Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 7

Сэр Тирел черпнул поостывшую похлебку деревянной ложкой, шумно всосал в себя густую наваристую жидкость, оторвал кусок от темной краюхи хлеба и принялся жевать так, что задвигались уши.

Варево действительно было вкусным, хотя Филипп чувствовал себя слишком голодным для справедливой оценки. И запахи кухни – кислые и неприятные – мешали. И человек, сидящий напротив, вызывал неприятные эмоции. Все это задание, миссия, с которой его прислали, рождала лишь брезгливость, раздражение. Такого с ним никогда еще не случалось, и Филипп чувствовал себя усталым как никогда. Хотелось закончить все как можно быстрее, забыть и эту харчевню, и дождь, постоянно сочащийся с небес, и лисью мордочку высокородного убийцы, чавкающего крестьянской похлебкой, и то, что в нескольких милях лежит остывшее тело короля. Как было бы здорово мгновенно, всего лишь щелкнув пальцами, очутиться на палубе парусника, режущего носом сине-зеленые волны Эгейского моря. Или на дороге, ведущей от гавани к стенам обители, так, чтобы, не торопясь, подняться наверх и посидеть немного у виноградника, прямо на пыльной теплой земле у скалы…

Старею, подумал Филипп, кивая головой.

Он почти не слушал того, что говорил Тирел. Главное убийцей было сказано. Главное им было сделано. Тирел и живым еще был только потому, что в планах пославших Филиппа людей ему были отведены несколько дополнительных дней жизни. Так что сэр Вальтер скорее был мертв, чем жив, но сам еще об этом не знал. И не должен был узнать до самого последнего момента. Велико ли удовольствие тащить на себе мертвое тело на десятки лиг? Невелико. Да и увидеть Тирела должны были в нескольких городах по пути следования живым и невредимым. А что потом исчез – так и должно быть. Разве может не испугаться до смерти человек, убивший короля? Пусть случайно застреливший, но…

Убийца был многословен, похлебка сытна, вино шибало в ноздри кислотой недолюбленного солнцем местного винограда. Появившаяся со двора хозяйка оказалась действительно хороша собой: дородна, но не толста, взгляд у нее был соответствующий, настолько выразительный и не оставляющий места сомнениям, и Филиппу невольно подумалось, что ни один олень в округе не носит таких раскидистых рогов, как хозяин харчевни «Под дубом»…

… далее все пошло, как замышлялось, – сказал Филипп. – Никаких неожиданностей. Никаких тягот. Даже в проливе нас не болтало.

– Не сомневаюсь, – проскрипел негромко собеседник. – Хочется верить, что сам Бог защитил вас от дальнейших несчастий. Думаю, что тело никогда не найдут…

– Я тоже так думаю. Я лично задушил его и спрятал труп в торфянике.

– В болоте плоть может не гнить годами.

Филипп пожал плечами.

– Пусть. Голый человек без лица может оказаться кем угодно, господин.

В окна монастыря било яркое и отчаянное осеннее солнце, и от этого комната наполнялась легким прозрачным светом. Лучи бегали по выбеленным известью шершавым стенам, по массивному столу старой работы, по разбросанным на нем свиткам…

За этим столом Филипп хотел бы видеть Ираклия, но…

Человека, сидевшего в кресле наставника, Филипп никогда не встречал до сего дня. Посланник был худ, лыс, и голос его так неприятно звучал, что заставлял ежиться. В словах приезжего можно было различить легкий германский акцент, но на германца он не походил, скорее уж на дака[13]. Он был прислан с миссией, и треть солида лежала перед Филиппом, подтверждая полномочия гонца.

– Что ж… – произнес человек, и Филипп едва сдержался, чтобы не передернуть плечами. – Я доложу о том, что поручение выполнено. А это… Это передали вам для ознакомления.

Филипп знал, что будет в свитке.

Он сломал печать с ликом императора Константина и развернул письмо.

«Так повелел Первый, – стандартная формула в конце текста. Почерк у писавшего был лучше, чем у монастырского каллиграфа, менее вычурный, без завитушек, строка получилась удивительно ровной. Назначение состоялось. Он прошел весь путь от начала до конца. Чумазый мальчишка стал Легатом.

Он еще раз пробежался глазами по письму.

Все формальности соблюдены, а это означает, что теперь станет еще больше хлопот.

«И пусть исполнится воля Его».

Подписи не было, только кто-то твердой рукой вывел под приказом единицу.

– Амен, – сказал Филипп.

– И еще это, – прибывший протянул Филиппу увесистый кожаный кошель, звякнувший при передаче. – Здесь пятьдесят распиленных и склеенных смолой монет, Легат. Вам решать, кто получит из ваших рук особые полномочия, кто и когда станет обладателем этих монет. Только вам. Ваше решение и только ваша ответственность. Надеюсь, что вы это понимаете?

Легат кивнул.

