Три женских страха Крамер Марина
– Акулья кожа.
Я повернулась и выдохнула:
– Го-о-осподи…
– Что?
– Ты не представляешь, как я люблю оружие! Чувствую такое возбуждение, прикасаясь, что, кажется, в обморок упаду. Конечно, меня больше влекут пистолеты и винтовки, но это… Никогда не видела такой красоты.
– И не увидишь. Это все – в единственном экземпляре.
– А откуда?
– Плата за верность, – сказал Акела и нахмурился. – Не спрашивай, от кого и почему, я не готов говорить с тобой. Давай выпьем чаю, – предложил он. – Не уверен, что в холодильнике что-то есть, но чай имеется точно.
– Да, давай, я замерзла что-то. И… у тебя нет какого-нибудь халата? – запнувшись, спросила я. – Мне бы переодеться, платье-то…
– Сейчас.
Он вышел и спустя минуту вернулся с огромным банным халатом. Я поблагодарила и взялась за застежку платья. Акела тут же покинул помещение, загремел в кухне посудой, зашумел водой. Да-а, а план-то мой под угрозой – похоже, он на самом деле считает меня ребенком. Ничего, я настырная.
Завернувшись в халат от подбородка до пят и закатав длиннющие, как у Пьеро, рукава, я пошла в кухню. Под халатом остались только чулки на поясе и тонкие кружевные трусики. Снимать все это я не стала – что, некому больше, что ли? Ощущала себя какой-то дешевой вокзальной девкой, предлагающей себя клиенту, но это не угнетало – «клиентом» был человек, которому я собиралась принадлежать остаток жизни. Какой тут стыд…
Кухонька оказалась длинной, узкой и такой неожиданно уютной, что у меня от восторга перехватило дыхание. Как, ну вот как может мужчина так обустроить быт? Не каждой женщине под силу. Белый гарнитур, небольшой стол в углу, табуретки, шторы в крупную бело-синюю клетку и такая же скатерть на столе – скатерть, а не клеенка, полотняная крахмальная скатерть! Такое роскошество появлялось у нас в доме раз в год – на папин день рождения, он, насидевшись в лагерях, требовал хотя бы раз в году истинно домашнего уюта, не представляемого, по его мнению, без крахмальных скатертей и салфеток и специальных серебряных колец. Заставлять Галю застилать стол такой скатертью ежедневно папа все-таки считал излишеством.
Я прикоснулась к полотенцу, висевшему на крючке – той же расцветки, что и шторы, и скатерть, и обивка сидений табуреток.
– Какое постоянство.
– Глаз отдыхает, – улыбнулся Акела, доставая из навесного шкафчика чашки.
– Со вкусом…
– Мама любила сочетание синего с белым, – коротко объяснил он и перевел разговор: – Ну что, ты теперь вполне самостоятельная, с аттестатом. Когда вступительный?
– Еще документы надо подать. Может, я вообще передумаю поступать, – легкомысленно заявила я, устраиваясь на табуретке.
– А что же делать будешь?
– Замуж выйду.
– И кандидат есть? – включился в игру Акела, наливая чай и двигая ко мне чашку.
– Есть, – кивнула я.
– Познакомишь?
– Запросто.
Я дождалась, пока он сядет, подошла и обняла сзади за шею:
– Неужели ты не понимаешь? Неужели не видишь?
– Вижу. Понимаю, – спокойно ответил Акела, не пошевелившись. – Но и ты пойми – мы не сможем быть вместе.
– Почему?!
– Аля, твой отец никогда не позволит.
– А я думала, что ты мужик! – в отчаянии закричала я. – А ты – как все! Только и думаете, как бы отец вам причинное место не отстрелил! Ко мне даже байкеры озабоченные и те никогда не приставали, боялись!
– Дело не в том, – по-прежнему спокойно произнес он. – Будь я на его месте – еще не то сделал бы.
– Но почему – если я тебя люблю?! – Я чувствовала, как подступают предательские слезы, и очень боялась – не хватало еще разреветься тут! Роковая женщина!
Акела встал и развернул меня к себе, прижал и заговорил, поглаживая по волосам:
– А потому, малыш, что каждый отец хочет своей дочери другого мужчину. Другого – кем бы ни был избранник. «Ты не годишься для нее» – и неважно, кто ты при этом. Я бы тоже не хотел, чтобы моя девочка связала жизнь с человеком неопределенной и опасной профессии. Кто я? Не спортсмен, не преподаватель, не телохранитель – просто бандит, если разобраться. Наемник.
