – я провела ребром ладони по горлу и пошла к двери.
Семен рванулся мне наперерез, схватил за плечи и заговорил сбивчиво:
– Сашка, не уходи, не бросай меня! Ты мне нужна сейчас, как никто!
– Да что случилось-то?! – отцепляя его руки от куртки, взорвалась я.
– Мне сегодня нужно ехать на встречу с этими… – проговорил Семен, безвольно садясь на корточки и опуская голову.
– И ты решил, что я – самое лучшее прикрытие? Ты идиот?! Срочно звони отцу! Слышишь, бери телефон и звони – пока я этого не сделала! – заорала я, испытывая желание врезать непутевому братцу ботинком в живот.
– Я не могу ему звонить! Мне придется рассказать, что именно связывает меня и Эдика, – ты понимаешь, что будет?! Он откажется помогать! Откажется, Сашка!
Резон был… Трудно представить, чтобы наш папа смог понять и принять подобное. При этом раскладе выходило, что у Семена вся надежда только на меня. А что, я хотя бы стрелять умею и крови не боюсь, если что. Да, братец мой, конечно, тот еще артист – кому еще пришла бы в голову мысль спрятаться за женскую спину? А применительно к нам это вообще звучит забавно – во мне едва есть метр пятьдесят пять, а в нем – почти два! Проблема, что решительности у нас ровно наоборот. Но что делать…
– Когда встреча?
– Через два часа на водохранилище, у старой лодочной станции. – Семен безвольно опустил руки и с надеждой смотрел на меня, ожидая каких-то слов и действий.
– Как романтично! Прямо в лучших традициях боевика! – Из меня просто фонтанами извергался сарказм, приправленный злостью. Ну почему он такой?! Как так вышло, что у папы – у моего властного и сильного папы – родились такие тряпки вместо сыновей?! – Что ты сидишь? Собирайся! Хорошо еще, что у меня какое-то шестое чувство в отношении тебя – как знала, пистолет прихватила!
Семен поднялся и пошел в спальню. Я выкурила пару сигарет и немного успокоилась. Ладно, хорошо. Поедем и поговорим – не начнут же они сразу стрелять, сейчас уже не то время. Нынче выгоднее должника в живых оставить и тянуть с него по чуть-чуть, чем уложить в землю и остаться без всего.
Я позвонила своим охранникам и попросила сопровождать «Туарег» брата и подстраховать нас в случае чего. Однако не забыла предупредить, что вводить в курс дел моего мужа не стоит.
Мы поехали на водохранилище. Конец ноября, холодно, дорога вся в заносах – такое ощущение, что сюда не добирались снегоуборочные машины. Хорошо, что я догадалась поехать в теплой кожанке на подстежке из чернобурки, иначе уже примерзла бы к рулю. Я отказалась ехать на машине с Семеном – предпочла иметь свой транспорт, мало ли что.
С трассы пришлось свернуть влево и углубиться в лес. Дорога оказалась еще хуже, я устала физически – все время удерживать мотоцикл, чтобы не заносило и не выкинуло в кусты.
На заброшенной лодочной станции у старого, ветхого сарая нас уже ждали.
Серебристый джип стоял за сараем, виднелся только нос. На небольшой площадке прогуливались трое. На всех были черные маски. Однако… любят ребята камуфляж и маскарад.
Я остановила мотоцикл и с удивлением увидела, что Семен зачем-то закладывает круг, разворачивая машину капотом к выезду, к дороге. «Баран какой-то. Если начнут палить – то все, Хиросима. Он же как раз бензобак им подставил – стреляй, не хочу! Мужик, называется. Это ведь элементарно, даже думать не нужно». Раздражение мое достигло высшей точки – такое впечатление, что брат делает все, чтобы отсечь нам возможность уйти отсюда живыми. И чего сидит? Закурил, ручки трясутся. О-о-о! Хоть сама иди. Чего высиживать – ждать, пока они подойдут? Очень умное решение! Их трое, они явно вооружены, а мы вдвоем, хотя, судя по трясущимся Семкиным рукам, я вообще одна, и пистолет один у меня. Правда, есть еще четыре обоймы, но этого надолго не хватит. Как бы метко я ни стреляла, они – мужчины, и сделают все, чтобы не позволить мне пристреляться и вести огонь прицельно. Почему, ну почему папа не отдал в стрелковый клуб Семена вместе со мной?! Чтобы теперь я отдувалась за него тут?! Да, не было у парня ни способностей, ни желания, но навыки-то есть, мог бы в принципе на всякий случай хоть дамский пистолетик в бардачок кинуть…
Пока я размышляла над несправедливостью папиных решений, Семен докурил и созрел, чтобы покинуть убежище.