Он давно знал, что наступит день, и его назовут Легатом официально. Так, как много лет называли наставника, с большой буквы – Легат. День настал, но в душе Филиппа не было радости. Мир не изменился в тот момент, когда он шагнул на высшую ступеньку лестницы, разве что груз ответственности, много лет лежащий у него на плечах, стал еще тяжелее. Впервые с той поры, как в гавани Патмоса догорала пиратская галера, он почувствовал себя одиноким. По-настоящему одиноким. Отныне его сомнения – только его сомнения, его боль – только его боль. Ираклий, упокой, Господи, его душу, был сильным и жестоким человеком, Филипп не мог сказать определенно, испытывал ли наставник сомнения, руководя действиями Легиона, но рядом с ним сомнения самого Филиппа почти всегда отступали…

Придется привыкать жить по-другому.

– Огорчительно, что вы потеряли своих Двенадцать, – продолжал собеседник, – но на все Его воля! Думаю, вы легко восполните потери. А пока будете этим заниматься – можете отдохнуть. Представляю себе, как тяжело вам пришлось в последнем путешествии…

Человек, привезший письмо, говорил складно, как столичный глашатай. Речь его лилась плавно, интонации были выверены – в меру пафоса, в меру нескрываемой властности, но сдобренной уважением к собеседнику, в меру сознания собственной значимости. Чувствовалось, что гонец не в первый раз произносит подобные речи. Заученные слова походили на чучела – живые по форме, мертвые по содержанию.

Разве этот человек мог понять, что такое терять своих солдат? Что такое жить на лезвии меча? Разве мог он представить то, что каждому из легионеров пришлось пережить не один раз? Филипп вспомнил, как много лет назад, умирая в пустыне, пил змеиную кровь, не чувствуя ни отвращения к тому, что делал, ни вкуса жидкости, тонкой жгучей струйкой стекавшей по высохшему горлу…

Зато сейчас временами не мог избавиться от жгучей горечи на языке.

Трудности…

В сравнении с той миссией задание в Англии выглядело сущей безделицей, а не будь по дороге шторма и кораблекрушения, его можно было бы и вовсе назвать познавательной прогулкой…

Человек, сидевший за столом, мало понимал в деталях профессии Филиппа. А, возможно, совсем ничего не понимал. Человек этот, несомненно, не был воином – подобных себе Легат узнавал бы с первого взгляда. Вернее, он не был воином в доступном большинству смысле слова. Нет, гонец, несомненно, умел обращаться с мечом, прекрасно держался в седле, но настоящим его оружием была не сталь и не стрела. Привезший Филиппу новое назначение, золото и приказ Первого, не привык действовать «в лоб» – ведь вовремя перехваченное письмо да подслушанный ловким шпионом разговор, убивают куда вернее, чем лезвие меча. И смерть одного, но очень важного человека громит армии и разрушает государства куда как надежнее, чем гибель тысяч солдат на поле брани.

Да, этот маленький неприятный мужчина с острым колющим взглядом привык действовать исподволь – вечный секретарь, вовремя подающий нужную бумагу, вечный гонец, доставляющий по назначению запечатанный печатью Первого пакет. Вечно второй. Или вечно третий. Вечно незаменимый – глаза, уши, язык господина. Пожалуй, Филипп мог бы убить его ударом кулака – стоит чуть наклониться вперед и попасть в висок, туда, где бьется жилка под землистой пористой кожей. Но смерть гонца ничего не изменит – на его место шагнет другой, с иным лицом, фигурой, голосом, но точно такой же по сути.

«Как я шагнул на место Ираклия, подумал Филипп отстраненно. Прости, наставник, что я одеваю твои еще теплые сапоги. Так уж тут заведено – из рук в руки. Пожалуй и мне пора поискать своего Спироса».

– Да, – сказал он вслух. – Путешествие было не из легких и мне очень жаль моих людей. Всего двое из Двенадцати… Сейчас мы не сможем действовать в полную силу, но к началу лета Первый может рассчитывать на меня.

Гонец сдержанно кивнул.

– Мой наставник, Ираклий… – спросил Филипп. – Я хотел бы знать…

– Он умер, – ответил приезжий быстро, не отрывая взгляд от пергаментов, лежащих перед ним.

– Я понимаю, – отозвался Легат сдержанно.

– Он умер здесь, – добавил посланник, и Филипп уловил в его голосе раздражение. – Я не понимаю, зачем ему надо было ехать на этот остров… Забираться в глушь… Его могила на монастырском кладбище. Он оставил вам, Легат, какие-то бумаги, не имеющие отношения к делу. Они у настоятеля. Это все.

Филипп повернулся и пошел к двери.

– Да, Легат, – сказал приезжий ему в спину. – Примите соболезнования. Нам было известно, что ваши отношения с легатом Ираклием выходили за рамки общепринятых, но порою такое допускается. Ваш наставник был чрезвычайно полезным для Легиона человеком, и мы надеемся, что вы станете таким же. Удачи. Уверен, что к началу лета мы свяжемся с вами. Где вас искать?