– Мне неважно… – но он не дал договорить:
– Тебе, может, и неважно. Но твоему отцу – очень даже.
Я попыталась вырваться из его рук, но не тут-то было. Акела еще сильнее прижал меня к себе и не отпускал:
– Ты ведешь себя, как капризная девочка – дай, хочу, немедленно! Ножкой топаешь… Того и гляди на пол упадешь, заколотишься в истерике – игрушку не купили.
– Игрушку?! Это ты-то – игрушка, которую можно купить?!
– Права. Я – не игрушка. И мне очень льстит внимание такой молодой девушки. Ты очень красивая, Саша… – Он вдруг наклонился и поцеловал меня, и я даже растерялась сперва.
– Не зови меня так, мне не нравится, – попросила я, когда Акела чуть ослабил хватку. – Мне больше нравится, как ты раньше меня называл.
– Аля?
– Да.
– Как хочешь.
Я смотрела на него и не знала, что делать дальше. Как поступают в таких ситуациях, я понятия не имела – откуда? Опыта в отношениях у меня не было никакого, а тут – взрослый мужчина, перевидавший множество женщин. Мне казалось, что он сам должен проявить какую-то инициативу, но он тоже медлил.
– Ты хорошо подумала? Жалеть не будешь? Еще не поздно остановиться, – сказал Акела тихо, все еще держа меня в объятиях. – Ты можешь сказать – нет, и ничего не будет. Мы допьем чай, и я отвезу тебя домой. Все останется, как раньше.
Как он не понимает, что «как раньше» уже невозможно?! Я не смогу вести себя так, словно ничего не произошло, не было того обжигающего поцелуя, вот этих рук, прижимающих меня к себе. Я никогда не поворачиваю назад – даже когда однажды вылетела на встречку и неслась в лоб грузовику, и то не я повернула в кювет, а водитель. Сейчас я снова ощущала себя на встречной полосе. Акела – огромный «КамАЗ», водителя которого я заставлю свернуть с трассы и подчиниться моей воле.
– Я хорошо подумала. Жалеть не буду. Останавливаться поздно, – деревянным голосом выговорила я.
Акела гладил меня по спине, скользил ладонями по ногам, задирая халат. Я же, не отрываясь, смотрела ему в лицо, стараясь не замечать черного кружка на месте левого глаза. Мне хотелось поцеловать его в губы – и я решилась, нагнулась и поцеловала. Это оказалось еще более сильное ощущение – твердые теплые губы, к которым так приятно приникать. У меня уже шумело в голове от всего этого…
Не знаю, как именно, но я почувствовала, что он сдерживает рвущееся желание. Меня саму колотило как в лихорадке, наверное, даже щеки горели.
– Где у тебя ванная? – прошептала я, и он повел меня туда сам, за руку.
И вот там-то перед зеркалом меня и охватила паника – я совершенно забыла о шраме на шее. Что, если сейчас, увидев его, Акела замрет от отвращения?
Как же плохо я его знала все-таки… Именно этот шрам стал его любимым местом, эрогенной зоной, впоследствии всегда возбуждавшей в моем муже желание. В ту первую ночь – вернее, утро – он показал мне, как бывает между влюбленными людьми. Я не испытывала ни страха, ни отвращения – я получила то, о чем мечтала с того момента, как впервые увидела Акелу в нашем доме. Он оказался удивительно нежным, каким-то трогательно-заботливым и внимательным к каждой мелочи. Несколько раз я засыпала у него в руках и просыпалась от прикосновений и поцелуев. Мне казалось, что я умерла и попала в рай, и вот он – мой персональный ангел.
– Откуда у тебя этот шрам? – спросил Акела, отвалившись от меня в очередной раз.
– В семь лет «финкой» порезали.
– Кто?
– Были люди… Семен сильно повздорил с сыном одного тут… ну, вот и…
– А ты-то как там очутилась? – удивился он, водя пальцем по шраму вверх-вниз.
– Слава в школу меня вел, а Семен уже в бегах был. Нас в школьном дворе и встретили. Драка завязалась, а меня один из этих схватил. Рука у него дрогнула, он меня по горлу и чиркнул.