– Ну, иди, – хмыкнула я, пихая вылезшего из «Туарега» брата локтем. – Поглядим, чего скажут. Я, уж прости, тут посижу.
Семен обреченно ссутулил плечи и побрел навстречу людям в масках. Я же осталась у мотоцикла, держа руки в карманах куртки и для уверенности сжимая пистолет, снятый с предохранителя. Мне очень хотелось послушать, о чем разговор, но с такого расстояния это было невозможно. Семен отчаянно жестикулировал, что-то говорил, бил себя в грудь – в общем, все в традициях жанра. Те трое спокойно слушали, стоя в совершенно одинаковых позах – руки в карманах, ноги чуть расставлены. Зомби какие-то. Внезапно один из них отделился от всех и пошел к джипу. Через пару минут я увидела, как он волоком, словно мешок тряпья, тащит за воротник куртки связанного Эдика. Та-ак… ну хоть жив, и то ладно.
Семен дернулся в сторону любовника, но в ту же секунду один из мужчин упер ему в лоб дуло пистолета, а второй пошел ко мне. Ох ты, черт… неожиданно…
Я лихорадочно соображала, что делать, как вдруг раздался выстрел. Мужчина остановился и обернулся назад. Этого хватило мне, чтобы вырвать из кармана пистолет и выстрелить. Он рухнул и не шевелился. Я закатилась под Семкин джип не хуже героя какого-нибудь боевика – уж очень хотелось жить. Как раз в этот момент на поляну влетела «девятка» моей охраны – ой, спасибо, пацаны, так вовремя! Что ж так долго-то, неужели заблудились?! Однако они едва успели выскочить из машины, как тут же полегли, скошенные автоматными очередями. Черт возьми – ну за что мне это?! Мало проблем – так теперь еще и убитые охранники! По Семиной машине открыли пальбу, я прижималась к колесу и боялась поднять голову. Что случилось с Семеном, мне тоже не было видно, и я вылезла из-под машины с другой стороны. Сидя за передним колесом, я видела, как двое в масках, встав на колени, палят по джипу, еле успевая менять обоймы – нормальный, однако, боекомплект привезли, на роту хватит. Семен лежал неподвижно, и я не могла понять, жив он или нет. Эдик тоже не шевелился.
– Обходи справа! – каркнул вдруг голос с чуть уловимым акцентом, и я напряглась – он показался мне знакомым. Нет, справа не надо, тут я. Резко выглянув из-за колеса, я выстрелила и попала в ногу бегущему ко мне мужчине. Он упал и, подвывая, покатился по земле. Второй выругался, и я услышала, как пули стали попадать в кузов джипа. Если он выстрелит в бензобак – мне крышка… Я поползла к кустам, расположенным чуть правее того места, где мы припарковали машину, и вовремя – буквально через минуту машина взорвалась, я едва успела на четвереньках забежать за сосну, и даже там меня догнала взрывная волна, подкинула вверх и отшвырнула в глубь кустарника. К счастью, я не потеряла сознания, не выронила пистолет, только сильно ударилась боком о какую-то корягу. Охнув от боли, быстро отползла за ближайшее дерево.
Сквозь кусты кто-то продирался – явно решил проверить, что со мной. Иди сюда, родной, сейчас познакомимся… Вытянувшись, я легла и притворилась мертвой. Но пистолет крепко сжимала в руке, отведенной за дерево. Едва только рядом раздались шаги, как я подняла руку и выстрелила. Вскрик мужчины показал мне, что я попала. Вскочив на ноги, я быстро выпустила еще три пули в незнакомца, лежавшего рядом со мной, и, пнув ботинком в голову, убедилась, что попала. В тот момент мне не пришло в голову посмотреть, что скрывает черная трикотажная маска на лице, – я бросилась к брату. Семен был жив, но на груди зияло пулевое отверстие – хорошо, что не в области сердца, возможно, успею… Бросив беглый взгляд на Эдика, я поняла, что тот мертв. Я почему-то перестала испытывать к нему отвращение – в конце концов, он не виноват, что не нравился мне. Мертв. Жалко. Не более.
