Три женских страха Крамер Марина

– Жив. Но погибла медсестра. Персонал больницы отказывается находиться на рабочих местах, пока ваш отец… ну, вы понимаете?

– Я не понимаю, как такое могло случиться в палате, где сидят трое сотрудников! – отрезала я, вскипая – такие деньги отдала, а эти сволочи…

– Александра Ефимовна, сотрудники – не всесильные боги и не роботы. Им иногда нужно поесть и в туалет, пардон, прогуляться.

Я хотела поинтересоваться, не все втроем ли отлучались по столь деликатному вопросу охранники, но удержалась.

– Что вы хотите от меня? Чтобы я забрала его домой?

– Александра Ефимовна, я вам скажу откровенно – если бы в свое время ваш отец не помог мне, я бы не стал звонить и предлагать вам помощь. Долг платежом – и все такое, понимаете?

– Понимаю.

– Прекрасно. Я предлагаю вам следующее. Вы приезжаете в больницу, только скорее, я присылаю взвод ОМОНа, и мы дружно эвакуируем вашего отца туда, куда вы скажете. А уж там – дело ваше. Это я к тому, что не сегодня завтра вам все равно придется его забрать, но до дома вы его самостоятельно не довезете.

– То есть? – Я потянулась к пачке сигарет, выдернула одну и кое-как прикурила трясущейся рукой.

– Те, кто пытаются убрать вашего отца, не остановятся. Их не сдерживают больничные стены – подумайте о том, что будет, когда вы окажетесь в машине на открытом пространстве. Вам нужны такие игры со смертью, Александра Ефимовна?

– Я что – идиотка?

– Ну вот и я про это же. Значит, делайте, как говорю. До встречи в больнице.

Маросейкин положил трубку. Я же в отчаянии наподдала ногой ближайшему стулу – как я поеду, когда мне не на чем?! Таксисты в наш поселок предпочитают не ездить – далеко, и мало кто согласен платить круглую сумму. Остается только… О, как я забыла – Семен! Он же на машине! Вот оно, спасение!

– Сема! – заорала я, бегом направляясь в свою гардеробную. – Мы едем в больницу, срочно!

– Что случилось?

– На папу снова кто-то напал, медсестра погибла. Быстро едем туда, менты обещали помощь!

Лицо брата сделалось серым, он нервно облизал губы и молча выскочил из комнаты.

Через десять минут мы уже неслись на Семкином «Туареге» в сторону города. Машина охраны осталась у поста ГАИ – я справедливо рассудила, что в окружении ОМОНа мои собственные охранники мне вряд ли пригодятся.

– Ты бы Акеле позвонила, – буркнул брат, не отрывая взгляда от дороги. – Он же вроде запретил тебе выходить – я не хочу оказаться крайним.

Это была здравая мысль. Если я не успею вернуться раньше – а я не успею, – то Сашка устроит мне такую баню с предбанником, что мало не покажется.

Его телефон не отвечал, но ничего – когда сможет, муж увидит пропущенный звонок и откликнется. Зато теперь совесть хоть частично успокоена.

У здания больницы я увидела микроавтобус с зашторенными окнами – обещанный Маросейкиным взвод ОМОНа. А вон тот мужик в штатском, что курит у крыльца приемного покоя, наверняка и есть сам полковник.

Так и оказалось. Едва мы с Семеном вышли из машины, как мужчина, бросив окурок в урну, направился к нам. Поздоровавшись, он взял меня за локоть и отвел в сторону. Семену ничего не осталось, как отойти к машине. Такое положение вещей сохранялось уже около двух лет – моих братьев никто не принимал в расчет, если рядом оказывалась я. Папа как-то ненавязчиво дал понять всем, с кем общался: только мне стоит доверять и только со мной решать вопросы. Уж не знаю, с чего бы…

– Александра Ефимовна… – начал полковник, но я перебила:

– Можно просто Саша.

Он улыбнулся, обнажив желтоватые прокуренные зубы:

– Как скажете. Так вот, Саша. Вывозить папу вашего придется в нашем микроавтобусе. И вам придется ехать с нами.

Я пожала плечами, не понимая, в чем сложность.