Акела сел и обхватил руками голову. Я удивилась – неужели такая давняя история, о которой уже почти и забыли-то все, могла его расстроить? Сев сзади, я обвила ногами его талию и зашептала, прижимаясь к татуированной спине:
– Ну что ты… Это было десять лет назад – какая теперь разница. Папа сказал – когда исполнится восемнадцать, он меня отправит пластику делать, сейчас такое запросто убирают.
– Не надо.
– Почему? – удивилась я – мне казалось вполне естественным, чтобы мужчина хотел видеть свою женщину без изъянов, тем более таких уродующих, как у меня.
– Потому что я люблю тебя такой. Не надо ничего менять.
– Хорошо. Как скажешь.
С этого дня у нас начался бурный, хоть и тайный, роман. Акела пробирался ночами в мою комнату, а уходил под утро. Он находил любой повод, чтобы побыть со мной, поговорить, поцеловать. К счастью, нам никто не мешал – папа в санатории, Галя слишком занята по хозяйству, а больше в доме никого. Эти летние месяцы казались мне самыми счастливыми в жизни – тепло, любовь, невыразимая нежность и любимый мужчина рядом. Я готовилась к экзамену, Акела привозил мне фрукты с рынка, молоко и творог, которые я очень любила. Жаркими летними вечерами мы сидели на балконе моей комнаты – я в плетеном кресле, он – на полу у моих ног, и я вслух читала нуднейшие параграфы по биологии, ботанике и генетике. В голове, разумеется, совершенно другое. Но Акела категорически заявил, что прекратит наши отношения, если я не буду готовиться, и я подчинилась, понимая, что он не шутит.
В институт я поступила легко – на экзамене медалистов гоняли сильнее, чем остальных, но я оказалась прекрасно подготовлена благодаря репетитору и собственной отличной памяти, а потому никаких проблем. Я понимала уже, что зачислена, а два дополнительных вопроса мне задают просто «для галочки». Особенно позабавил последний, заданный преподавателем с серьезным лицом:
– Скажите, а как звали Мечникова?
Решив, что это шутка, я переспросила и увидела, что текст вопроса уже записывается в специальную графу экзаменационного листа.
– Илья Ильич.
– Отлично! Мы ставим вам «отлично», Гельман, можете идти. Экзаменационный лист сдадите на выходе ассистенту.
Я вышла из аудитории, сдала документ и, спускаясь по широкой лестнице на первый этаж, расхохоталась.
Акела ждал меня в машине, увидел смеющееся лицо и понял – все хорошо, можно расслабиться. Поцеловав меня, он протянул телефон:
– Позвони отцу.
– О-о-о! – застонала я. – Давай позже, а?
– Аля, позвони, он обрадуется.
Если честно, с того момента, как мы с Акелой стали любовниками, я побаивалась звонить отцу. У него был какой-то странный нюх в отношении меня – он по голосу безошибочно угадывал, что со мной что-то происходит. А мне ну вот никак не с руки, чтобы он узнал. Я пока еще не решила, как преподнести ему эту новость. Акела всерьез собрался жениться – так и сказал однажды утром, вынимая из-под подушки коробочку:
– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Я запрыгала на кровати, чувствуя себя совершенно счастливой. Он лежал с коробочкой в руке и с улыбкой наблюдал за моими кульбитами:
– Так что – согласна?
– А ты надеялся, что я откажусь? – Я упала на него сверху и принялась целовать.
Чуть позже Акела сам открыл коробочку и показал мне дивной красоты тоненькое колечко с прозрачным бриллиантом, ограненным в форме сердечка. Кольцо было не золотым, а какого-то другого оттенка.
– Это платина, – объяснил он. – Ручная работа. Мне показалось, что стандартные магазинные тебя не порадуют, да и не подойдут.
Страсть Акелы к раритетам и эксклюзиву поражала. Он никогда не делал банальных подарков – всегда что-то особенное, то, что либо ассоциировалось у него со мной, либо просто подходило только мне. Так однажды привез длинное кружевное платье в пол с высоким воротником и глубоким вырезом на груди, с короткими рукавами-фонариками. Я облачилась в него и долго крутилась перед зеркалом, с удивлением рассматривая произошедшие перемены. Я стала словно выше ростом, изящнее, тоньше. Даже лицо изменилось, приобретя строгие черты и фарфоровый оттенок.