Склонившись над Семеном, я вытащила у него из куртки мобильный – свой я оставила в его квартире, опасаясь, что Сашка вдруг решит проверить, где я. Набрав номер, я долго слушала гудки, потом раздался недовольный голос мужа:
– Семен, я сейчас занят. Если не срочно, перезвони.
– Саша, Саша, подожди, это я! – заорала я, испугавшись, что он бросит трубку.
– Ты?! Почему не со своего телефона?
– Саша, это долго объяснять! Потом, все потом… Помоги мне, я на водохранилище, на старой лодочной станции… Семен ранен, джип взлетел, у «Харлея» пробиты оба колеса. Саша, вытащи меня отсюда!
Муж не сказал ничего, просто отключил телефон. О, черт… Он меня ухлопает, когда приедет… да ладно, это будет потом. Сейчас главное – чтобы Семен дожил. Я постаралась придать брату более удобное положение и пошла к припаркованному за сараем джипу – там должна быть аптечка. На всякий случай пистолет держала на изготовку, хотя в том, что в машине никого нет, была уверена – иначе бы уже или уехал, или проявился как-то – палили-то не шуточно.
В салоне никого не было, и я нашла под сиденьем аптечку, взяла ее и вернулась к Семену. Он хрипел и закатывал глаза, скреб пальцами землю – видимо, боль была непереносимой. В аптечке обнаружился шприц, две упаковки баралгина и больше ничего ценного. Черт, даже спирта нет, ваты! Как я должна укол сделать?! Но брат хрипел все сильнее, и тогда я нашла выход – перетянула вену ремнем из его же джинсов и без всякой антисептики ввела иглу. Будем надеяться, что ничего страшного – рана на груди куда хуже.
Семен через какое-то время перестал хрипеть, задышал ровно. Я боялась трогать его, шевелить, чтобы не сделать хуже. Надо было как-то дождаться мужа, становилось темно, и мне одной в окружении трупов и сгоревшей машины делалось как-то не по себе.
Семен снова заворочался, застонал, и я наклонилась над ним:
– Что, Семочка?
– Больно… – простонал он, уцепившись за мою руку.
– Потерпи. Скоро приедет Сашка и заберет нас отсюда.
Внезапно я заметила, что глаза Семена расширяются, сам он пробует привстать и пытается рукой показать мне что-то. В тот момент, когда я оглянулась, грохнул выстрел. В глазах потемнело, правую сторону обожгла боль, и я упала на тело брата, чувствуя, как сверху валится что-то неподъемно-тяжелое, придавливая меня, как могильной плитой.
Не знаю, сколько прошло времени, но когда я открыла глаза, вокруг было совсем темно. Подо мной тяжело и хрипло дышал Семен, а сверху что-то мешало, не давало подняться. Правая сторона головы болела, правые рука и нога не слушались – я их вообще не чувствовала. Сознание то пропадало, то возвращалось, и я то проваливалась куда-то в темноту, то снова оказывалась на холодной поляне. Сил столкнуть тяжелое нечто не было. Семен прохрипел мне в ухо:
– Саня… Саня… ты… жива?
Я не могла ответить, почему-то не ворочался язык. Мне было страшно холодно, все тело знобило и кололо иголками. Все – кроме правой стороны. Ее я вообще не чувствовала.
Внезапно мне стало легче – как будто с меня стащили то, что придавливало к земле. Послышался какой-то шум, потом взревел двигатель машины – и все стихло. Мы остались одни.
Состояние собственной беспомощности раздражало и бесило, но даже на эмоции сил не осталось. Я снова провалилась в темноту.
Следующее пробуждение оказалось шокирующим. Вокруг меня все отвратно-белое, свет слепит глаза, на груди что-то приклеено, а голову повернуть я вообще не могу. Не чувствую правую сторону. Совсем. Болят глаза, ломит голову. Где я?
Надо мной вдруг возникает лицо с черным кружком вместо левого глаза, я пугаюсь и кричу – хрипло, как старая ворона на заборе. Лицо исчезает, вместо него – молодое женское. Легкий укол в левую руку – и я снова проваливаюсь в сон.