– Есть опасение, что по дороге могут напасть – поэтому мне придется предпринять кое-какие меры безопасности.

– То есть?

– На вас будет бронежилет, это мера вынужденная.

– Что, все настолько серьезно? – меня охватил легкий приступ паники.

– Не хочу вас пугать… – ну еще бы! Можно подумать, уже не напугал! – Даже серьезнее, чем мне казалось на первый взгляд. Вы же понимаете, что нужно обладать определенной наглостью, чтобы напасть на пациента в больнице. Или смерть вашего отца настолько кому-то нужна, что человек не останавливается ни перед чем.

– Н-да… Знать бы еще, кто это, – буркнула я, и полковник растянул губы в широкой улыбке:

– Ну, это был бы совсем уж идеальный вариант!

Внезапно урна, стоявшая чуть левее меня, подскочила вверх и с грохотом покатилась по ступенькам крыльца. Полковник мгновенно сделал бросок в сторону и повалил меня на крыльцо, накрыв всем телом сверху.

– Лежите тихо! – прошипел он мне в ухо, а сам, повернув голову, крикнул кому-то: – Гера, где-то снайпер! Зачистите все, что сможете, быстро!

Я не могла ни повернуть голову, ни пошевелиться, придавленная к крыльцу крепким телом Маросейкина. Во дворе все пришло в движение, кричали люди, там и тут заводились и уезжали машины, слышались командные крики омоновцев:

– Всем покинуть территорию! Срочно очистить въезд во двор! Быстрее, быстрее!

Маросейкин наконец поднялся и помог мне встать на ноги. Я была вся в грязи, меня трясло от ужаса – возьми снайпер чуть левее, и меня уже не было бы… Господи, да что же происходит?!

Маросейкин тем временем толкнул меня в дверь приемного покоя и сам вошел следом, достал из кармана маленькую рацию:

– Гера, ну что?

Рация затрещала, потом заговорила хриплым мужским голосом:

– Обнаружили «лежку» на чердаке прачечной, но никого нет, и гильз стреляных тоже. Ушел.

– Хорошо, возвращайтесь. Начинаем операцию.

Маросейкин сунул рацию в карман и повернулся ко мне:

– Ну что, Саша? Идем забирать отца.

Навстречу нам несся высокий толстый мужик в белом халате, и в нем я сразу узнала главного врача больницы Тетерина – в свое время я проходила тут практику и у него подписывала дневники.

– Товарищ полковник, что происходит?! Что за стрельба?!

– Успокойтесь, – бросил Маросейкин. – Это не имеет к вам отношения.

– Не имеет?! Да у меня только что опергруппа была – всю работу парализовали! Когда уже эти ублюдки перебьют друг друга и сдохнут?! Никакой жизни!

У меня зачесались руки – мой отец в свое время помог больнице закупить дорогостоящее оборудование, и именно Тетерин тогда приезжал и слезно просил помощи, а теперь, значит…

Маросейкин каким-то шестым чувством понял, что сейчас я могу запросто что-то сказать или сделать, а потому взял меня за руку и сжал:

– Спокойно. Нам в реанимацию.

Мимо нас прошли шестеро бойцов в натянутых на лица масках и с автоматами. В руках одного из них я увидела два бронежилета. Но больше всего меня поразили щиты, висевшие на локте каждого.

– Зачем это? – спросила я у Маросейкина, и тот объяснил:

– Мы закроем вас и вашего отца щитами, так и пойдем до автобуса – как древние немецкие рыцари, «свиньей».

Если бы мне в этот момент не было так страшно, я бы посмеялась, но мысль о том, что и папе, и теперь мне угрожает вполне реальная опасность, не давала повода для веселья. Выстрел снайпера убедил меня в серьезности намерений неизвестного мне человека.

Отец уже лежал на каталке, укрытый одеялами и с капельницей в подключичном катетере. Увидев меня, он чуть улыбнулся:

– Сашка… ты зачем тут?

– Домой поедем. Ко мне.

Я наклонилась и поцеловала его в поросшую щетиной щеку. Маросейкин забрал у бойца бронежилеты, один нацепил на меня, и я аж присела от тяжести, а второй уложил поверх одеял на отца.

– Ты еще… каску нацепи… на меня… – хрипло рассмеялся отец.

– Не мешало бы, – абсолютно серьезно проговорил Маросейкин. – Ну что, Саша, повезли? Толкать нам с вами придется, персонал наотрез… да и нельзя подвергать ни в чем не повинных людей риску, как-то неправильно, да?

Я согласно кивнула, про себя подумав, что нужно бы разузнать все о семье погибшей медсестры и помочь.

Омоновцы окружили каталку со всех сторон, сомкнув щиты, и мы с Маросейкиным – он впереди, я сзади – покатили ее к выходу. Странное ощущение – идти вперед в кругу вооруженных людей, неся на себе практически пригибавший меня к земле бронежилет. По спине продирал предательский холодок – предчувствие и близость смерти пробуждают, оказывается, настоящий звериный инстинкт самосохранения, когда ты думаешь только о том, куда прятаться, если вдруг что. Человек слаб…

– Если будут стрелять, ныряйте под каталку и там лежите тихо – будет шанс выжить, – сказал вдруг полковник, не оборачиваясь, словно услышал мои предательские мысли. – И не корите себя – вы молодая, вам жить. Бояться смерти – нормально, только безголовые идиоты не боятся. Никогда не верьте тому, кто говорит, что не боится смерти.

– И вы боитесь?

– Больше скажу – и они тоже, – полковник обвел рукой идущих вокруг нас бойцов. – Просто мы знаем, как свести риск к минимуму.

Не знаю почему, но эти слова меня вдруг успокоили. Значит, мне нечего стыдиться, уж если люди, обученные убивать, говорят такое…

Во дворе пустынно, все как будто вымерло – ни машин, ни людей. Апокалипсис… Микроавтобус у самого крыльца с открытыми задними дверьми. Рядом двое со снайперскими винтовками оглядывали в прицелы окрестные крыши. Мне опять стало зябко от ужаса, но я сумела справиться. Осталось каких-то десять метров… семь… пять… Сердце бухало в такт шагам, по спине стекали струйки пота – ты смотри как хочется жить… Я не думала об этом тогда, три года назад, когда полосовала вены украденными на посту медсестер ножницами…

Наконец носилки были сняты с каталки и водружены на пол микроавтобуса, бойцы заняли свои места, потеснившись, чтобы и я могла сесть. Мы уже выезжали из ворот, когда я вспомнила вдруг, что машины Семена во дворе тоже не было. Значит, и его заставили покинуть опасное место. Ничего, думаю, он поймет, что я забрала папу к себе. Я хотела позвонить и вынула телефон, но полковник, сидевший впереди, увидел это в зеркало заднего вида:

– Я бы не делал этого сейчас. Вполне возможно, что мобильный сканируется. Мы поедем другой дорогой, а для прикрытия второй автобус уйдет к дому вашего отца.

Я убрала телефон и про себя подумала – надо же, как в кино. Такая сложная комбинация, такие трудности, чтобы спасти жизнь человеку. Да еще такому, как мой отец, – далеко не самому законопослушному…

В автобусе душно и тесно, я сидела, втиснутая между одним из бойцов и самим полковником. Тот то и дело вытирал лицо и шею платком. Кто-то из мужчин протянул ему пластиковую бутылку с водой, Маросейкин предложил мне, но я отказалась.

– Скажите, Саша, вам не бывает страшно – рядом с отцом? – спросил он вполголоса, наклоняясь к самому уху.

– Сейчас вообще страшно – хоть кто рядом. Вы людей на улице видели? У них не лица, а маски, и большей частью злобные.

– А с чего бы им вас любить, Сашенька? – усмехнулся полковник. – Они на зарплату живут, с копейки на копейку перебиваются – а мимо вы, такая вся красивая, на шикарной машине проноситесь. Как думаете, много любви вызываете? Или черной зависти – больше?

– Я, между прочим, в институте преподаю! – с вызовом ответила я, оскорбленная его намеками. – И поступила туда сама, и окончила с красным дипломом, и диссертацию по анатомии защитила – тоже сама, кстати. И езжу я да-а-а-леко не на самой модной машине, и к шубам норковым равнодушна. Так что пролетарскую гордость мне зацепить особо-то и нечем. А что отец такой… Так их полстраны таких.

Маросейкин посмотрел на меня удивленно:

– Да? Вот уж не думал…

– А чего ж вы – в РУБОПе служите, а информацией не владеете?

Он рассмеялся и перешел на шепот:

– Я папу вашего хорошо знаю, давно. Но вот что он вас так воспитал – впервые слышу.

– Он вообще мало о семье говорит.

– Ну, в его положении это оправданно, согласитесь.

Мы снова замолчали. Я поправила сбившуюся повязку на груди отца и подумала: сегодня же надо звонить Бесо, чтобы искал доктора. Сама я вряд ли справлюсь с такой задачей, как ожоговая перевязка. И Сашка не перезвонил – наверняка разозлился, что я его ослушалась. Но ведь должен же он понять, что у меня просто не было выхода.

Мы уже выгружали из автобуса носилки, когда во двор влетел джип моего мужа и, взвизгнув тормозами, развернулся на девяносто градусов.

– Кто это? – спросил Маросейкин, а ближайшие к нам бойцы мгновенно наставили стволы автоматов на машину.

– Мой муж.

Акела выскочил и замер на секунду, обводя изумленным взглядом толпу вооруженных людей, микроавтобус и носилки.

– Саша, все в порядке, – я метнулась к мужу и прижалась к нему. – Мы папу забрали, на него сегодня снова покушались…

– Погоди-ка, – он отстранил меня и подошел к носилкам, игнорируя взгляды бойцов. – Ну как ты, Фима? – наклонившись над носилками, спросил он.

– Ни… ничего, – выговорил отец. – Сашка… молодец…

– Да уж, Сашка молодец, – муж перевел на меня взгляд, и я почувствовала себя не совсем хорошо. Как пить дать – вечером все мне выскажет…

Маросейкин решил вмешаться:

– Простите, уважаемый, может, вы перенесете семейные сцены в дом и на более удобное время? Нам бы пора уже отсюда…

– Я вас не задерживаю, – холодно ответил Саша. – Спасибо за помощь, дальше мы сами разберемся.

– Но ведь в дом нужно занести…

– Я же сказал – больше не задерживаю.

Маросейкин понял, что разговор окончен. По выражению его лица я поняла, что сейчас он с удовольствием уложил бы моего супруга лицом в землю – чисто в воспитательных целях.

– До свидания, Ефим Иосифович, – попрощался он с отцом. – Поправляйтесь. И вам всего доброго, Александра.

– До свидания. И спасибо вам.

Омоновцы быстро погрузились в автобус и отбыли, а я почему-то подумала, что даже не спросила имя полковника.

Пока я раздумывала над этим, Саша с усилием поднял отца на руки и понес в дом. «Господи, надорвется же!» – ахнула я и кинулась следом, чтобы хотя бы двери открыть.

– Ты его пока положи в маленькой гостевой, а вечером или завтра наверх перенесем – Семку попросим или ребят из охраны. – Я распахнула дверь в небольшую гостевую комнату на первом этаже, сразу за лестницей, ведущей на второй этаж. – Там и постель есть…

Багровый от напряжения и тяжести Саша послушно шагнул туда, опустил отца на кровать и, чуть пошатываясь, вышел, оставив нас наедине. Я поняла – с моих глаз подальше, чтобы я, не дай бог, не увидела его слабости. Только однажды я видела слезы на глазах мужа, только однажды – когда он пришел навестить меня после неудачной попытки суицида. С тех пор мой волк-одиночка никогда больше не позволял мне видеть его в моменты растерянности, слабости или боли.

– Папа, тебе придется пока тут полежать, ладно? – Я укрыла отца одеялом, поправила подушку под головой. – Завтра ребята приедут и помогут наверх тебя перенести, там будет лучше.

– Мне и тут… нормально, – выдохнул папа, открывая глаза. – У тебя есть обезболивающее?

– Тебе плохо? – Я, признаться, не подумала об этом, а ведь ему на самом деле могло стать хуже после дороги.

– Позвони… Моне и Бесо… пусть приедут и… врача… нашего…

– Не надо никакого врача, Фима, – раздался голос Акелы за моей спиной.

– Но почему? – не поняла я, и муж объяснил:

– Чем меньше народа в теме, тем легче нам будет. Я сейчас позвоню Фо Ду, он приедет и поживет здесь.

Фо Ду – так звали того самого китайского доктора, что лечил мою сломанную ногу несколько лет назад. Саша не признавал никого, кроме этого пухленького китайца в смешном пенсне. И я безоговорочно доверилась мужу. Но…

– Ты думаешь, что никто не узнает, что папа у меня?

– Думаю, что нет. Если кто-то наблюдал, то видел, что его увезли омоновцы. А значит, скорее всего, в тюремную больницу.

– Был еще один автобус, который поехал к папе домой. Так Маросейкин предложил.

– Тогда совсем не о чем беспокоиться. И еще, Аля…

– Да?

– Выйдем на минуту. Прости, Фима, мы сейчас, – с этими словами муж взял меня за плечо и вывел из комнаты. – Слушай меня внимательно. Никто – даже твои братья – не должен знать, что отец у нас, ты поняла?

– Как я должна это сделать?! – огрызнулась я. – Что, сказать Семке, чтобы вообще не появлялся? Это странно.

– Боюсь, что твоему Семке сейчас не до тебя, – загадочно сказал Саша. – Ты поняла меня? Кроме Фо Ду, здесь не будет посторонних. Одно исключение – домработница, и ту придется оставить здесь до того момента, как все закончится. Лучше вызвать сюда Галину. Наша Ксения работает недавно, незачем посвящать ее в семейные дела. Галя больше подходит.

Саша говорил спокойным тихим голосом, но его слова и фразы звучали в моей голове набатом – неужели все настолько серьезно?

– А как же моя работа? У меня пять групп…

– Аля, какая работа? Ты не понимаешь, что в любой момент можешь превратиться в мишень? В понедельник с утра позвонишь и попросишь отпуск без содержания, объяснишь, что должна уехать – да мало ли. И не смей высовываться! Все, что нужно, я буду привозить сам.

– Саша… когда это закончится? – Я взяла мужа за руки и постаралась заглянуть в лицо, но он отвернулся. – Саша!

– Аля, прекрати. Ты взрослая женщина и знаешь: если я не захочу, то не скажу ничего. А сейчас просто не могу сказать. Иначе ты станешь слишком уязвима. Ты поняла? Я не хочу тебя потерять – мне тогда незачем будет жить.

Возможно, из уст кого-то другого эта фраза прозвучала бы выспренно и пафосно, но мой муж никогда не бросался словами. Он говорил только то, что чувствовал, и я верила ему безоговорочно.

– Хорошо еще, что у папы кругом свои… Ты не знаешь, чем ему этот полкан из РУБОПа обязан?

Муж усмехнулся:

– Знаю. Погонами и тем, что стул под задом остался, а не «красная зона» замаячила. Проворовался однажды, начали под него копать. Он к твоему отцу кинулся. Ну а Клещ организовал маленькую подставу, и те, кто на полковника материал собирал, утром проснулись в сауне с проститутками, да не просто в сауне, а в той, что Клещу принадлежала. Вот и все. Полетели со своих мест, а Маросейкин – кум королю. Но молодец, честный оказался, благодарный. Не просили – а помог. Все, Аленька, ты иди к отцу, посмотри, не надо ли чего, а я буду звонить Гале и Фо Ду. – Саша поцеловал меня в нос и подтолкнул к двери комнаты, где лежал отец, а сам, взяв ключи от джипа и телефон, вышел во двор.

Так наш дом превратился в крепость. Назавтра приехали охранники, работавшие с Сашей в отцовском офисе, и для них пришлось выделить две комнаты внизу. Маленькую, ту, в которой ночевал отец, отдали Гале, согласившейся помочь, а доктор Фо поселился наверху в одной из трех спален. Вторую занял папа, а в третьей спали мы с мужем. Не дом – муравейник.

Бедная Галя крутилась в кухне до ночи – попробуй накормить такую ораву. Я старалась помочь ей, но с готовкой у меня не ладилось, равно как и с уборкой – после того, как папа вернулся домой окончательно, в нашем доме всегда была домработница. Максимум, что я могла сделать, это смахнуть пыль и поджарить тосты. Ну, еще сварить кофе и приготовить сок из яблок, моркови и сельдерея – его каждое утро пил Саша, и поручить это домработнице я не могла. Словом, толку от меня не было.

Зато доктор Фо проникся ко мне симпатией и часто манил пухлой ручкой в комнату папы. С годами Фо начал чуть-чуть говорить по-русски, но это такая тарабарщина, что я давилась хохотом, слушая. Однако мы ухитрялись понимать друг друга. Фо показывал мне разные скляночки и пакетики с пахучими или, наоборот, не обладавшими запахом травами и настойками, буквально на пальцах объяснял, для чего они применяются. Надо отдать ему должное – папины ожоги заживали прекрасно.

Дом превратился в хорошо охраняемый лазарет. Я не привыкла жить в таком режиме, никогда прежде наш дом не напоминал военный объект. На воротах появилась охрана, бдительно следившая за всеми проезжавшими мимо машинами. Это происходило круглосуточно. Большие прожекторы, использовавшиеся раньше для подсветки двора только в вечернее время, горели по ночам. За продуктами ездила Галя в сопровождении кого-то из охраны. Мой мобильный был отключен.

К нам никто не приезжал, я не выходила за ворота, самое большое – во двор, размять ноги и подышать воздухом. Сидела то в папиной комнате, разговаривая с ним, то заходила к Фо и смотрела, как он смешивает травы, готовит примочки для ожогов и заливает спиртом какие-то смеси в темных бутылочках. Никакого разнообразия – только дурацкие сериалы по телевизору да разговоры с отцом.

Саша целыми днями пропадал где-то, приезжал домой за полночь, валился в постель и мгновенно засыпал. Мне так хотелось расспросить его, где он бывает, но, глядя в утомленное лицо, уже не смела задавать вопросы. Единственным его желанием было выспаться как следует, но это практически не удавалось. Мы перестали заниматься любовью. Да что там – почти не разговаривали…

Девяностые

Перелом заживал хорошо, я проводила много времени на балконе с учебниками, Акела привозил репетиторов и школьных учителей, и я практически не отстала от класса и могла готовиться к выпускным и вступительным экзаменам.

Папа поправлялся медленно, Акела бывал в больнице ежедневно и привозил неутешительные новости.

– Видишь, как одна глупая выходка может изменить жизни сразу многих людей? – говорил он, присаживаясь на перила, и я опускала голову. – Легко разрушить равновесие, восстановить его – намного сложнее.

Эти разговоры внушали мне чувство вины. Ведь действительно – как легко было позвонить папе и сказать, где я и с кем. И ничего бы не было, и он не лежал бы в больнице, и я не доказывала бы свою взрослость, и Акеле не пришлось бы превратиться в мою няню и бросить свои дела. Хотя, конечно, последнее меня очень радовало. Это как раз то, чего я хотела.

Я готова была слушать его нравоучения и покорно кивать головой, лишь бы слышать голос и видеть обезображенное шрамами и черной повязкой лицо. Кстати, оно совершенно не казалось мне пугающим или уродливым, даже не знаю почему. Напротив – мне безумно нравилось смотреть.

И вот однажды он вдруг не приехал. Я ждала его до темноты, не решаясь позвонить, однако потом все же набрала цифры заветного номера, которые заучила наизусть. Акела ответил не скоро, а в трубке фоном звучала музыка и… о, ужас! – женский голос, призывно мяукавший:

– Милый, ну что опять? Даже в постели дела!

– У тебя что-то случилось? – сухо спросил он, но я уже бросила трубку, заливаясь слезами – наверное, впервые в жизни.

Оказывается, у него женщина… Я чувствовала себя так, словно меня ударили кулаком в живот, и теперь я не могу разогнуться от чудовищной боли, не могу дышать. Женщина! Он потому и не обращал на меня никакого внимания… Конечно, я не могу сравниться со взрослой женщиной, у которой явно нет такого папочки, который может запросто голову оторвать – или приказать оторвать, чтобы самому манжеты кровью не забрызгать.

Я задыхалась от обиды и злости, прорыдала остаток вечера и всю ночь, но так и не смогла придумать, что делать дальше.

Утром Акела приехал, как ни в чем не бывало поднялся ко мне со стаканом сока. Как же я хотела запустить этим стаканом прямо ему в голову… Но, как пай-девочка, взяла его и выпила.

– Что с твоим лицом? – спросил вдруг Акела, и я растерялась. – Понятно. Скажи мне вот что – ты искренне считаешь, что я обязан сидеть около тебя, как дрессированная болонка? Девочка, мне тридцать семь лет, я хочу устроить личную жизнь. Имею право, не так ли? Кроме того, я ничем тебе не обязан, и то, что я за тобой приглядываю, только дань уважения твоему отцу – не более. А ты звонишь мне на ночь глядя, трубки швыряешь, как обманутая жена. Разве я дал тебе повод?

О, черт… как же горят щеки, словно он мне надавал по лицу, а не словесно размазал… Какой стыд… Мало того, что он все понял, так еще теперь я выгляжу в его глазах ревнивой брошенкой! Он видел, что я плачу! Он понял, что я всю ночь рыдала! Кошмар…

– Что ты молчишь, Аля?

Он никогда не звал меня по имени… И назвал-то по-особенному, как никто. Обычно все звали меня Сашей, Сашкой, Сашурой, папа – Кнопкой или Пигалицей, а если сердился – Александрой. Но вариант «Аля» никто никогда не применял.

– Что я должна сказать? – собрав весь имеющийся в наличии апломб, бросила я и задрала подбородок.

– Скажи, что ты сожалеешь о своем поступке и не будешь стараться подчинить меня своим капризам.

– Капризам?!

– Назови иначе, – спокойно попросил Акела, усаживаясь в глубокое белое кресло в углу комнаты.

– А с чего вы вообще решили, что я хочу какого-то внимания от вас?!

– Малыш, ты забываешь, что я старше тебя почти вдвое.

– Это не делает вас вдвое умнее и проницательнее!

Акела расхохотался:

– А ты молодец, умеешь кусаться.

– Больно надо!

Он вдруг стал очень серьезным, легонько хлопнул ладонями по подлокотникам:

– Все, хватит. Ты молодец, Аля, умеешь за себя постоять. А теперь давай по-взрослому. Если ты себе что-то придумала, мой тебе совет – забудь, так будет проще и тебе, и мне. Ты ведь понимаешь, ты ж неглупая девушка – никто никогда не даст нам быть вместе. Даже если я захочу.

С этими словами он встал и вышел из комнаты, прихватив пустой стакан.

Я замерла, не в силах смириться с тем, что он сказал. Последняя фраза пригвоздила меня окончательно – «даже если я захочу»…

Он не хочет иметь со мной ничего общего – ничего! Он сам, сам сказал это. Что ж, ладно! Я тоже гордая. Переживу как-нибудь.

С этого дня атмосфера в доме стала напряженной. Акела по-прежнему был рядом, но я теперь вела себя так, словно не вижу его и не слышу. Нет, я не грубила, не огрызалась – я установила между ним и собой невидимую стену из стекла, сквозь которую звуки долетали еле-еле, а никакие прикосновения были вообще невозможны. Так мне намного легче. Акела чувствовал напряжение, но ничем не выказывал своего отношения к переменам.

Мне сняли гипс и разрешили ходить с палкой, но я стеснялась этого, а потому сидела дома и совершала круги только по комнате – до пелены в глазах. Близились экзамены и выпускной, но я этого не замечала. Мне уже не хотелось ни суеты с платьем, ни вечера – идти на него со мной будет некому, папа уехал по настоянию врачей долечиваться в санаторий, а тетя Сара уже вряд ли приедет из своего маленького городка – не захочет. Она так и заявила, внезапно собрав вещи, мол, все, хватит с меня, дети выросли, я вам не нужна больше, дайте спокойно умереть. Вот так… И что, все явятся с родителями, а я одна? Или – что еще хуже – с Башкой и Гамаюном или с кем-то еще из папиных отморозков! Вот будет радости у директора…

Выход из ситуации подсказал, как ни странно, Акела.

Я уже успела сдать основную часть экзаменов, оставался последний – химия, которую я знала намного лучше всех одноклассников, но все равно побаивалась. Наша химичка тетя Колба была женщиной бескомпромиссной и совершенно непредсказуемой в оценках. Могла влепить «пару» за вполне достойно выполненную контрольную, если вдруг решала, что «видит нераскрытый потенциал». Мне же совершенно не хотелось испортить себе аттестат, а потому я просиживала за учебниками, пособиями и конспектами дни и ночи напролет. И вот в такой день, когда я сидела на балконе, обложившись тетрадями и книгами, Акела и явился в мою комнату.

– Когда выпускной? – поинтересовался он, садясь по привычке на перила.

– А что? – не отрывая взгляда от формул, отозвалась я.

– Я же должен освободить вечер, – таким тоном, будто это подразумевалось сразу, произнес Акела, и я подняла голову:

– Что, простите?

– Аля, ну хватит. Просто скажи, какого числа выпускной.

– Я не иду.

Он понимающе усмехнулся:

– Конечно, накажи всех своим отсутствием – то-то девчонки порадуются!

– Чему порадуются? – не поняла я. Меня уже начала злить эта его игра в загадки.

– Тому, что на вечер не явилась самая красивая девушка, – совершенно серьезно сказал Акела.

Я растерялась – а как еще можно было среагировать? Я никогда не считала себя красивой. Да, меня трудно назвать страшненькой или даже просто немиловидной, но и очевидной журнальной красоты во мне тоже нет. Да, шикарные черные кудри, длинные черные ресницы и большие карие глаза – но длинноватый нос с горбинкой и узкие губы. Да, хорошей формы грудь, тонкая талия, стройные ноги – но при этом маленький рост. Словом, до какой-нибудь Клаудии Шиффер далековато. Меня это не особенно заботило, но из уст взрослого мужчины прозвучал комплимент, значит, что-то во мне все-таки есть.

– Ничего страшного, как-нибудь переживут.

– Аля, я серьезно. Такой вечер в жизни один, не пропусти, потом жалеть будешь.

– А смысл? Все пойдут с родителями, а я?

– А ты с кавалером, – улыбнулся он. – Утрешь нос всем.

– Вам-то это зачем? – хмуро спросила я, не принимая шутки, да и не понимая, если честно, шутка ли это была.

Акела помолчал несколько минут, стряхнул с рукава спикировавшую с крыши муху и уронил:

– У меня не было выпускного.

– Почему?

– Идем чаю попьем, расскажу, – вздохнул он, спрыгивая с перил, и протянул мне руку, помогая встать.

Мы спустились в кухню, Акела сам заварил чай и сел за стол напротив меня. Я обняла свою большую чашку с изображением лондонского Тауэра – кто-то привез отцу, а он отдал мне, не любил больших чашек, зато я пила только из таких. Акела молчал и смотрел куда-то поверх моей головы.

– Знаешь, Аля, бывают моменты, о которых жалеешь всю жизнь, – вдруг произнес он, и я вздрогнула. – Ты вот еще недолго живешь, и то, наверное, жалеешь о чем-то.

– Бывает, – кивнула я, осторожно отхлебывая горячий чай.

– А представляешь, о скольком жалею я в свои тридцать семь? А твой отец – за его пятьдесят? И ведь не исправишь, не вернешь, не отмотаешь…

– А хочется? – Мне уже начала нравиться игра в вопросы и ответы, возможно, сегодня я узнаю что-то интересное – дело, похоже, к тому идет. Человека, когда ему необходимо выговориться, видно сразу – и черт с ней, с химией, я и так ее знаю.

– Хочется, Аля. Но есть такие вещи, которых не изменит даже возврат в прошлое.

Ничего не понимаю, но ладно – все равно интересно. И голос… мамочки, какой же у него голос…

Страницы: «« « 23456789 » »»