– Видишь? – Акела обнял меня сзади. – Такая вещь мало кому идет – для нее нужно внутреннее содержание. А тебе идеально – сама посмотри. Ты стала статуэткой – дорогой и элегантной.
Да уж, к этому платью вряд ли можно добавить мои любимые берцы, в которых я гоняла на своем «Харлее». В таком платье хочется парить над паркетом, улыбаться загадочно, прикрывая лицо веером, кружиться в вальсе и назначать свидания галантным кавалерам.
– Где взял?
– Неважно. Понравилось?
– Очень. Знаешь, а в нем ведь можно замуж выходить.
Акела рассмеялся:
– Собственно, я к тому и клоню.
Оставалась одна проблема. Мой отец.
Двухтысячные
Между отцом и Акелой снова пробежала черная кошка – как в тот день, когда папа узнал о нашей связи. Только теперь причиной была смерть Славы. Я не осуждала мужа – как не осуждала и отца, только теперь мне приходилось лавировать между ними, как маленькой лодочке между двумя огромными боевыми кораблями. Даже на похороны брата мы поехали порознь – папа наотрез отказался сесть в одну машину с Акелой.
Мне пришлось позвонить Бесо и попросить его приехать за отцом. Тот удивился – как и все, считал, что папа в тюремной больнице. Пришлось сказать правду.
Похороны прошли по высшему разряду. Мы стояли около большого гроба, и я исподтишка оглядывала толпу, двигавшуюся мимо. Но самую большую тревогу у меня вызывал даже не отец – мы прихватили с собой доктора Фо, – а Юлька. Она была невменяемо пьяна, растрепана и заревана так, что только черные очки вполлица помогали маскировать красные глаза без грамма косметики. Вся в черном, Юлька подносила поочередно к лицу то платок, то фляжку. Я ловила недовольный взгляд сидевшего в раскладном кресле отца и соображала, как бы исхитриться и отобрать у нее эту фляжку. Сзади меня Акела с кем-то тихо говорил по мобильному, а справа – хмурый Семен перебирал в руке малахитовые четки.
– Ты знаешь, как его убили? – наклонившись к моему уху, спросил он, и я кивнула.
– У нас во дворе снайпер поймал.
– Что он делал у вас во дворе? Он никогда к тебе не ездил, со дня твоего новоселья.
– Значит, надо было!
– Доложился все-таки твой муженек про тендер? – вдруг со злостью прошипел Семен, и я повернулась:
– Если не хочешь превратить похороны брата в фарс, лучше придержи язык. Я устала объяснять, что не надо трогать моего мужа.
– Ты просто скажи – так или нет?
– Сема, отвяжись! Какая теперь разница – Славки нет! Лучше помоги мне – Юлька вон в хлам, сейчас в могилу рухнет, нам только позора не хватало!
Семен двинулся к Юльке, и тут произошло то, чего я боялась. Уже совершенно невменяемая Юлька бросила в могилу пустую фляжку и, шатаясь, двинулась к отцу:
– Это ты… ты, старая сволочь! Это ты должен был тут лежать – а не он! Когда вы уже сдохнете все – и ты, и дочурка, малолетняя потаскуха?! У вас все есть – у тебя и у нее! Все!!! А у нас ничего не было! Не-дос-той-ны! – выкрикнула она. – Лишил нас всего – как нищие жили! И теперь вот Славка за тебя в яму лег! За тебя! Это твое место, крыса ты старая! Твое!!! Не смог простить тендер этот вонючий?! Обеднел, да?! Тьфу – подавись всем этим! – Она начала сдирать с пальцев кольца, цепочки с шеи, часы, выдернула из ушей серьги и швырнула все это под ноги отцу. – На, жри! Только помни – откуковала уже твоя кукушка, все! Все! Все!!!
Все, кто в этот момент был около могилы, остолбенели и слушали пьяный бред, затаив дыхание. Папа спокойно восседал в своем кресле и без интереса взирал на дебош.
– Давно из наркологички? – спокойно поинтересовался он, когда Юлька, задохнувшись, закашлялась. – Видимо, давно – раз несешь такое. Глеб, Вася – заберите ее и определите куда надо. Пусть там сидит.
Папины охранники споро подхватили визжащую и упирающуюся Юльку под руки и понесли к выходу, не обращая внимания на ее крики и комичные подергивания ногами. Увезут сейчас в наркологическую клинику, и на этот раз ей придется отлежать там столько, сколько решит отец.