Когда просыпаюсь, ничего не изменилось. Та же белая комната, только света стало меньше. Но боль та же…
Это состояние не покидало меня долго. Меня пытались усаживать в кровати – я валилась в правую сторону, как неваляшка, злилась, кричала на медсестер. Но больше всего мне досаждали визиты незнакомого мужчины с таким ужасным лицом, что я всякий раз орала, не в силах сдержать страх. Мужчина не обращал внимания, садился рядом и пытался взять меня за руку, но я не позволяла, вырывалась и плакала. Он рассказывал мне что-то – я не хотела слушать. Он пытался брать меня на руки – я отбивалась и кричала. Он уходил от меня, ссутулив плечи, но назавтра возвращался как ни в чем не бывало. Я не могла понять, зачем ему это нужно, кто это. И однажды решилась спросить.
– Я твой муж, Аля.
– Кто?
– Твой муж.
– Почему я этого не помню?
– Ничего, это не страшно. Врач сказал, что вспомнишь.
– Уходите, – процедила я, отворачиваясь. – И больше никогда не приходите сюда.
Он посидел еще какое-то время, потом тяжело встал и вышел из палаты. Назавтра приехал другой человек – полноватый, лысый, с горбатым носом и пронзительными черными глазами. От него пахло хорошим одеколоном и табаком, а на пальце левой руки, которой он сжимал рукоять трости, поблескивал перстень с большим камнем. Мужчина уселся на табуретку и погладил меня по забинтованной голове:
– Ну, как ты, Кнопка?
Голос… какой же знакомый голос… Внезапно в голове яркой вспышкой промелькнула сценка. Я маленькая, мне лет семь. Я болею – горло забинтовано, но почему, я не помню. Входит этот мужчина, только он моложе, без такого живота, как сейчас.
– Ну что, Кнопка, мороженого поедим?
Мне нельзя мороженого – почему, не знаю, но помню, что нельзя. Говорю об этом мужчине, и он смеется:
– Все предусмотрено, Кнопка!
Он уходит и вскоре возвращается с двумя стаканами, в которых что-то белое и воткнуты соломинки. Протягивает один стакан мне, второй оставляет себе. Я пробую, тяну через соломинку – это же мороженое, просто совсем растаявшее, но от этого не менее вкусное. А на блюдце – четыре влажные прямоугольные вафли, которыми обкладывают «Советский» пломбир. И мы едим их, пачкая руки и смеясь, и я отдаю одну из своих вафель ему – он их любит, я знаю…
Я перевожу взгляд на сидящего сейчас рядом со мной мужчину и неуверенно утверждаю-спрашиваю:
– Папа?..
– Узнала, – радуется он, и я вижу, как черные глаза влажнеют от слез. – Узнала, Пигалица… Теперь все хорошо будет, поправишься, все путем.
Он наклоняется и целует меня в щеку, и я цепляюсь здоровой левой рукой за его шею, втягиваю запах одеколона – такой родной и напоминающий о детстве.
– Папа, папа, – бормочу я, как будто пробую слово на вкус.
Я оживляюсь, начинаю расспрашивать, но он не хочет разговаривать и объяснять, почему я здесь. Он спрашивает, почему я выгнала мужа.
– Я его не знаю.
– Кнопка, муж это твой – муж, понимаешь?
– Как ты мог отдать меня за это чудовище? Ты меня не любишь больше?
– Сашка, да что ты! Что значит – «отдал»? Ты сама вышла за него, сама настояла. Ты ж его любишь как дурная! – изумленно произносит отец.
Я морщу лоб, напрягаю память – нет, ничего. Никаких воспоминаний. Совсем ничего.
– Да? Странно, не помню.
– Если бы не он – тебя бы не было уже. – Отец опирается подбородком о набалдашник трости и печально смотрит на меня. – Это он вас нашел на лодочной станции – тебя и Семена, брата твоего.
– Что мы делали там?
– Да бес вас знает! – с досадой выговаривает отец и машет рукой. – Только Акела вовремя успел – Семка не дышал уже, а ты… Ты только глаза открывала и молчала, все лицо кровью залито, а в голове – пуля.
В мозгу опять вспышка – холод, снег, окрашенный красным и истоптанный так, как будто стадо коров прошло. Лежит мужчина, на груди – огромная рана. Я делаю ему укол, он перестает хрипеть. А чуть раньше – какой-то взрыв, стрельба и люди в масках. Знакомый голос… где я его слышала, где? Не помню…
Начинает болеть голова, и я морщусь. Папа замечает и сразу нажимает какую-то кнопку на стене. Входит девушка, что-то тихо говорит, и отец кивает. Через пару минут – укол, и я снова засыпаю.
Снится странный сон. По кустам мечется человек в маске, в руках у него пистолет. Человек кричит кому-то:
– Обойди справа! Справа! – с чуть заметным акцентом.
И когда-то давно – тот же голос, только тонкий еще, мальчишеский:
– Сашка! Сашка, так нечестно! Так не по правилам! – потому что я обманом завладела его велосипедом и теперь ношусь по двору, а он, хозяин, не может меня догнать.
Не могу вспомнить внешность – ни тогда, ни сейчас. Но точно знаю, что этот человек мне знаком. Точно знаю. Надо вспомнить. Надо. От этого что-то зависит. Что – не помню… Что-то очень важное.
Просыпаюсь, плачу от беспомощности и тяжелых воспоминаний. Внезапно к горлу подкатывает ком тошноты – такое бывает, когда я боюсь, я это помню. Чего мне сейчас бояться? Не знаю. Я в больнице – тут никакой опасности. Тошнит все сильнее. Я скатываюсь с кровати на пол и инстинктивно лезу под нее. Это трудно – с одной рукой и ногой. Кровать функциональная, много всяких решеток и рам. Я подтягиваюсь на левой руке, помогаю ногой и заталкиваю, затаскиваю себя на эти решетки и замираю. Мне кажется, что стук моего сердца слышен даже на этаже.
Шаги… негромкие шаги, открывшаяся дверь палаты, мужские ботинки и осторожная, крадущаяся походка. Замерли посреди палаты. Тишина. Я боюсь дышать, чтобы себя не выдать. Вот они уже совсем рядом, у кровати. Хозяин их тяжело дышит. Видимо, трогает кровать – она скрипит конструкциями. Ботинки разворачиваются и обходят всю палату. Не шевелюсь, не дышу – вдруг нагнется и увидит? Нет, пошел к двери. Говорит кому-то:
– Нет ее, перевели, наверное. Да куда – она ж не ходит. Точно говорю, перевели. Поищем.
Дверь хлопает, и я теряю сознание.
Утром в больнице переполох – кто-то видел неизвестного мужчину в форме больничной охраны, который интересовался мной. Я – Александра Гельман, это я помню хорошо, поэтому свою фамилию в разговорах различаю. Меня утром нашли медсестры под кроватью, неведомо как сумевшую забраться на решетки и там потерявшую сознание. Я не могу ничего им объяснить, не понимаю сама, как получилось, что я забралась под эту кровать. У меня ощущение, что это спасло меня от чего-то ужасного. Я боюсь оставаться одна и прошу медсестру посидеть со мной. Она соглашается и сидит рядом, читает вслух какой-то журнал. Я почти не слушаю, но мне намного легче – я хотя бы не боюсь.
К обеду приезжает папа, лицо его озабочено, брови нахмурены.
– Я забираю тебя домой.
– Домой?
– Да, к себе домой. Тут небезопасно. Сейчас врач рекомендации напишет, расписку я дал уже. Оденут тебя девки – и поедем.
Я совершенно с ним согласна – второй эвакуации под кровать я не вынесу. Через три часа мы уже дома. Я лежу в просторной светлой комнате, и рядом со мной на кровати – старый потрепанный медведь. Мой медведь, подаренный папой на день рождения.
Через три дня папа пришел ко мне в комнату рано утром, я только проснулась и ждала, когда кругленькая, с мягкими теплыми руками Галя придет и поможет мне умыться. Но вместо Гали вошел отец, сел на кровать, привычно поцеловал в щеку:
– Привет, Кнопка. Как ты сегодня? Выглядишь неплохо, только бледненькая какая-то.
– Мне хорошо, – я попыталась улыбнуться. – Только на улицу хочется.
– Ну, это мы мигом! – обрадовался отец. – Сейчас позавтракаем с тобой, и я ребятам скажу, чтобы вынесли кресло во двор. Посидишь, подышишь, Галя тебя оденет тепло – на улице-то мороз, к Новому году прихватило что-то. Хочешь, Сашка, елку?
Я кивнула:
– Хочу.
– Ну и прекрасно. На той недельке привезу, нарядим – и будет елка тебе. Слушай, Сашка… – вдруг став серьезным, проговорил отец. – Тут такое дело… Короче, позвонил Акела, просит, чтобы ты с ним хоть пару минут поговорила.
Поморщившись, я бросила недовольно:
– Пап, ну я же тебе сказала – я его не помню. Как разговаривать с человеком, которого не помнишь? Он говорит что-то – а я не помню этого и чувствую себя дурой. Неприятно, однако.
Отец нахмурился:
– Сашка, нельзя так. Он твой муж – ты мне не веришь, что ли? Муж – понимаешь?
– Я не помню! – отрезала я. – И хватит. Не хочу больше.
Отец понял, что дальнейший разговор бесполезен, и вышел, а ко мне наконец-то пришла Галя с тазиком теплой воды и мягким полотенцем.
– Деточка моя, доброе утро! Я тебе булочек ореховых испекла, сейчас умоемся – и кушать. Ты всегда такие булочки любила, – приговаривала она, умывая мне лицо и шею.
Я же только кивала и выдавала подобие приветливой улыбки. Где мне помнить, какие я любила булочки, когда я саму-то Галю не помню и только со слов отца знаю, что она – Галя, домработница, работающая у него сто лет и три года. Я и дом-то не помню – папа вчера привез кресло-каталку и возил меня по комнатам весь вечер, рассказывая, где что. Я вспомнила только плетеное кресло-качалку в гостиной у телевизора. Но вспомнила его стоящим не здесь, а в какой-то квартире, гораздо меньше этой. И в кресле – женщина. Молодая, стройная, с темно-русыми волосами и лицом как у мадонны на старинных картинах. Я рассказала отцу, тот сперва удивился, но потом сказал:
– Было такое. И квартира была другая, и женщина тоже была. Кресло это я забрал как память.
Так я узнала, что у меня когда-то была мать.
Вообще вспоминать что-то было даже забавно. В какой-то момент что-то вылезало и складывалось воедино, как стеклышки в калейдоскопе – в красивую картинку. Какая-то мелочь могла вызвать ассоциацию, а за ней – четкое воспоминание. Но в целом я мало что помнила. Например, почему у папы все руки в наколках – но он отказался объяснять, сказал, что позже я вспомню и это, но было бы лучше, если бы этого не произошло. Когда же мне пытались рассказать что-то без моей просьбы, я злилась – было ужасно выглядеть такой беспомощной. Папа запретил и Гале, и охране говорить мне что-то, только отвечать на вопросы.
Однако вкус булочек снова восстановил какой-то кусочек памяти. Только вот он не был связан с Галей – почему-то выпечку я ела в другом доме, а готовил ее молодой симпатичный парень с мягкими чертами лица.
– Кто такой Максим? – вдруг спросила я у Гали, и та равнодушно пожала плечами:
– Не знаю, Санюшка. Может, знакомый твой – разве ж я всех знала?
Тот же ответ я получила и у отца. Странно – а я четко помню и парня, и прекрасную выпечку, приготовленную им…
Пока Галя помогала мне одеться на прогулку, я рассматривала стеклянную полку в гостиной, где выставлены какие-то кубки, медали и грамоты.
– Чье это?
Галя повернулась и проследила за моей рукой:
– А это твое все, Санюшка. Ты ж чемпионка у нас, с детства самого. Из пистолета стреляла.
Однако… Ничего себе – умения у меня. Судя по количеству медалей и кубков, делала я это отменно. Только вот жаль – не помню.
Папа, одетый в теплую куртку и толстые брюки, вошел в гостиную и спросил:
– Ну, готова?
Галя натянула мне капюшон поверх вязаной шапки и повернулась к замершим у двери охранникам:
– Все, берите ее осторожненько.
Я хотела встать с дивана сама, но еле удержалась на левой ноге, и один из парней успел меня поймать. Папа недовольно покачал головой:
– Давай-ка без этого. Хватит с меня твоих пируэтов в больнице.
Охранники вынесли меня на улицу, усадили в кресло, стоявшее посреди двора, укутали ноги пледом. Папа стоял рядом, то и дело прикасаясь ко мне. Мне показалось, что он до сих пор не верит, что я жива и даже разговариваю, гулять прошусь. И было странно, что он то и дело отворачивается и смахивает слезы с глаз. Я не помнила, видела ли его плачущим раньше, но, наверное, нет – раз так удивляюсь.
Морозный воздух очень меня взбодрил, я дышала открытым ртом, стараясь вдохнуть как можно больше, и папа сердился:
– Что ты, Сашка, как маленькая! Простудишься – мало болячек?
Я послушно закрыла рот и улыбнулась:
– Ты со мной, как с грудной.
Он усмехнулся и поправил плед, чуть сползший с моих ног на снег.
– Папа, а у нас в доме есть пистолет? – вдруг спросила я, удивив отца. – Должен быть – раз я стреляла.
Читать бесплатно другие книги:
