Три женских страха Крамер Марина

– Как не быть – есть. Но тебе зачем?

– Я… хочу вспомнить.

– Саня, да ты ж правша! – жалобно заговорил отец, садясь передо мной на корточки. – С правой руки стреляла-то. Как левой будешь? Зачем так себя изводить?

– Я не буду стрелять, просто подержу. Пожалуйста! – взмолилась я, и папа махнул рукой.

Поднявшись, он подозвал охранника и протянул руку. Тот вынул из-под полы куртки пистолет и протянул отцу. Когда оружие оказалось в руке, я испытала странно-знакомое чувство – возбуждения и сосредоточенности одновременно. Перед глазами появился стенд и тренер – невысокий худенький мужчина в спортивном костюме. И я – лет тринадцати. Вот ко мне ползет из глубины бумажная мишень, изрешеченная пулями в районе черного центрального круга.

Я взяла пистолет в левую руку, покрутила, осмотрела как могла – с одной рукой крайне сложно. Вскинув руку, прицелилась и зажмурила глаз. Ох, как же захотелось выстрелить, почувствовать запах нагревшегося от стрельбы металла!

Я повернулась к отцу и закусила губу. Папа успокаивающе погладил меня по плечу:

– Ничего, Саня, еще постреляешь. Не может быть, чтобы ты так и осталась сидеть колодой. Да и врач сказал – временно. И Акела своего доктора хочет привезти – ты помнишь Фо?

Не помнила я никакого Фо, как не помнила и связи с этим Акелой, на которого так часто ссылается в разговоре папа.

– Отдай пистолет, Саня. – Отец осторожно вынул из моих пальцев оружие и отдал охраннику. – Вот подлечишься – и будешь стрелять сама.

Я с сожалением проводила глазами пистолет, скрывшийся вновь в кобуре под мышкой у охранника, и вздохнула.

– Папа, скажи… а вот ты говорил, что со мной еще был брат. Что с ним?

– Он жив, но лежит в реанимации. Я его тоже заберу, когда будет можно. Это странно, Сашка, – у тебя травмы тяжелее, голова все-таки, и вот ты здесь, а он пока в коме, хоть и ранен в грудь. Я к нему охрану посадил, чтобы как с тобой не вышло.

Семен… Семен… в голове заворочалось что-то тревожное, то, чего почему-то нельзя говорить папе. Что-то связанное с Семеном.

Папа снова завел разговор об Акеле. Я уже слушать это не могу, но он не успокаивается, и пришлось сделать вид, что я внимательно слушаю, а самой пытаться восстановить в памяти еще хоть что-то.

– Ты бы знала, Санька, что он пережил, – говорил отец, присев на подлокотник кресла и опираясь на свою трость. – Нашел он вас на лодочной станции, в машину обоих погрузил – и пулей в город. Пока ехал – набрал мне, я тоже подтянулся, и Моня с Бесо подъехали.

Услышав два незнакомых имени, я встрепенулась:

– Кто это?

– Не помнишь? Моня – бухгалтер мой, а Бесо – почти как брат, у нас бизнес общий. Ты у них на глазах росла.

Какие-то силуэты всплыли – толстый приземистый грузин и почти такой же толстый, только еще в странных очках, державшихся только на горбатом носу, человек в светлом пальто. Не помню, кто есть кто…

– Ну, мы-то раньше подтянулись, у больницы машину встретили, – продолжал папа. – Открыли дверки, а там… Семка-то вообще почти не дышал, врачи сразу сказали – гарантий нет. А ты глаза то открывала, то снова закрывала – в крови вся, волосы слиплись, комок сплошной. – Он постарался незаметно вытереть глаза, но я все равно увидела.

Из дома к нам спешила Галя с двумя чашками, над которыми поднимался пар.

– Вот, Ефим Иосифович, чайку горячего с молочком, а то холодно, застудите Санюшку, да и сами застудитесь. – Она подала одну чашку отцу, а вторую поднесла к моим губам, и я сделала глоток.

– Все, иди, – велел папа, забирая у нее вторую кружку. – Иди, сам я.

Галя убежала, а он продолжил:

– Я врача в приемном к стене прижал, говорю – ты мне скажи, мил-человек, она жить-то будет? А он – я тебе гадалка, что ли? Как пойдет, мол. Ну, тут Акела не вынес, поднял его за халат и шипит: «Если не выживет – сожгу». Кое-как мы его втроем из приемного-то вытолкали. Он на крыльцо сел, закурил и говорит – поеду, раз вы тут, посмотрю, что можно найти там, на станции. Я и вздохнул с облегчением – ну, думаю, вот и ладно, от греха подальше.

В это время в распахнувшиеся ворота въехал большой зеленый джип. Я пристально смотрела на него, но не могла понять, видела ли раньше. Отец смотрел в том же направлении.

– Ты кого-то ждешь? – спросила я, хотя почему-то при виде этой машины у меня чаще забилось сердце.

– Жду, – кивнул отец. – Я тебя оставлю ненадолго, ладно? Вон Игорь с тобой посидит, хорошо, Кнопка?

– Да, конечно.

Из джипа выбирался огромный лысый мужчина со смешной косой на затылке, весь запакованный в кожу. Черная повязка на глазу и сплошной шрам вместо левой щеки – да это же тот самый человек… как его… Акела. Почему папа говорит, что он мой муж? Неужели за такого можно выйти замуж? Он же чуть моложе папы! И я совсем – абсолютно ничего не помню.

Он посмотрел в мою сторону, но не подошел, они с отцом остановились метрах в десяти и заговорили. Я сперва не прислушивалась, но потом, уловив свое имя, напрягла слух.

– Понимаешь, Фима, – говорил Акела, чуть наклонившись к отцу, – понимаешь, ерунда какая… Я ведь так и не смог выяснить, зачем они на эту станцию лодочную поехали. Труп принадлежал какому-то Эдуарду Воротченко, бармену в гей-клубе. Откуда у Альки с Семеном такие знакомства? И чего ради он встречались с ним в таком глухом углу? От трассы километров пять лесом.

– Так, может, это он – их? – угрюмо спросил папа, разгребая снег тростью. – А потом уж Сашка – его?

– Нет, Фима, он умер раньше – и был связан по рукам и ногам. И пуля в его теле была не из ее пистолета. В Альку стреляли справа – она повернулась. И на ее куртке сзади была чужая кровь – не ее и не Семена, я специально у ментов узнавал, они экспертизу делали. У Альки третья группа, у Семена тоже, а там была первая.

Папа ударил тростью по перилам крыльца, и снег с них полетел на землю.

– Странно это.

– Странно. То, что осталось от Семкиного «Туарега», я тоже попросил осмотреть. Так эксперты сказали – скорее всего, выстрел в бензобак. И крыло правое заднее все в пулевых отверстиях – похоже, в бензобак и стреляли, – продолжал Акела, а у меня в голове опять всплывали картинки.

Я сижу на холодной земле за колесом джипа, в руках пистолет, вокруг – выстрелы. И я почему-то думаю – ну зачем, зачем брат развернул машину носом к дороге, когда подъехал? Ведь так куда проще пробить бензобак в случае нужды… И опять, опять этот голос: «Обходи справа!»…

Я зажмурилась и потерла рукой висок. Как же трудно ничего не помнить…

– Почему был только один труп? Два трупа охраны – да, но где те, с кем возникла перестрелка? – говорил меж тем отец. – Если Сашка стреляла, то должен быть кто-то еще! С ее навыками – она не промахнулась бы, уж хоть одного, но уложила.

И вдруг я увидела чужие трупы. Не один, не два – три. Три трупа в черных трикотажных масках. Один остался в кустарнике. Один – чуть правее того места, где перед этим стоял джип, за которым я пряталась. А еще один – чуть дальше остальных, между вторым трупом и телом Семена. Да, точно!!!

– Их было три! – закричала я, и папа вместе с Акелой вздрогнули, а охранник Игорь быстро прижал меня за плечи к спинке кресла, чтобы я не придумала встать. – Да отпусти ты! – Я вырвалась и повторила: – Папа, там должно было быть три трупа. Одного я убила сразу, как только он пошел на меня. Второго – отстреливаясь из-за колеса, а третьего – в кустах, куда меня взрывом отбросило.

Они подошли ко мне, папа присел на корточки и заглянул в лицо:

– Сашура, не было там трупов, детка. Ни одного – нигде. Акела все обшарил, когда в больницу вас увез и туда вернулся.

– Так не может быть! – рявкнула я. – Если я помню что-то – то помню! Я же говорю – там было трое! Трое! – Я расплакалась, вытирая левой рукой глаза. – Почему ты мне не веришь?!

– Я верю, Сашура, верю! – испуганно забормотал папа.

– Зачем ты впустил его?! – подняв глаза, я метнула в Акелу ненавидящий взгляд. – Он убеждает тебя, что я вру!

– Он не говорил этого, детка.

– Машина… там была машина – она уехала после того, как мне выстрелили в голову! На мне что-то лежало, но потом с меня сняли это, и машина уехала! – плакала я. – Тот, кто уехал, увез трупы!

– А ведь она дело говорит, – вдруг произнес Акела, молчавший до сих пор и стоявший чуть в стороне. – Следы от колес там были. Не от «Туарега». Значит, она права – машина была, и на ней действительно могли увезти трупы.

Я чуть успокоилась – значит, я не сошла с ума, и, кроме нас, на поляне еще кто-то был! Кто-то, кто потом собрал и увез трупы! Мне стало легче.

– Фима, на пару слов, – попросил Акела, и папа, опираясь на трость, тяжело поднялся и пошел следом за ним к джипу.

Я же окончательно успокоилась. Сознание того, что отец верит мне, было лучше всего на свете. Я смотрела по сторонам, снова радовалась солнцу, искрившемуся вокруг снегу – даже белый цвет не раздражал. По забору пробежала белка – тащила что-то в дупло старой сосны рядом с домом. Как здесь хорошо…

– Игорь, дайте мне, пожалуйста, пригоршню снега, – попросила я, и охранник отошел к забору, зачерпнул там чистого снега и принес мне.

Я пересыпала его рукой на пледе, лепила ком и снова разламывала пальцами – до тех пор, пока он не растаял. Ощущение было такое приятное и какое-то памятное, словно когда-то давно я уже делала так. И я вспомнила. Действительно, несколько лет назад я вот так же держала в руках снег, а рядом со мной стоял мужчина. Я не могла вспомнить его лица, но чувствовала, что меня с ним связывает что-то большое и светлое. От мужчины исходило такое спокойствие и уверенность, что мне казалось – в мире вообще нет зла. Никакого зла – пока он рядом со мной. И ничего не может случиться – пока он рядом. И пришла мысль – а ведь все произошло со мной потому, что рядом не было того мужчины.

Вдруг кто-то из охраны не своим голосом заорал:

– Прицееел! Прицел на ней! – и я скосила глаза, увидев на куртке слева маленькую красную точку.

И в тот же миг папу повалил на землю ближайший к нему охранник, а Акела кинулся ко мне, роняя на землю вместе с креслом и накрывая собой. Я увидела происходящее как на замедленном повторе – вот он бежит, делая широкие броски, полы расстегнутой куртки летят за ним… прыжок – и он хватает меня, закрывает собой и падает, обрушиваясь сверху огромным телом. И мне не больно, не страшно – мне спокойно и надежно. По моему лицу потекло что-то теплое, а лежащий на мне человек сделался неподвижным и тяжелым. Я с трудом вытащила левую руку – она была в крови. Но мне не больно. Это не моя кровь! Той же левой рукой я чуть толкнула лежащего на мне по-прежнему неподвижно Акелу и вдруг вспомнила его. Это же мой муж, мой родной, любимый волк-одиночка…

– Сааашааа! – заорала я не своим голосом. – Сашенька, не надо! Не умирай, Сашенька!

Я его наконец-то вспомнила…

Папа не позволил мне ехать в больницу вместе с мужем. Так и сказал – разве что рядом лежать будешь.

– Оставь его тут! – рыдала я, хватая отца левой рукой за полы куртки. – Пусть останется здесь!

Папа отрывал от себя мои пальцы, отбивался как мог:

– Да ты рехнулась, что ли?! Его оперировать надо, пуля в легком! Как я его оставлю?!

В итоге врачи со «Скорой» сделали мне укол, и я уснула, а когда снова открыла глаза, папа сидел рядом со мной и крутил в руках мобильный. Мне вдруг стало так страшно, что я зажала рот рукой и замерла, не в силах пошевелиться. Папа увидел, что я уже не сплю, и открыл рот, чтобы сказать что-то, но я прошептала:

– Если с ним случилось что-то… я знать не хочу! И тебе не прощу – никогда! – за то, что не пустил с ним!

– Да что ты, дуреха? – испугался папа. – Мне врач звонил только что. Операция закончилась, все хорошо, пулю вынули. Акела твой в реанимации, в одной палате с Семеном. Прямо хоть выкупай там места! – Он комично развел руками и стал на мгновение похож на смешного старого клоуна. – Вся семья перебывала, и сама в первых рядах! Напасть, ей-богу!

Меня интересовало другое.

– Папа, как ты думаешь… Саша – он меня простит? Когда поправится – он простит меня за то, что я его не узнавала?

Отец прижал мою голову к себе, погладил по волосам и усмехнулся:

– Дурында ты, Сашка. Взрослая девка, такие дела творишь – а тут всякую чушь мелешь. Как он тебя не простить-то может, когда любит больше жизни? Видала, как под прицел кинулся – никто из охраны-то не ломанулся, хоть им деньги за то платят. Не задумался, на себя пулю принял. А ты говоришь – простит ли!

Мне стало намного легче. Конечно, человек, готовый отдать за тебя жизнь, не может замечать таких мелочей, как болезнь. Разве я не сделала бы то же самое, разве не попыталась бы спасти его? Конечно, попыталась бы. Он – мой, мой на всю жизнь. И он меня не подведет, не бросит – мой волк Акела.

Мы ведь так и не узнали, кто же все-таки напал на нас с Семеном, кто пытался убить меня в больнице и кто стрелял сегодня. А без Акелы я никогда в этом не разберусь. Выздоравливай скорее, любимый, мне без тебя нельзя…

Папа с интересом наблюдал за тем, как меняется мое лицо, и вдруг сказал:

– Надо же, Сашка, а ведь ты – копия я. И внешне, и характером. Как будто не Семка со Славкой, покойником, а ты… – и он осекся, странно посмотрев на меня.

Но я не придала его словам значения. Я думала только о том дне, когда смогу сказать своему мужу три самых главных слова в жизни: «Ты мне нужен»…