Папа же встал, с усилием наклонился, взял горсть земли, бросил в могилу и махнул рукой могильщикам. Те споро заработали лопатами, а отец со вторым телохранителем, опираясь на палку, пошел к машинам, не обращая внимания ни на вспышки фотокамер карауливших его репортеров, ни на то, что возле могилы остались люди – в том числе я с мужем и Семен.
На поминки папа не приехал. Мы посидели в ресторане, помянули моего брата и разъехались около десяти вечера.
Отец оказался у нас – лежал в своей комнате и смотрел в потолок. На тумбочке у кровати я увидела пустую трехсотграммовую бутылку от «Хеннесси» и тарелку с остатками ветчины и колбасы.
– Папа…
– Прости меня, Сашка, за тот разговор, – пробормотал он, не глядя на меня. – Ты одна у меня осталась.
– Папа, ну что ты говоришь ерунду? – Я села около него и взяла за руку. – Есть Семен…
– Отрезанный ломоть Семен-то. А ты с характером, крепкая. Зря я Акелу обидел – теперь вижу, прав он был. Сожрали бы меня две эти пиявки – сынок с невестушкой. Ничего, пусть теперь в наркологичке похлебает, сука неблагодарная. Все мало, мало! Когда только нажрутся деньгами этими?
– Папа, перестань. Все нормально. Ну выпила лишнего – натрепала.
– Что у пьяной на языке – сама ведь знаешь. Как вышло-то, что выросли они оба чужими – и Славка, и Семен? Чужими! Да, сидел много, но во время передышек всегда рядом был, учил их только правильным вещам, старался все дать, что хотели. Образование вон… и ведь любил я их, Сашка! – Отец повернулся ко мне, и я увидела слезы на его глазах. – Бывало, мать начнет ругать их – так они оба ко мне бегут, прячутся, защиты ищут. Ты – не бегала. Маленькая была, три года – а не бегала. Поставит мать в угол – упрешься и стоишь, стенку ногтем расковыриваешь. Так и был у нас весь угол ободранный. Мать тебе – проси, мол, прощения, а ты – нет, молчишь. Засыпала в этом углу – а не просила.
Странно, я совершенно этого не помнила. То, что мама наказывала меня, помнила, а вот чтобы она вдруг Семена или Славу когда-то ругала или в угол ставила – нет. Или просто они были намного меня старше, а потому я ничего такого не застала? Мне же попадало часто…
– Папа, а почему ты не искал ее потом? Ну когда она нас бросила?
Отец вздохнул:
– Ты точно хочешь узнать?
– Раз спросила – то хочу.
– Ну, чифирь завари тогда мне – умеешь ведь? – Я кивнула. – Ну, вот. Неси – и поговорим. Твой-то где?
– В городе остался, я с охраной приехала.
– Ну и лады. Давай, шевелись, доча.
Я спустилась вниз, заварила отцу чифирь и себе налила чашку чаю. Со всем этим вернулась в комнату, подвинула кресло к кровати и забралась в него с ногами, приготовившись слушать. Папа, однако, не торопился – прихлебывал горячий крепкий напиток, замирал ненадолго, точно прислушивался к ощущениям.
– Нашел ведь я ее, Саня. Как не найти, – неожиданно начал он, и я едва не выплеснула себе на колени горячий чай. – Пять лет искал, все хотел в глаза глянуть да спросить, как же она троих детей кинула на сестру мою да в бега ударилась. Оказалось просто все. Устала, вишь ли, жить в постоянном ожидании. А ведь знала, за кого замуж идет, хоть и не расписанные мы с ней были. Нельзя мне – официально-то. Детям фамилию свою давал, а она злилась. И подвернулся ей какой-то гастролер-артист, напел-наплел, наобещал горы золотые – только детей велел оставить. Ну, она Сару вызвала да и укатила с ним.
– Погоди… – перебила я. – Выходит, она уже знала, что уйдет, когда тетя Сара приехала?!
– Знала, Саня. Готовилась. Деньги все со сберкнижки сняла – чтоб с приданым, вишь ли, к ухажеру заявиться. Тварь… – Отец сделал большой глоток, закашлялся. – Аккурат к моему возвращению подгадала, оставила без гроша и с тремя детьми на руках. Да мало того – с тобой вон чего было.
– Пап… ну, теперь-то что уже…
– Теперь – ничего. А тогда мне это ножом по сердцу прошло. Я ж ей верил, думал – выйду, заживем по-человечьи, тебя растить будем, парни взрослые уже. Все бы для нее сделал, а она… Уехала, адреса не оставила. Через пятые руки узнал, что в Москву укатила. Нашел я ее через пять лет, приехал – сидит в коммуналке, там десять комнат и один туалет, грязища кругом, а у нее двойня на руках – девки. И ухажер ее, оказывается, слился в тот момент, когда деньги мои закончились, а пузо у нее на нос полезло, – лицо отца приняло брезгливое выражение. – Сидит, помню, в комнатухе – длинная такая, узкая, как пенал, растрепанная, оплывшая, толстая… Девки по полу ползают, грязные, в обносках каких-то – года по три им было. Зашли мы с Бесо – едва на пол не повалились. Ты ж помнишь, какая она была – мадонна, королева! А тут – распустеха жирная. «Прости меня, Фима, за подлость!» – передразнил он. – Тьфу, паскуда! Выгреб все, что в карманах было у меня да у Бесо, кинул ей на стол – на, говорю, хоть еды купи детям. Схватила, в лифчик спрятала. И ни слова о вас – ни о сыновьях, ни о тебе – как, мол, что? Нет! Ей и эти-то две не нужны были. Через полгода она их в детдом сдала.
– А… сама? – Я отставила чашку на тумбочку и сцепила пальцы в замок.
– А сама повесилась. Вот так, Саня, – отец нахмурился и лег, тоже отставив почти пустую кружку.
– Почему… почему ты не помог ей, не забрал?
Папа посмотрел на меня так, словно я поинтересовалась чем-то неприличным, и мне стало не по себе.
– Почему? – повторил он с удивлением в голосе. – А зачем? Вот скажи! Она меня презирала всю жизнь, уйти хотела, да боялась. Ну, ушла – я ведь не тронул, не стал сразу по горячему искать. Что, здорово зажила без меня-то? Нашла интеллигентика чистого, без «синек»? Так вот они, такие-то, порой в сто раз грязнее тех, кто отчалил срок-другой. Вот и вышло – осталась сперва одна, а потом девок и совсем осиротила.
– А… что ж ты их не забрал? – недоумевала я, и папа посмотрел на меня как совсем на дурочку:
– Соображаешь, что несешь-то? На черта мне ее дети? Она моих бросила, а я ее спасать должен? Папаша-то их не больно кинулся, заблеял – мол, семья у меня, жена, теща, сынок, не поймут. Мразота. Как бабу охмурить да от мужа увести и деньгами попользоваться – так не побрезговал и про семью забыл. А как отвечать заставили – так в кусты. Ничего, теперь ни жены, ни тещи – один, как перст, в дурке доживает.
Ну, папа в своем репертуаре… Конечно, он не взял к себе чужих детей, но попытался их устроить у родного отца. И когда тот отказался – папа не выдержал.
– Бесо и ударил-то его не сильно, а попал в какой-то центр, ну и отказала соображалка у актера. Через неделю в дурку его жена с тещей проводили. Вот такие дела, Саня.
– Н-да…
Я не знала, что сказать. Отец редко говорил со мной о прошлом, редко делился чем-то. Но порой на него накатывало такое – и ему хотелось выговориться, рассказать.
– Все, иди к себе, Саня, устал я что-то.
Я послушно вышла, закрыв за собой дверь.
Вот так – все просто. Мама нас бросила – всех четверых. Хотела другой жизни, и в этой жизни нам не было места. Устала от вечных отцовских отсидок, от его темных делишек и своего неофициального положения. Это сейчас мало кто переживает по поводу штампа в паспорте, а в то время – кем она была? Любовницей, сожительницей. Ей приходилось жить под прицелами соседских взглядов, каждый день проходить сквозь строй дворовых кумушек на лавке, перемывающих ей кости. Все знали, что отец судимый, и не раз. И в наш дом то и дело приходили гонцы от него – то с письмом, то с деньгами, – разве можно скрыть это от любопытных глаз? Каково ей было, молодой и очень красивой, терпеть постоянное одиночество? Каково – воспитывать нас троих? И вот первый же подвернувшийся мужчина, проявивший к ней какое-то внимание, вскружил ей голову.