– Направьте гонца в Салоники, – ответил Филипп, стоя в дверях. – По известному вам адресу. Меня не ищите, я сам объявлюсь.

* * *

Он недолго пробыл у могилы.

Ему, всю жизнь ходящему оплечь со смертью, становилось неуютно на кладбищах. Хотя здешнее-то и кладбищем назвать было нельзя – ухоженное, как монастырский сад, опрятное, с аккуратными ровными рядами могил. Здесь даже смертью не пахло – пахло всего лишь поздними осенними цветами и влажным камнем.

Сопровождающий Филиппа немолодой монах был вежлив, но мрачен. Видно было, что ему не нравится водить за собой непонятного пришлого мирянина, но приказ исходил от настоятеля и деваться было некуда. Изображать радость, впрочем, тоже не было необходимости, вот он и не изображал, но и не маялся, пока Филипп стоял у надгробия, а шевеля губами, читал молитвы, вздрагивая рябым лицом от тика.

Остров нежился в последних осенних днях, как кот на солнышке, по ярким сиренево-желтым цветам ползали сонные трутни: коричневые, гладкие и ленивые. Изредка они перелетали с цветка на цветок, тихонько гудя, и снова принимались ползать по желтой сердцевине, пачкая брюшко тяжелой пыльцой.

Филиппу тоже хотелось присесть среди цветов, неподалеку от могилы Ираклия и посидеть, подумать. Определенно, мир без наставника, отличался от того мира, в котором Легат Ираклий был. В этом новом мире Филиппу было не к кому обратиться за советом, не на кого опереться. Он должен был полагаться только сам на себя. Оказалось, что осиротеть в любом, даже самом что ни на есть зрелом возрасте – очень неприятная штука.

Прислушиваться к монотонному бормотанию у себя за спиной Филипп не стал – различимы были только отдельные слова, остальное сливалось в ровный гул – отметил про себя, что сопровождающий уже в третий раз читает одно и то же.

«Здесь все началось, здесь все и окончится, подумал Филипп спокойно. Когда-нибудь я тоже приеду сюда, отец. Приеду, как ты – почувствовав, что пришла пора заканчивать земные дела. Приеду один, спрятавшись от всех, словно кот, который, учуяв скорую смерть, уходит умирать подальше от глаз, и лягу в землю неподалеку от этой могилы. И если у тебя хватит терпения меня дождаться, мы о многом поговорим, наставник. Мы так мало говорили друг с другом при жизни…»

Легат встал, и монах облегченно вздохнул.

– Мне также поручено передать вам письма и бумаги, – сказал он негромко. – Следуйте за мной, мой господин.

В мирное время носить оружие в стенах обители было запрещено, поэтому на входе Легат протянул меч одному из монастырской стражи и, когда клинок с ножнами скрылся из глаз, недовольно покачал головой. Монах смешно косолапил впереди и постоянно оглядывался, словно опасаясь, что Филипп куда-то убежит.

Перед небольшим грубо сложенным домиком, стоящим в глубине двора, сопровождающий приостановился и указал рукой на дверь.

– Все, что оставлено на столе, – пояснил он и дернул щекой, – ваше. И ларец. Настоятель сказал – можете брать.

Филипп кивнул и прошел вовнутрь, пригнувшись, чтобы не зацепить низкую притолоку. Сомнительно, чтобы решение о передаче ему бумаг принимал настоятель. Связь Легиона с церковью никогда не была очевидной. Для настоятеля Ираклий был гостем, скорее всего, с рекомендательными письмами, но, несомненно, человеком посторонним. А вот приезжий, похожий на дака… Тот мог отдавать приказы, вполне мог. Предварительно ознакомившись с бумагами, порывшись в ларце… Что ж, спасибо ему за это – в его власти было и ничего не отдавать.

В домике оказалось на удивление светло. Выходившее на западную стену окно было приоткрыто, широкая кровать из оструганных досок опрятно застелена одеялом из овечьей шерсти. На аккуратно сколоченном столе лежали несколько свитков, стояла бронзовая чернильница и огарок свечи на глиняном блюдце. В изголовье кровати притаился дорожный ларец Ираклия, темный от времени и тяжелый, как кусок металла.

Перстень Легата монахи, омывавшие тело перед похоронами, сняли и оставили на столешнице, на куске ткани. Покрутив массивное кольцо в руках, Филипп надел его на безымянный палец. Перстень пришелся впору, словно новоиспеченный Легат всегда носил этот тайный символ власти на правой руке. Усевшись за стол, он просмотрел бумаги Ираклия: ничего, что касалось бы деятельности Легиона, сплошь хозяйственные записи. И лишь потом заглянул в ларец.

Небольшой красиво инкрустированный кинжал, гемма с женским профилем – на вид очень старая, серебряное тусклое зеркало, пядь светлых волос, перехваченных красной нитью…

Наброски на обрывках пергамента, сделанные тушью из каракатицы – рисунки в несколько линий, похожие на эскизы к фрескам в греческом стиле.

Профиль кудрявого мальчишки с курносым вздернутым носом…

Мальчишка в анфас – широко расставленные глаза, вихры, спадающие на лоб, щербатая улыбка…

Девушка, волосами которой играет ветер…

Галера под парусом…

Незаконченный силуэт девушки – той самой, чей профиль был на первом эскизе – Филипп мог за это поручиться…

Гребень волны и висящая над ним в восходящем потоке чайка…

Скупые линии. Едва заметная штриховка, нервный пунктир, лишь обозначенная тень… Странно, но эти небрежные рисунки были настолько живыми, что Филипп немедля пересмотрел их еще раз.

Рисунков оказалось немало: некоторые совсем истрепались, некоторые явно были сделаны совсем недавно, но все они, несомненно, вышли из-под одной руки.

Лица. Фрагменты пейзажей. Узкая кошачья морда. Ворон. Оскалившийся пес. Щенок, гонящийся за хвостом. Дельфины, взмывшие над волной. Рыбачьи лодки на воде в бухте. Опять курносый мальчишка…

С куска пергамента на Филиппа смотрел Спирос. Он сам смотрел на себя через сорок прошедших лет, истончивших края рисунка, расчертивших морщинами и шрамами кожу Легата, покрывших его душу коркой, толстой, как кожа боевого слона.

Кудрявый мальчишка.

Скуластый юноша, по-монашески остриженный «под горшок».

Молодой мужчина, упрямо склонивший голову.

Девушку Филипп не знал. Никогда не видел, он мог бы вспомнить почти каждого из тех, с кем сталкивался за последние двадцать лет, а ее не помнил.

Если сам он на рисунках взрослел, то она оставалась молодой. Ираклий повторял ее профиль десятки раз, словно пытался запомнить, потом рисовал полупрофиль, потом силуэт… Менялись сюжеты, пейзаж вокруг, но девушка оставалась юной и красивой. И волосами ее все время играл ветер.

Легат снова достал из ларца прядь светлых волос, перевязанных красной нитью, и на мгновение закрыл глаза.

Ничего.

Кем была она в жизни сурового командира Легиона?

И была ли она в его жизни? Может быть, просто прошла рядом, скользнула, оставив после себя почти незаметный след?

Филипп лег на застеленную кровать, прямо поверх одеяла, и неподвижно пролежал несколько минут. Было очень тихо, как бывает на островах осенью, когда звуки исчезают, растворившись в дыхании остывающего моря.

Лопнула беззвучно последняя нить, соединяющая его с прошлым.

Все закончилось там, где началось. Отныне и навсегда Филипп был один.

Если…

Если…

А что если?

* * *

На веранде таверны пахло сыром и только что жареной на оливковом масле рыбой. Хозяин, получивший щедрую оплату за обед и надеющийся получить не меньше за ужин, был любезен до отвращения и то и дело кланялся, напоминая Филиппу отца.

Легат успел проголодаться и теперь с аппетитом поел, запивая рыбу прохладным легким вином. Ночь обещала быть стылой, с моря потянуло сыростью и запахом дождя, но возвращаться в монастырь Филипп не собирался. Не хотел. Место для ночлега можно было найти здесь, прямо под навесом, укрыться плащом, а если совсем будет холодно, то уйти ночевать на сено. А еще лучше спуститься в порт и найти приют на тариде, которая с утра тронется в путь. Когда-то Спирос любил спать на пришедших в гавань кораблях и мечтать о том, как однажды галера увезет его прочь…

Маленьких мальчиков с островов всегда тянет в путь.

Филипп усмехнулся.

– Послушай-ка, любезный, – сказал он, обращаясь к трактирщику. – Подойди поближе да постой, пока мы поговорим…

Скажи, а нет ли у тебя сына?

Глава 8

Иудея, Капернаум,

канун Пейсаха, 30 год н. э.

Иногда он пугал меня.

Иногда я подозревал, что разум его корчится в объятиях безумия. Что демоны лишают его сна, заставляют снова и снова придумывать невыполнимые планы, мечтать о недостижимом.

Иногда он, напротив, поражал мое воображение четкостью рассуждений и намерения его не вызывали сомнений: лишь желание помочь осуществить столь дерзко задуманное.

Он открылся мне далеко не сразу. Вообще, те, кто считали его доверчивым и недалеким (а таких после его смерти было достаточно) ошибались.

Иешуа был осторожен, да и как могло быть иначе? Кругом было полно шпионов, и болтливый язык мог довести человека до неприятностей задолго до того, как он успевал что-то сделать. В Иудее, Галилее, Самарии было неспокойно. Случилось это волнение не сегодня и не вчера – здесь всегда жили так. У нас никогда не бывало тихо, иначе мы бы не обращали свои помыслы на машиаха, приход которого должен был даровать нам размеренную, благополучную, сытую жизнь. Шли годы – многие десятки, а то и сотни лет, и всегда, понимаете, всегда находились те, кто дразнил народ, призывая его к неповиновению! А народ наш от природы таков, что, заслышав речи зачинщика, сразу бросается на бунт, так и не разобравшись, кто же в очередной раз призвал его пролить кровь: машиах, которого ждали, безрассудный бунтовщик или жаждущий власти и поклонения безумец?

Хорошо это или плохо – сложно судить, слишком уж запутана история моего народа. Слишком часто менялись толкования событий, случившихся в прежние времена, слишком часто те, кого вначале считали Предсказанным, оказывались обыкновенными людьми или, что хуже, лжецами, пройдохами, не имеющими ни пророческого дара, ни отношения к самому Пророчеству. А, возможно, мы множество раз не замечали, что машиах уже среди нас, и дар его выплескивался вместе с кровью на горячие от солнца камни, пропадал всуе.

Идя в Капернаум, я не знал, кого встречу и, конечно же, не знал, что эта встреча изменит мою жизнь. В мои тогдашние годы и не представить было, что не мы выбираем дороги, по которым ходим, а они выбирают нас. Сжимая в руках рукоять сики (как же привычна она была мне, я словно родился с нею в рукаве!), я шагнул в круговорот событий, шагнул – и до сих пор не могу из него выбраться. Правы те, кто говорит, что один миг меняет жизнь. Если бы мы знали, о каком именно миге идет речь! Но нам не дано знать, в какой именно момент мы оказываемся на перекрестке дорог, нам не предугадать, куда они ведут, и любой свой выбор мы всегда делаем вслепую.

Раз за разом – от рождения и до самого конца.

В ту последнюю зиму Иешуа часто бывал беспокоен. Он уходил в холмы один, еще до рассвета, и возвращался поздней ночью, продрогший, голодный с запавшими глазами. Проповеди его, на которые собиралось все больше и больше народа, стали страстными, но куда менее логичными, чем те, с которых он начинал. Все желающие услышать Га-Ноцри уже не вмещались в синагоге Капернаума, и те, кому не удавалось пробраться вовнутрь здания, расспрашивали счастливчиков, успевших занять место в зале, что именно говорил равви. Несколько раз я слышал настолько вольный пересказ проповедей Иешуа, что удивлению моему не было предела.

Несмотря на то, что слухи о Га-Ноцри были противоречивы – одни считали его пророком, другие же – мошенником, поклонников у него прибавлялось с каждым днем. Ничего удивительного – я и сам был горячим его поклонником! Его притчи трогали меня, заставляли совершенно по-другому смотреть на мир: что с того, что большинство этих историй я слышал и ранее: в устах моего друга даже многократно рассказанное приобретало иной смысл!

К Иешуа нельзя было оставаться равнодушным – каждый знающий его испытывал либо любовь, либо ненависть – серединных чувств он не вызывал.

Его истории передавали из уст в уста, искажали, пересказывали своими словами, меняли для того, чтобы сделать их смысл доступнее (хотя Иешуа старался никогда сложно не говорить!). О нем сочиняли сказки, а Восток любит сказки, его бранили почем зря, а Восток любит тех, кого бранят – и эти россказни приводили к тому, что ряды жаждущих увидеть Га-Ноцри, умножались.

Кто же не захочет увидеть своими глазами человека, который умудрился накормить несколькими рыбами и хлебами тысячи верующих?

Я сам слышал множество историй, в которых количество верующих, рыб и хлебов разнилось от рассказа к рассказу! Я сам присутствовал на проповеди, после которой слухи о сыне Божьем, накормившем верующих, начали расти словно трава после ливня, но кто поверит очевидцу? Всем известно, что нет больших лжецов, чем они!

Не было тысяч голодных верующих.

Иешуа любили слушать, но как собрать на проповедь несколько тысяч человек вне стен Ершалаима? Не было хлебов и не было рыбы. Улов братьев Зевдеевых в этот день оказался скуден и хлеб закончился, а женщины еще не успели испечь новый и мы все вместе не смогли бы накормить досыта и десятка гостей!

«Но что же было?» – спросите вы.

Было то, что было…

Был рассказ Иешуа о пище духовной – о хлебе жизни, о познании мира, которое радует алчущего более, чем пища земная. О любви к ближнему и любви к Богу, которые важнее для человеческой души, чем хлеб да рыба для тела.

Слушавшие его – внимали и запоминали слова, вот только что понимали они из сказанного?

Через много лет после смерти Иешуа я услышал рассказ об Чуде умножения хлебов из уст немолодого минея.

Он говорил вдохновенно, прикрыв глаза тяжелыми коричневыми веками и ритмично качал головой, словно молящийся равви. Изредка в его повествовании проскакивали фразы, которые напоминали мне сказанное в тот день – помню, что говорили о манне небесной, которой кормился народ наш в пустыне. Помню речь Иешуа о вечной жизни для тех, кто уверует искренне… Только слово «бессмертие» для него имело другой смысл, и под «жизнью вечной» он понимал совершенно иное.

Тогда мы сидели на берегу Генисаретского озера и по левую руку от нас рассыпалась белыми коробочками по склону, скатываясь к воде Тивериада – город Ирода Антипы, того самого Антипы, что построил свою столицу на старых могильниках. Того самого Антипы, что презрел Закон Израиля и сотворил кумиров – во дворце его стояли статуи животных и людей. Того самого Ирода Антипы, что превыше власти Яхве полагал власть Кесаря Тиберия. Того самого Антипы, что без зазрения совести умертвил безобидного Иоханана Окунающего.

В этом городе жили греки, римляне, египтяне и далекие от веры отцов евреи. Благочестивые иудеи избегали селиться в Тивериаде, несмотря на то, что город был просторен, светел и чист. Он был построен на старых костях и, согласно Писанию, несчастья ожидали тех, кто жил в нем. Некоторые из непримиримых даже не хотели проходить его улицами, чтобы случайно не осквернить стопы прикосновениями мертвой плоти. Я был в Тивериаде – красивый город. Я не думаю, что мертвецы, упокоившиеся в своих могилах, могут причинить кому-то зло или принести несчастье. Но, как говорил Иешуа – каждому воздастся по вере его.

Погода менялась, может быть, поэтому Петр с Андреем с утра вернулись с пустыми сетями. Над восточным берегом кружилась не сулящая ничего доброго дымка, а легкий ветерок, подувший с севера еще перед рассветом, сменился резкими, сильными порывами. От тяжелого дыхания небес по поверхности озера разбегалась рябь, редкие лодки, вышедшие на воду вопреки здравому смыслу, спустили паруса и на веслах заспешили к берегу.

Собиралась буря.

Капернаум, едва видневшийся на противоположном берегу, затянуло совсем. Дождь все никак не проливался на землю, только тяжело и влажно дышал, скрывшись в обрывках туч, которые волокло в вышине. В этот день, если верить тому минею, Иешуа совершил два чуда: умножил хлеба и рыб да перешел Тивериадское море по воде аки посуху. И у этих чудес было много очевидцев. Думаю, что за свою жизнь я встречал тысячи людей, кто утверждал, что лично отведал хлеба из рук Га-Ноцри, и тысячи тех, кто лично видел, как он в бурю перешел озеро от берега к берегу.

То, о чем говорят тысячи, не может быть неправдой.

Я был там.

Он действительно накормил множество людей. Но что то была за пища?

В тот вечер действительно случилась буря.

И после неё в Капернаум действительно приплыла одна лодка.

Но это не вся правда. Мы едва избежали смерти, обессилели, продрогли. Нас рвало озерною водою, которой мы нахлебались в избытке. Упав на берегу, мы едва ли не рыдали от радости спасения, оттого, что счастливо избежали смерти.

И Иешуа был одним из нас. Его рвало, как и меня – мучительно и долго. Руки его были покрыты ссадинами, плечи в кровоподтеках. Он многое бы отдал, за то, чтобы в бурю идти по воде, а не барахтаться в ней, теряя силы…

Но в рассказах минеев он шел по воде, и буря была бессильна перед ним. Это был хороший рассказ о том, как мой друг свершил чудо и спас нам жизнь. Прекрасный рассказ.

И зачем нужна правда, о том, как мы едва не утонули в ту ночь, когда есть такая сказка?

* * *

Походка Мириам была легкой и неслышной, словно она едва касалась земли ногами. Ходить босиком она не любила, предпочитая сандалии по греческой моде, хорошие сандалии, с тонкими сыромятными ремешками, оплетавшими стройные загорелые икры. И кетонет ее был цельнотканым, с геометрическим узором по подолу – такой стоит немалых денег у ткачей в Иерусалиме, еще дороже у греков в Кейсарии Стратоновой, а уж привезенный из Рима – никак не меньше трех золотых монет.

На плече Мириам несла кувшин для воды, а на лице – улыбку. Ту самую улыбку, что превращала ее в красавицу.

– Пойдем со мной, Иегуда, – сказала она. – Нам надо поговорить.

В саду царила прохлада, в тени деревьев не беспокоили мухи, и выходить на солнце мне совсем не хотелось. Но я запер в денежном ящике гвиль, на котором делал записи, отнес казну в дом и послушно потащился за ней к колодцу, по самому солнцепеку.

Пока мы не отошли от дома, она молчала, и лишь свернув за угол, произнесла:

– Я знаю, что ты умеешь хранить тайну…

Я кивнул.

– Это хорошо, – продолжила она. – Дело в том, Иегуда, что он собрался на верную смерть и не послушает никого. Он говорил тебе о своих планах?

– Да.

– А рассказывал ли он о том, что мы едва успели уйти из Ершалаима два года назад? Еще до того, как ты появился здесь?

– Я слышал эту историю.

– О… Это была интересная история, – усмехнулась Мириам, но улыбки не получилось, а получилась какая-то странная горькая гримаса, сразу состарившая ее на добрый десяток лет. – Настолько интересная, что я еще полгода ждала, что у наших ворот появится римская стража и его распнут тут же, на площади. Ты знаешь, что такое страх, Иегуда. Ты сам бежал много раз.

– Я полжизни бегаю, Мириам. И не думаю, что остепенился.

– Тогда, в Ершалаиме, он назвался машиахом и призывал народ к неповиновению. Нам просто повезло, что на Пейсах в столицу пришло много проповедников и нас не сразу услышали… А когда услышали – не поверили. А когда поверили – не успели поймать. Но рано или поздно везение заканчивается. Он снова пойдет туда. Он снова будет проповедовать. Он снова скажет, что он машиах… Только на этот раз его услышат… Слишком многое изменилось за эти два года. Два года назад я никогда бы не поверила в то, что Антипа убьет Иоханана. Но он убил его.

– В Ершалаиме на Пейсах всегда много машиахов, – сказал я совершенно серьезно. – Они приходят на праздник из разных мест. Я сам знавал добрый десяток. А после праздника, благодаря тем, у кого длинный язык и не очень быстрые ноги, у ворон много новой еды. Но соблазн есть соблазн… Он учитель, Мириам. А учитель должен учить. Кто из проповедников откажется выступить перед благодарной толпой? Где еще можно рассказать о себе и своем учении такому количеству народа, как не в Ершалаиме перед Пейсахом?

– И дать себя рассмотреть такому количеству шпионов Каифы и Афрания? – подхватила она с горечью в голосе. – Иегуда, он не послушает ни меня, ни тебя. Он снова пойдет учить и не в моих силах сказать ему – остановись!

Я кивнул.

– Я прошу тебя, будь рядом с ним. Защити его, если это будет в твоих силах.

– Я сделаю это в любом случае.

– Спасибо…

В ее взгляде была искренняя благодарность, но мне показалось (я не мог ошибиться, и от того, что я увидел мне стало зябко посреди жаркого дня!), что в глубине глаз Мириам притаилась смертная тоска.

Возможно, что все это я придумываю сейчас, когда безжалостная клепсидра отсчитывает последние капли моей земной жизни, но ощущение обреченности, которое я разглядел в ее взоре, между взмахами пушистых ресниц, и сегодня заставляет меня ежиться, словно под струями ледяного дождя.

– Я знаю, что ты друг ему…

«И тебе…» – подумал я, но ничего не сказал в слух.

Что с того, что одно присутствие Мириам заставляло мое сердце биться чаще? Что с того, что я готов был вечно смотреть, как она ходит, поворачивает голову на высокой красивой шее, как, сидя у огня, подперев щеку рукой, слушает речи Иешуа? Что с того, что мне снился запах ее кожи и волос и сны эти были беспокойны и горячи? Я мог вожделеть ее в мечтах даже наяву, я мог смотреть на нее издалека, я мог отдать за нее свою жизнь, если бы это потребовалось. Но более ничего. Она была женщиной моего друга. Его женой. И этим все сказано, во всяком случае, для меня. В жизни я много раз делал поступки, о которых не хочется вспоминать. Многие заповеди Моисеевы я нарушал несчетное количество раз. Но не эту.

– Я готов сделать все, Мириам, – ответил я, глядя себе под ноги. – Сражаться за него, убить, рисковать жизнью. Пусть это звучит смешно, но я готов даже умереть для него. Вот только незадача – ему все это не надо. Он не примет самопожертвования ни от тебя, ни от меня…

Земля была прогрета весенним ярким солнцем, но еще не высушена до звона и под нашими ногами вилась легкая и мягкая пыль, покрывавшая тонким слоем все улицы Капернаума. Ближе к берегу ее становилось меньше, земля влажнела от набегающих на плотный песок коротких волн, но по дороге к колодцу мы шагали, оставляя за собой клубящиеся следы.

– Он ни от кого его не примет, – неожиданно зло сказала она. – Ни от кого. В прошлый раз я едва заставила его спасаться бегством. Он был уверен, что ему ничего не грозит. Что стоит властям арестовать его, и восстание неминуемо – народ не даст его в обиду!

Колодец в Капернауме был старше, чем сам город, а сам город насчитывал в своей истории столько лет, что дата рождения его терялась в глубине времен. Говорили, что это место помнило царя Соломона, но точно никто не знал возраста поселения – и неудивительно: здесь каждый камень мог оказаться из кладки здания, построенного предками в незапамятные времена. А мог отколоться от скалы пару сотен лет назад – то есть почти вчера по здешним меркам.

Кладка колодца была очень стара – это становилось понятно с первого же взгляда. Источенные ветрами и песчинками камни плотно прилегали друг другу, хотя снаружи никаких признаков скрепляющего раствора было не заметить – годы загладили щели между камнями, хамсины и зимние дожди неровно изгрызли верхний край. Каменная крышка приоткрывала черный зев колодца, прямо на ней лежало кожаное ведро на длинной веревке да глиняная кружка.

– Я уже не боюсь за него, – сказала она, пока я вытягивал ведро наверх. – Страх – это сомнения в исходе. Сомнений больше нет: сколько раз можно искушать судьбу? Раньше у меня были дурные предчувствия, а теперь я точно знаю – все кончится плохо. И с этим ничего нельзя поделать.

– Ты пробовала остановить его?

– Сотни раз! Он улыбался мне и делал по-своему. А ты? Ты пытался сказать ему, что гордыня убьёт его?

– Это не гордыня, Мириам. Это что угодно, только не гордыня.

– Назови, как хочешь! До тех пор, пока он вдалеке от Ершалаима – он всего лишь слух! Слух о том, что где-то на севере есть человек, который называет себя машиахом. Но, как только он начнет проповедовать в толпе, как только его услышат – а его обязательно услышат! – его убьют. Убьют, как Иоханана. До тех пор, пока Га-матбиль смывал грехи водой в пустыне, Антипа над ним посмеивался, но когда тот пришел под стены его дворца… Я не хочу его терять! Придумай что-нибудь, Иегуда! Обмани его! Уведи куда-нибудь! Придумай предлог!

– Он почувствует ложь, Мириам. Ты сама это знаешь.

– А ведь к твоим словам он прислушивается, Иегуда. Он приблизил тебя, хотя ты пришел один из последних. Он доверил тебе нашу казну, защищал тебя от нападок учеников, выделил среди всех. Может быть, у тебя есть такое право? Обмануть для его же спасения?

– Я говорил с ним…

– И? – спросила она с надеждой, хотя наверняка знала ответ.

Я покачал головой, не отводя взгляда от её бархатных глаз.

– Я обещал, что пойду с ним до конца.

Если бы она попросила меня, я бы сделал что угодно. Я бы променял все на свете, на то, чтобы просыпаться, чувствуя ее голову на своем плече. Если бы она не была его женщиной. Если бы она не была…

Рот ее сжался, брови сошлись к переносице. Она тряхнула головой и вдруг, болезненно поморщившись, сглотнула рыдание.

– Я тоже обещала. И надеялась, что смогу защитить его. Но, боюсь, конец может оказаться ближе, чем мы думаем.

Она подставила кувшин, и я аккуратно перелил воду из ведра в узкое глиняное горло, почти не расплескав влагу.

– Послушай меня, Мириам – произнес я негромко. – Я не смогу остановить Иешуа – он достаточно силен и умен, чтобы действовать по своему разумению. Не он идет за нами – мы за ним. Не он называет себя машиахом – так зовут его люди: они действительно считают его спасителем народа, а, значит, пойдут за ним, когда он позовет. Как пошел я, Андрей, Кифа… Как пошла ты… Он не призывает людей проливать кровь, он говорит, что нужно любить друг друга – разве за это убивают?

Глаза ее блестели от слез, но взгляд, которым она одарила меня, был тверд.

– Не мир я принес вам, но меч… – сказала она. – Ты серьёзно думаешь, что он полагает спасти Израиль любовью? Разве любовью можно повести за собой толпу? Нет! Она идет за сильным! Она, как царская наложница, следует за тем, кто способен дать больше. Или больше пообещать! Уж, поверь мне!

Мириам горько усмехнулась.

– Я знаю толк в продажной любви! Неповиновение пьянит больше, чем вино! Нет напитка более сладкого, чем кровь врага! Это люди понимают. За этим идут. Но есть одно «но», Иегуда – толпе нет веры! Одному человеку можно верить, хоть это опасно. Верить двум – еще опаснее. Верить десятку людей – безрассудно! Верить толпе – безумие! Толпа, Иегуда, непостоянна. Сегодня она любит, а завтра – побивает вчерашнего любимца камнями. И тот, кто считает, что толпа вознесет его на вершину власти, обречен на поражение. К победе может привести только жесткий расчет. Посмотри, кто сегодня правит нами. Разве их привел во дворцы случай? Нет! Никто из них не полагался на судьбу. Никто из них не вверял свою жизнь Богу. Интриги, кровь, деньги, предательство! А Иешуа думает, что Рим можно победить верой. Он не безумен, нет! Он искренен. И в этом весь ужас. Он думает, что Создатель на его стороне!

– А что думаешь ты?

– Я думаю, что Он просто смотрит на нас с небес.

– Просто смотрит?

– И иногда смеется. Ему нет до нас дела, Иегуда. Ему нет до нас дела…