Мама-мамочка, я, наверное, не вправе осуждать тебя. Ты просто хотела жить – красиво и свободно. Мы мешали тебе. Мешали – как мусор, как старая мебель, которую не берут с собой при переезде в новую квартиру. Ты избавилась от нас, как от хлама, даже не подумав, что с нами станет. Мне ведь было всего семь лет – ты в тот момент нужна была мне, как никто. Я не вправе осуждать, но никто не запретит мне не простить. Не простить твое предательство.
Девяностые
Свое поступление в институт я ознаменовала стрижкой почти наголо, оставив только длинные виски. Акела, подъехав за мной к парикмахерской, едва не лишился рассудка от злости:
– Ты что же натворила, бестолковая?! Такие волосы угробила!
– Отрастут, – засмеялась я и провела рукой по голове – стало как-то ощутимо легче без вечного узла тяжелых волос, а стрижка придала мне совсем мальчишеский вид. Если бы не грудь…
– Ох, Алька, пороть тебя некому, – вздохнул мой любовник, и я фыркнула:
– Ну, так займись!
– Вынудишь – займусь, – пообещал он вполне серьезно.
Однако ему нравился мой новый облик. Вкупе с привычкой густо красить глаза черными тенями, а губы красной помадой прическа делала меня оригинальной и дерзкой.
Папа вернулся из санатория тридцать первого августа. Я боялась момента, когда он войдет и уставится мне в лицо своими черными глазищами, от взгляда которых мне всегда становилось слегка не по себе – точно он разрезал меня на слои. Счастье и любовь были написаны на моем лице так отчетливо, что я сама это замечала, стоя у зеркала. А уж в том, что папа увидит, я почти не сомневалась. О последствиях старалась не думать…
Мне повезло – папа вернулся в благостном настроении, соскучившийся и бодрый. Шумно радовался встрече, подробно расспрашивал об экзаменах и выпускном. Я осторожно сказала, что Акела меня сопровождал, и папа это пропустил мимо ушей. Он даже моей новой прическе не ужаснулся, а, наоборот, похвалил:
– На сорванца стала похожа, но тебе идет.
Уф… Я на какое-то время расслабилась, боясь только одного – оказаться в присутствии отца рядом с Акелой. Между нами пролетали такие искры, что запросто хватило бы на небольшой пожар, и папа, разумеется, сразу заметит.
Однако Акела, как взрослый и умный человек, тоже понимал, что я могу невольно выдать отцу нашу связь, а потому нашел предлог, чтобы временно съехать из нашего дома. Отец побурчал недовольно – привык всегда иметь его под рукой, но потом успокоился. Мне стало немного легче – свои встречи мы перенесли в городскую квартиру Акелы. Он забирал меня после лекций, если бывал свободен, но в основном я приезжала к нему сама – он дал мне ключи.
На этом я и погорела.
Однажды в начале октября, когда у нас в институте объявили день диспансеризации, я, быстренько пробежав по всем врачам, поехала к Акеле. Переодевшись в его майку, доходившую мне до колен, я валялась на диване в гостиной и читала те самые «Суждения и беседы Конфуция», не понимая почти ничего. Это меня злило – как так, неужели я не в состоянии осилить то, чем интересуется мой любимый? Нет, буду читать…
Звонок в дверь раздался около трех часов дня – это как раз мог быть Акела, обещавший приехать пораньше. Я радостно метнулась к двери, распахнула и… обмерла от ужаса. На пороге стоял отец в длинном светлом пальто, а за ним – Бесо и дядя Моня.
Увидев меня в красноречивой майке, все трое сперва опешили, а Бесо даже рот приоткрыл, но потом отец стряхнул оторопь и шагнул в квартиру. Я попятилась в комнату, но он двинул напролом, отпихнул меня, прошелся по квартире – видимо, искал Акелу. Мне стало немного легче, когда я поняла, что папа приехал сюда не потому, что рассчитывал найти меня, а потому, что у него возникло что-то неотложное к Акеле. Глупо получилось…
– Где он? – хрипло спросил отец, поняв, что я тут одна.
– В банке, на работе.
– Ты что тут делаешь? – продолжал он, сверля меня насквозь взглядом.
Оправдываться я считала недостойным, и раз уж попалась, то отпираться не буду.
– А ты не понимаешь?
– Не хами! – повысил голос отец.
– Не вынуждай – не буду, – отпарировала я, и отец занес руку для пощечины, но в этот момент сзади него появился Акела и перехватил за запястье:
– Не тронь ее, Фима. Она тут ни при чем.
– Ни при чем?! Так, выходит, ты дочь мою изнасиловал?! – шипел отец, пытаясь освободить руку.
Бесо и дядя Моня не шевелились – понимали, что вмешиваться бесполезно. Дядя Моня только вытирал платком шею и лоб и цокал языком, а Бесо приговаривал вполголоса «вай-вай-вай, деточка, как же так».
– Папа, прекрати! – рявкнула я. – Никто меня не насиловал, неужели ты не понимаешь?! Какого черта тогда я здесь делаю?!
– Закрой рот, с тобой дома поговорю! – цыкнул отец, но меня уже несло:
– А я с тобой никуда не поеду! Здесь останусь!
– Поедешь туда, куда скажу! А ты, – он повернулся к Акеле, – ты пожалеешь, что посмел на нее своим глазом циклопьим взглянуть.
– Не пугай меня, – спокойно сказал Акела. – Я сказал бы тебе раньше, но Алька решила, что сама знает когда. Моя вина только в том, что я послушался ее. Фима, я твою дочь люблю и плохого ей не желаю.
– В зятья метишь, урод паленый?
– Папа! – рявкнула я, но он снова зыркнул в мою сторону:
– Молчи, Сашка! Мужики разговаривают!
– Не вмешивайся, деточка, – вздохнул дядя Моня. – Иди лучше, дядя Моня даст тебе шоколадку.
– Засунь себе свою шоколадку! – взревела я, не понимая, почему так хамлю доброму дяде Моне, кормившему меня шоколадками с самого детства. – Что вы лезете все?! Я, может, замуж за него пойду!
Вот тут-то папенька и вывернулся из цепкой руки Акелы и ввалил мне такую оплеуху, что я упала и отлетела в угол.
– Замуж?! Замуж, стерва?! Я тебе… да я… – но договорить он не успел – Акела повалил его на ковер и прижал лицом вниз:
– Фима, не смей ее бить при мне – никогда! Никогда – слышишь? Я сделал ей предложение, мы поженимся, как только ей исполнится восемнадцать.
– По…поженитесь?! – хрипел отец, извиваясь на полу. – А ты меня, падла, спросил?! Ты в отцы ей годишься, урод! Да я тебя…
Тут не выдержал дядя Моня, известный миротворец, способный примирить даже Каина и Авеля. Его мягкий, убаюкивающий голос звучал ровно и как-то гипнотически:
– Фима, оставь в покое и девочку, и молодого человека. Хочет выйти замуж – так пусть. Это ведь ее право – выбрать мужа. Тебе все едино никто не понравится.
Однако на отца это не возымело действия.
– Захлопнись, Моня! Что ж ты свою Стеллу не отдал замуж за того музыканта?! – проорал папа, пытаясь освободиться, но Акела держал его крепко. Я сидела на полу, вытирая ладонью кровь из разбитой губы, и мечтала, чтобы они все убрались отсюда и оставили нас с Акелой в покое.
– Фима, ты же помнишь – этот шлемазл только и думал, как бы в мой карман залезть, – вздохнул дядя Моня. – Если бы моя Стелла имела мозги твоей Саши…
Дядя Моня явно преуменьшал достоинства своей старшей дочери. Стелла была хорошенькой, миниатюрной брюнеткой с высшим музыкальным образованием, окончила консерваторию и играла теперь в местном симфоническом оркестре на скрипке. Да, с женихом ошиблась, но дядя Моня, судя по всему, мало отличался в этом вопросе от моего отца. Флейтист Сергей не пришелся ко двору по причине того, что был «гоноф неумный» и вообще не еврей. А для дяди Мони это был существенный дефект.
– Да отпусти ты меня! – рявкнул наконец папа, поняв, что сам не выберется. – Пусти – слово даю, не трону больше.
Акела встал и протянул отцу руку, чтобы помочь подняться, но тот проигнорировал и сделал это сам.
– Собирайся, домой поедем, – зыркнул в мою сторону.
– Не поеду.
– Я сказал – поедешь! И не спорь – иначе врежу!
Читать бесплатно другие книги:
