Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 32

Иудея. Ершалаим.

Канун Пейсаха. 30 г н. э.

Каждый раз, оказываясь рядом с Ханааном, Иосиф бар Каифа удивлялся, насколько стар его тесть. И каждый раз восхищался тем, как Ханаан умеет противостоять безжалостному наступлению старости.

Не то, чтобы тесть скрывал возраст, нет, это было совсем не в характере бывшего первосвященника Иудеи. Да и как скроешь почти 80 прожитых лет? Но груз длинной жизни старик нес с достоинством, со стойкостью терпел одолевающие его недуги и сохранял поистине удивительную ясность ума, прозорливость и умение управлять людьми помимо их воли. Глядя в его слезящиеся глаза, окаймленные красной воспаленной плотью припухших век и практически лишенные ресниц, трудно было поверить в то, что Ханаан видел не хуже своего зятя, который был моложе его на тридцать пять лет. И, Иосиф сам понимал это, не хуже соображал.

Несмотря на то, что Каифа вступил в должность первосвященника еще при Валерии Грате и удержался на месте после того, как Грата сменил Понтий Пилат, иногда во время бесед с тестем Иосиф чувствовал себя несмышленым ребенком. Особенно когда в голосе Ханаана проскальзывало раздражение или проявлялись визгливые нотки (один в один как в голосе ханаановой дочери, жены Каифы – Геулы в минуты гнева), Иосиф непроизвольно сжимался, словно ученик под розгой учителя. Но если с Геулой он знал, как обходиться, то рядом со стариком тушевался и иногда предпочитал согласиться сразу, чем чувствовать на себе тяжелый, скребущий взгляд тестя, слышать неровные посипывания между резкими недоброжелательными фразами.

Неприятно было понимать, что старик всегда настоит на своем, но мало кто знал, что все свои ошибки (а некоторые из них едва не привели к потере власти и положения) Каифа все-таки сделал сам, действуя по собственному разумению, а каждый совет или распоряжение Ханаана, будучи исполненным, приводили только к упрочению этой самой власти – особенно в долговременной перспективе. Правление можно было назвать совместным, но сказать так означало погрешить против истины. Отношения между тестем и зятем были очень сложны. Ханаану был нужен человек, руками которого он будет вершить свои дела. Иосифу же был нужен человек, на которого можно возложить ответственность за любой поступок. Они могли ненавидеть или презирать друг друга, но не могли бруг без друга обойтись. Это было странно, но это было так.

Все священство знало, что за кряжистой фигурой Иосифа бар Каифы стоит щуплой тенью его малорослый мудрый тесть – и это всех устраивало. В общем-то, ни Каифа, ни Ханаан положение вещей особо и не скрывали и, когда на заседаниях Синедриона на месте главы сидел Иосиф, а Ханаан скромно занимал кресло, расположенное в тени, почти в углу, то все знали, насколько прочна паутина, протянувшаяся между бывшим и нынешним первосвященниками, и кто сейчас в действительности управляет собранием. Но все забывали о том, что паутина имеет два конца, и никогда не стоит обманываться, что до конца понимаешь, кто и от кого зависит.

Сегодня Ханаан выглядел особенно плохо.

Старика мучила подагра, и запах растирок, исходивший от его распухших ног, был поистине непереносимым. То ли от запаха, то ли от боли, то ли от начинающейся жары (а скорее всего от всех трех причин) Ханаан находился в очень дурном расположении духа. Внешне это выражалось разве что в том, что правая рука его, лежащая на подлокотнике кресла, нервно подрагивала, деформированные в суставах пальцы постукивали по дереву.

А день действительно обещал быть жарким, так что раздражался Ханаан не зря. Он вообще мало что делал зря – для того, чтобы предугадать полуденный зной особой прозорливости и не требовалось. Несмотря на сравнительно ранний час (Каифа специально не стал откладывать визит к тестю на более позднее время) солнце уже припекало. Над камнями балюстрады, с которой открывался превосходный вид на город и белую громаду Храма, начинал дрожать воздух, и небо из голубого становилось блеклым и выжженным. Измученные небесным жаром облака стремительно выцветали в зените.

– Что же твои хваленные шпионы? – проскрипел Ханаан, не утрудив себя даже попыткой поприветствовать зятя. – Расскажи мне, Каифа, сколько ты платишь этим бездельникам?

Иосиф промолчал.

Он сделал это по двум причинам. Во-первых, платил он шпионам немало, и было их не одна сотня – Ершалаим очень большой город, слышать и знать все, что происходит на улицах, на рынках и в некоторых домах необходимо, если не хочешь расстаться с жизнью. Сумма выплат на шпионов, доносчиков и просто сочувствующих была настолько значительна, что огорчила бы старика чрезвычайно. Во всяком случае, самого Каифу она огорчала настолько, что каждый раз, отдавая деньги в расход, он едва не закипал, словно горшок с похлебкой.

Во-вторых, он достаточно хорошо знал своего тестя, чтобы догадаться – ответ Ханаана не интересует.

– Почему, Каифа, мы узнаем все последними? – продолжил Ханаан. – Почему Афраний знает все еще до того, как что-то происходит? Он же римлянин! Он здесь чужой!

На этот раз ответить было нечего.

Афраний действительно знал все заранее. Этот невысокий человек с плечами греческого борца и головой философа, начал службу еще тогда, года хозяином во дворце первосвященника был Ханаан.

Он появился из ниоткуда.

Сошел с корабля в Кейсарии Стратоновой осенним ранним утром, легко вспрыгнул на спину отдохнувшей лошади, и в тот же день, к вечеру, Валерий Грат представил его как нового начальника тайной службы при прокураторе. Старый начальник – Донат – той же галерой отбыл на родину, и больше о нем никто не слышал. А, возможно, что и не отбыл, а просто так говорили. Если Грат кого-то невзлюбил, то возможность уехать в Рим живым была милостью Божией, а Бог, как известно, просто так милостями не разбрасывается.

Новый начальник был настолько молод, что при виде его люди улыбались – этот мальчик мог быть любовником прокуратора, чьим-нибудь любимцем, присланным в Иудею для того, чтобы начать восхождение по лестнице чинов, просто юным карьеристом, не отдающим себе отчета, в какую переделку угодил…

Он мог быть кем угодно, но не начальником тайной службы.

Но люди улыбались зря.

Ханаан сказал, что Афраний здесь чужой. Это было и так, и не так. Афраний был римлянином, но при этом знал Иудею и разбирался в здешних хитросплетениях лучше, чем большинство урожденных иудеев. Шпионов у начальника тайной службы было больше, чем у Каифы, и Иосиф был уверен, что многие из тех, кто получает деньги из казны священства, на самом деле верно служат этому приезжему.

– Тебе нечего сказать? – спросил Ханаан, выдержав паузу.

– Это так, – произнес Каифа. – Ты и сам знаешь, что мне не тягаться с Афранием. Но позволь мне спросить: что он знает того, что неизвестно мне?

– Давай начнем с того, что известно тебе, Иосиф, – ответил Ханаан не без иронии. – Это не я плачу шпионам целое состояние. Это делаешь ты!

Старик улыбнулся, показывая желтые крупные зубы.

Улыбка у него была такая же, как у дочери. Неприятная.

Каифа улыбнулся в ответ, пытаясь изобразить благодушие всем лицом, хотя знал – Ханаан ему не поверит. Тесть знал, что Иосиф не питает к нему нежных чувств, но эта подробность его не интересовала. До тех пор, пока Каифа делал то, что ему говорилось, он устраивал Ханаана.

– Я многое знаю, – начал, было, Иосиф. – Но Ершалаим – большой город, и в нем каждый день что-то происходит.

Рука на подлокотнике приподнялась, развернулась ладонью вверх, (искривленные пальцы шевельнулись, словно копались в чем-то) и снова легла на деревяшку. Каифа замолчал.

– Садись, – сказал тесть и задвигал губами. Его уши, большие и прозрачные на свету, зашевелились.

Иосиф сел. Сел аккуратно, на край скамьи, ровно держа спину – строгий и, несмотря на квадратное туловище, не лишенный величественности в своем бело-голубом одеянии. Старик несколько секунд смотрел на него, не моргая бесцветными глазами старой черепахи, щека у него при этом дергалась, губы слегка кривились. Пахло от тестя, как от ларца египетского знахаря – едкой асфальтовой смолой, горькими травами и протухшим на жаре жиром. Каифа почувствовал, что из желудка поднимается мерзкая горячая волна, но отодвинуться или поменять место не было никакой возможности. Проклятый ветерок, гуляющий по анфиладам дворца сквознячком, вгонял вонь притирки точно ему в ноздри. Надо было терпеть, ни в коем случае не показывая, что запах мазей сводит его с ума. Впрочем, Каифа не исключал возможности, что тесть прекрасно знает о его обостренном нюхе и все сделал намеренно – исходящая от ног бывшего первосвященника вонь тоже была оружием, надо просто уметь ей воспользоваться.

– Вчера взяли Варраву, – Ханаан не произнес, а выплюнул имя.

– Это хорошая новость, – Иосиф склонил голову.

– Его взяли римляне…

– Какая разница, кто это сделал? – флегматично заметил Каифа. – Мы или римляне? То, что он под замком, означает только то, что он больше никого не убьет. Ни иудеев, ни римских солдат…

– Его арестовали по доносу, – сообщил Ханаан. – По доносу еврея. Но еврей донес не тебе – Афранию. Римлянину. Это не правильно.

– В этом городе живет полмиллиона евреев, – возразил Иосиф спокойно. – Если римлянам не будут доносить они, то и доносить будет некому. Прости меня, Ханаан, но арест Варравы – хорошая новость. Он убил многих, в том числе и своих собратьев по вере – не зря же он канаим. На рынке Варрава убил римлян, потом римляне взяли его в тюрьму. Это справедливо.

– Тогда тебе будет интересно узнать, что схватили Варраву при помощи прокуратора.

– И как он помог? – едва заметно выказал удивление новостью Каифа.

– Он непосредственно участвовал в поимке. Лично. – Ханаан даже улыбнулся, правда, несколько через силу. Каифе было знакомо это выражение лица тестя, превозмогающего боль в разъедаемых болезнью суставах. Бывший первосвященник был очень сильным человеком, от приступов подагры любому хотелось бы выть и биться головой о стену, а не заниматься делами. Ханаан занимался делами.

Старик осторожно поменял позу, стараясь особо не тревожить больные ноги, и продолжил:

– Рассказывают, что он сам догнал преступника и сбил его с ног, но я не уверен, что все было так.

Иосиф пожал плечами.

То, что он знал о Пилате (а знал он по долгу службы больше, чем хотел бы), вполне соответствовало описанному тестем поступку. Несмотря на возраст и жирок, прокуратор оставался воином и был способен на некоторые безрассудства, когда в нем просыпался охотничий инстинкт, но если судить по поступкам последних лет, этот инстинкт просыпался в нем не при виде беглого преступника, уходящего от возмездия, а при виде денег, ускользающих от прокуратора. Понтий Пилат любил их сверх всякой меры, и именно они примиряли его с нахождением в Иудее. Как шутил о Пилате Ханаан – деньги он любит больше, чем не любит евреев. И это было чистой правдой.

Варрава, несомненно, человек опасный, но пленить его один на один или возглавить отряд, идущий по пятам за преступником – все-таки разные вещи. Пилат был бесстрашен и неутомим в молодые годы, ныне же прокуратор стал рассудочен и не рисковал жизнью там, где мог не рисковать. Ему уже давно было, что терять.

– Не думаю, что это добавит ему популярности, – сказал Каифа.

– Не думаю, что его заботит популярность среди евреев. И нужно ли герою битвы при Идиставизо искать дополнительной популярности среди своих солдат?

Он звал меня не для того, чтобы рассказать о Пилате, – подумал Каифа. – Пилат, конечно, проблема для всех нас, но мы уже 4 года договариваемся с ним, и будем договариваться столько, сколько будет надо. Он жаден, и это хорошо. Прокуратор приехал сюда просто богатым человеком, а уедет очень богатым и это делает его предсказуемым. Значит, Пилат – это не то, что сегодня беспокоит Ханаана. Старый лис что-то знает. Знает то, чего не знаю я, и наслаждается моментом. Но рано или поздно он должен будет спросить…

– Скажи мне, Каифа, – спросил старик, и взял со стоящего перед ним серебряного блюда с фруктами сушеную фигу. – Докладывают ли тебе твои люди о слухах, которые ходят в Ершалаиме в канун праздника?

– Мне докладывают обо всем, аба, – произнес Иосиф, склонив голову. – В том числе и о слухах. Что именно тебя интересует?

Со стороны могло показаться, что Каифа склонил голову в знак уважения и покорности, но на самом деле он просто спрятал от Ханаана глаза. По глазам бывший первосвященник мог легко догадаться, что зять в этот момент перебирает десятки вариантов ответа, чтобы угадать, что именно имеет в виду сидящий перед ним родственник.

– Брось выкручиваться, – сказал Ханаан устало. – Не изображай из себя всеведущего. Один Он – Всеведущий. А ты – всего лишь человек, мальчишка, возомнивший себя самым главным в Ершалаиме.

Мальчишке недавно исполнилось 45, но возражать он не стал. Не потому, что трусил, нет – потому, что не видел смысла. Всё священство, весь Синедрион знали, что давно потерявший официальную власть саддукей Ханаан правит в Иудее посредством зятя, которым крутит, как хочет. Любой приказ из уст Каифы считался приказом, отданным Ханааном. Любое выступление против Каифы считалось выступлением против Ханаана. Любая ошибка, допущенная Каифой считалась ошибкой его тестя. Жить так и править так было удобно, и Иосиф не хотел, чтобы кто-то даже допустил мысль, что первосвященник Иудеи – вполне самостоятельное лицо. Во всяком случае, когда сам того захочет.

– Помнишь, два года назад, накануне Пейсаха, в городе проповедовал некий Галилеянин? Иешуа?

Каифа кивнул.

Два года назад в Ершалаиме появился очередной пророк, называвший себя машиахом. Он действительно проповедовал, собирая вокруг себя зевак. Перед праздниками на улицах города было полно свободных от дел жителей, любое выступление падало на благодатную почву – какое-никакое, а развлечение.

Галилеянин выступил на рыночной площади, потом несколько раз его замечали произносящим речи у Яффских ворот. О его проповедях Каифе доложили сразу же – это было непреложным правилом. О каждом, кто говорил с людьми о власти, о Боге, о машиахе, немедленно докладывали первосвященнику. Это было не прихотью первосвященника, а необходимостью.

Любой проповедник с хорошо подвешенным языком представлял опасность для правителей. На праздники в Храм стекались тысячи верующих, а, может быть, и сотни тысяч – подсчитать их не было никакой возможности. Город переполнялся паломниками, выгребные ямы – нечистотами. Только рыночные торговцы, менялы в Храме, хозяева постоялых дворов да жрецы радовались затопившему Ершалаим людскому морю – дни праздника приносили им значительные прибыли. Остальные же с трудом переносили тесноту. Улицы были полны людей, шагающих плечом к плечу. Обычно наступающая в нисане жара усугубляла дело – люди становились раздражительны, злы, нередко вспыхивали драки, в ход шли и палки, и ножи. Шпионы Каифы и Афрания сбивались с ног, шныряя в толпе.

После того, как Пилат взял деньги из кассы Храма на строительство акведука от Соломоновых прудов в Ершалаим (возмущенный таким святотатством народ вышел на улицы, за что и пострадал) и с большой жестокостью, хоть и малой кровью усмирил бунтовщиков, к бродячим проповедникам относились серьезно.

Жаркие речи безумцев могли легко воспламенить громадную толпу и, чем больше была толпа, тем легче было ее зажечь. И Афраний, и Каифа хорошо знали – бороться лучше с причиною, чем с последствиями, и жестко пресекали каждую попытку толкнуть народ на агрессию.

Причины у них были разными, а вот цели совпадали – в беспорядках и кровопролитии не был заинтересован никто. Вернее, Пилату было наплевать на то, придется ли ему проливать еврейскую кровь, а вот Афраний считал, что доводить дело до резни не стоит – это повредит интересам Рима. Иудея оставалась одной из житниц Империи, и плывущие из Кейсарии корабли с провиантом, были куда лучшим подспорьем вечно воюющему Риму, чем мертвые евреи, плывущие по Иордану.

Иешуа Галилеянин, по прозвищу Га-Ноцри, был талантливым оратором. Его фарисейские проповеди люди слушали с удовольствием, и вначале он не вызвал у Каифы тревоги. Но потом… Потом первосвященник сообразил, что говорит Галилеянин вовсе не безобидные вещи. И окружающие Га-Ноцри люди были вовсе не землепашцами или рыбаками, как доложили ему в первые дни, а известными разбойниками из партии зелотов, совершившими преступления в разных концах страны.

Тесть этого не знал, но два года назад именно Афраний открыл глаза Каифе на истинную сущность пришедшего с севера проповедника. Вежливо так предупредил и об Иешуа и, в особенности, о его соратниках – на каждого из них у начальника тайной полиции имелись записи, сделанные на восковых табличках. Из этих записей Каифа узнал такое, что немедленно отдал приказ о задержании Галилеянина – Иешуа оказался другом и последователем Иоханана Га-матбиля – Окунающего, удушенного Иродом Антипой в крепости Махерон, и за ним в Ершалаим пришло немало тех, кто слушал проповеди Га-матбиля. Они считали Иешуа машиахом и распространяли слухи о том, что невинно погибший Иоханан признал главенство Галилеянина над собой. Га-Ноцри говорил о смерти Окунающего в таком тоне, что услышь эти речи Ирод Антипа – он тут же умер бы, удушенный гневом. Не арестовать Галилеянина означало дать толпе шанс распоясаться и, заодно, смертельно оскорбить тетрарха Иудеи. Приказ был отдан, но не выполнен – Иосиф опоздал. Га-Ноцри исчез за несколько часов до того, как храмовая стража, сопровождаемая десятком римских воинов из подчинения Афрания, пришла на постоялый двор, где, согласно доносу, жил Галилеянин с товарищами.

Искать в многотысячной толпе человека, предупрежденного об опасности (а Каифа был уверен в том, что Иешуа предупредили!), не легче, чем слезу в Генисаретском озере. Начались праздники, у Каифы были сотни важных дел, а на расстоянии от города Галилеянин опасности не представлял. По сведениям, дошедшим до Каифы опять-таки через Афрания, Иешуа удалился в Галилею, где опять начал проповедовать свои фарисейские истины, перемежая их безобидной ересью. В Галилее правил Антипа, Каифа направил ему письмо о Га-Ноцри – пусть разбирается – и благополучно забыл о самозваном машиахе.

И вот теперь Ханаан напомнил ему о событиях двухлетней давности. Память у старика была хоть куда! Иосиф бар Каифа не был уверен, что через тридцать пять лет сможет похвастать такой же. Он вообще не был уверен, что доживет до такого почтенного возраста. А, глядя на распухшие, похожие на рачьи клешни, руки тестя и слыша запах невероятно вонючих и бесполезных растирок, не был уверен, что хочет до такого возраста дожить.

– Да, аба, – сказал Каифа, поднимая взгляд на бывшего первосвященника. – Я помню такое имя.

Сейчас, подумал Иосиф, он скажет мне, что Галилеянин уже в городе. А я не скажу ему, что об этом знаю еще со вчерашнего дня. Еще с того момента, когда Га-Ноцри со своими учениками ночевали в постоялом дворе в десяти лигах от Ершалаима. Пусть старик думает, что знает больше меня – ему будет приятно, а мне не повредит.

Каифа знал, что на Пейсах в Ершалаим собираются прийти девять проповедников с разных концов страны. Четверо из них давно были у него на содержании и вещали то, что им было сказано вещать, троих он не воспринимал всерьез – мелкие, косноязычные людишки, собирающие вокруг себя народу меньше, чем пьяный бродячий фокусник – они могли говорить все, что угодно, их все равно никто не слушал. Еще один первосвященника не на шутку раздражал – он вещал о конце света и обвинял в его неизбежном приходе жрецов и священство. Его Каифа предполагал арестовать и предать суду Синедриона за оскорбление Неназываемого и его слуг.

Девятым был Га-Ноцри. И на него у Каифы были другие планы.

– Сегодня утром его видели входящим в город, – сказал Ханаан, не скрывая торжества. – Его и его учеников. С ними были еще женщины. Ты слышал об этом?

– Нет, – ответил Иосиф, не отводя взгляда. – Я не слышал об этом, Ханаан.

– Я, почему-то, не удивлен. Сообщаю тебе, что Галилеянин, которого ты упустил два года назад, въехал в город на молодой ослице, хотя из Вифании до Ершалаима шел пешком. А знаешь ли ты, что произошло в Вифании?

Каифа покачал головой, сохраняя на лице выражение сыновей почтительности и благоговения перед мудростью тестя.

– В Вифании Галилеянин оживил человека, умершего четыре дня назад.

– Нельзя оживит человека, умершего четыре дня назад, – сказал первосвященник. – Это под силу только Неназываемому.

– Или его пророкам, – возразил Ханаан. – Илия воскресил отрока, Елисей – ребенка. Так сказано в Писании, а, значит, это чистая правда. Не одни мы с тобой знаем пророчество Захарии, Иосиф. «Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной»[57]. Что еще тебе надо объяснить? Неважно, что было в Вифании на самом деле, Каифа. Важно, что рассказывают люди. Это мы с тобой знаем, что за Занавесью никого нет, а люди уверены, что каждый раз, как ты входишь в Святая Святых, так и здороваешься с Ним лично. Когда Галилеянин въехал в Ершалаим через Золотые ворота, народ кричал ему «Осанна!». Это было всего несколько часов назад, Иосиф, а слух о том, что в город вошел машиах, уже передают друг другу на всех базарах города. Один раз ты его упустил. Поэтому я хочу тебя спросить: что ты будешь делать на этот раз, Каифа?

Глава 33

Кода

Испания. Окрестности Таррагоны.

Наши дни.

История не знает сослагательного наклонения.

Так формулируется непреложное правило исторического развития человечества. То, что случилось, то случилось, и любой последующий анализ, каким бы мудрым и тщательным он не был, в свершившейся цепи событий ничего не поменяет. Но для того, чтобы этот принцип заработал, событие должно свершиться.

Трое беглецов до сих пор были живы благодаря той самой частице «бы», тому самому сослагательному наклонению, цепочке случайностей, изменивших определенную Легионом реальность.

Беспощадная, отлаженная за века существования машина скрежетала шестернями, пытаясь перестроиться, ликвидировать ошибку, снова войти в накатанную колею, но у нее ничего не получалось. Лев могуч, но не может долго гнать жертву. Он должен настичь и убить ее на первой сотне метров – иначе у самой маленькой и безобидной антилопы появляется шанс на спасение. Постоянный успех развращает. Тот, кто считает себя защищенным от поражения, находится в плену чрезвычайно опасных иллюзий.

Заложенный при создании в основу принцип изоляции боевых групп Легиона, был хорош для соблюдения секретности, но не для организации широкомасштабной облавы, и происходящее в Израиле не вписывалось ни в одну из апробированных схем.

Но лев остается львом. И антилопе нельзя чувствовать себя в безопасности.

Двести километров по скоростной магистрали «Фиат» преодолел за два часа и двадцать минут. Перед тем, как уйти на боковую бесплатную дорогу, Желтозубый заправился по самую пробку. Покурил, дождался, пока ему вытрут стекло, и выпил две чашки крепкого кофе. Спать все еще хотелось, но терпимо, только чесались под веками воспаленные глаза. Вполне можно было и наспех поесть, но перекусывать Желтозубый не хотел, а времени на размеренный ужин не было. Сперва следовало закончить дела, а уж потом…

На побережье полно небольших пансионов с уютными ресторанчиками на пяток столиков, туристический сезон еще не начался, номера пустуют…

Он зевнул, широко разевая рот, хрустнул суставами и завел автомобильчик.

Дома все равно никто не ждет, так что можно позволить себе сутки безделья. Побродить по набережной, выпить пару бутылок белого вина, заказать себе морского черта с овощами и чтобы его принесли прямо в чугунной сковороде, в шипящем соусе…

Рот Желтозубого наполнился слюной, и он, приоткрыв боковое окно, сплюнул на асфальт. Сначала – работа! Потом сон и еда в пансионе. Послезавтра с утра домой. Все. План сверстан, приступаем к исполнению!

Через четыре километра в свете фар мелькнул нужный ему указатель. Желтозубый притормозил, принял вправо и нырнул в мешанину улочек маленького городка, застывшего в безвременье и тишине, как муравей в капле прозрачной смолы. Несмотря на ранний вечер, городок засыпал, только сидели люди в небольших кабачках за столиками да светились витрины супермаркетов, за которыми сонные кассиры, зевая, ожидали редких ночных покупателей. В сезон тут было бы не протолкнуться, но до его начала оставалось больше месяца, и побережье все еще не стряхнуло с себя зимнее оцепенение. Для работы, которая предстояла Желтозубому, это было вовсе неплохо!

Присланный заказчиком адрес обнаружился легко – трехэтажный дом в районе центра. Таких зданий было много, перед кризисом строительные конторы шлепали их как горячие пироги – десятками – и продавали под офисы. Когда бум закончился, выяснилось, что типовые коробки, в общем-то, никому не нужны – откуда столько арендаторов в курортном городке? Городу просто не нужно иметь столько рабочих мест! Оставшиеся дома пробовали перестроить под апартаменты, но без особого успеха.

Желтозубый медленно прокатился мимо нужного здания, оценивая обстановку.

На первом этаже сверкал стеклом и электричеством просторный вестибюль, за стойкой сидел охранник – пожилой мужчина в одежде стиля «милитари». У такого на поясе баллончик со слезогонкой, пара наручников да рация. Тревожная кнопка, перочинный нож, бутерброд в пластиковой коробке – вот его оружие!

Три этажа – это значит никаких лифтов. Вот, за охранником виден лестничный пролет. Серверная должна быть на втором этаже. На все про все – пять минут. Не больше. Камеры? Вижу. Три… нет – четыре! Голову можно дать на отсечение, изображение выведено на мониторы, которые стоят справа от стойки охраны и больше никуда не дублируется. Запись на жесткий диск здесь же, не потрудились рекордер вынести в диспетчерскую, на пульт… Охраннички, мать бы их так… Им и собственную жопу охранять нельзя доверить, профукают!

Желтозубый ухмыльнулся и скосил глаза на сверток, лежащий на переднем сидении.

Машину он запарковал в квартале, внимательно посмотрев на то, чтобы поблизости не было банка, ювелирного магазина или еще чего-нибудь с системами наблюдения. Но улочка попалась жилая, из всех заведений – кафе на углу, да еще и закрытое. В Барселоне он бы час катался от угла к углу, ожидая, пока освободится место для паркинга, а здесь, (слава провинции!) пристроил машину сразу же. Подумав, Желтозубый все-таки нацепил бейсболку, проверил, закрывает ли лицо козырек и, зажав полученный на бензоколонке сверток подмышкой, неторопливо побрел по улице.

Дойдя до дверей нужного здания, Желтозубый сбился с шага, схватился рукой за сердце, сделал несколько неверных шагов (из-под козырька бейсболки он видел охранника – тот смотрел на экран телевизора и ни на что не обращал внимания) ткнулся плечом в стекло (стекло задрожало от удара, охранник поднял голову и развернулся в сторону дверей) и, массируя левую сторону груди, сполз по стенке на пол.

Охранник привстал, соображая, что ему делать, потянулся было рукой к телефону, но передумал и потрусил к двери, нащупывая ключ, пристегнутый к поясу.

Щелкнул замок.

– Hey, hombre[58]…

Почуяв на шее чужое, пахнущее мясным фаршем дыхание, Желтозубый ткнул приготовленным шокером в мягкий живот, закрытый форменной рубахой. Разрядник щелкнул, тело дернулось от удара током, и противник грузно шлепнулся на задницу, но сознания не потерял, только закатил глаза и скривил рот, словно в судороге. Желтозубый не стал дожидаться, пока тот придет в себя – на этот раз электроды воткнулись в плоть возле ключицы. Охранник повалился на бок, как сноп, со свистом выпустив воздух между мгновенно посиневших губ.

Через десять секунд после того, как воздух пробил первый разряд шокера, Желтозубый уже тащил обмякшее тело по плиточному полу вестибюля. За стойкой можно было спрятать хоть двадцать охранников – только укладывай поаккуратнее. Желтозубый приковал бесчувственного стража к железному поручню, напоминающему корабельный – изыски докризисного дизайна пришлись как нельзя кстати.

Желтозубый быстро закрыл входную дверь и легко, в несколько движений, взлетел на второй этаж. Точно! Серверная была здесь, за стеклянной дверью. Гудела климатическая установка, десятки стоек перемигивались цветными диодами: сотни, тысячи, десятки тысяч терабайт информации! Шелестели вращающиеся жесткие диски, свистели лопасти охлаждающих вентиляторов.

На двери красовался цифровой замок. Желтозубый снова ухмыльнулся.

На третьем этаже тоже нашлось место для стоек с дисками и климатической установки. Еще там были запертые двери, и о том, что скрывается за ними, можно было только догадываться. Но Желтозубого это почему-то не огорчило.

Он присел возле дверей и развернул привезенный сверток. В руках у него оказался пластиковый контейнер – прямоугольный, стального цвета, с несколькими кнопками на корпусе. Желтозубый нажал на кнопку в торце контейнера и, увидев, как замигал рядом с ней зеленый светодиод, зачем-то одобрительно кивнул и быстрым кошачьим движением почесал кончик носа.

Затем он расположил устройство у стеклянной перегородки, буквально в метре от первых шкафов, и до щелчка повернул переключатель. Внутри корпуса что-то сработало, загудело, и рядом с зеленым заморгал еще и синий огонек. Желтозубый посмотрел на часы, поднялся и направился к лестнице.

Еще через минуту он уже шагал по улице, прочь от здания, в котором только что побывал.

На устройстве продолжали перемигиваться светодиоды – зеленый, синий, зеленый, синий….

Отыскав место, где он оставил машину, Желтозубый сел в «Фиат» и, не заводя мотора, включил музыкальный центр. СD-проигрыватель барахлил, диск начал заикаться, так что пришлось искать местную радиостанцию, благо в FM-диапазоне их нашёлся целый десяток. Пролистав классику и диско, он остановился на ретро и закурил, слушая тягучий, как старый херес, блюз. Приблизительно пять минут ничего не происходило, потом радио запнулось на полуслове, мигнул свет в редких уличных фонарях. Мигнул и снова разгорелся.

Желтозубый сверился с часами, аккуратно раздавил окурок в пепельнице, закрыл окно и отъехал от тротуара. Дело было сделано. Вполне можно позволить себе поздний ужин с вином и день отдыха. Выезжая на автостраду, он набрал на клавиатуре мобильного номер, дождался соединения и, выслушав несколько гудков, отключился.

«Фиат» притормозил у пункта оплаты, сработал, салютуя, шлагбаум, и автомобиль, мигнув «стопами», растворился в теплой испанской ночи.

В офисе интернет-компании, который Желтозубый покинул чуть больше десяти минут назад, все еще было тихо.

На втором этаже, возле стеклянных дверей серверной истекал ядовитым вонючим дымом оплавленный кусок пластика, но, кроме обугленного ламината под ним никаких внешних повреждений не было видно.

На самом деле повреждения были.

Сработавшая электромагнитная импульсная мина уничтожила всю информацию, хранившуюся на жестких дисках и флеш-накопителях в самом здании, и превратила в бесполезный мусор любые электронные устройства в радиусе ста метров от точки срабатывания, включая автомобильные компьютеры и карманные флэшки.

Фотографии и сканированные страницы рукописи, отправленные Шагровским в серверное хранилище с компьютера Зайда, престали существовать, превратившись в хаотический набор цифр.

* * *

Израиль. Шоссе 90.

Наши дни.

Самолет появился над дорогой внезапно.

Он летел как-то странно, как не должны летать самолеты, описывая широкую дугу на высоте не более двадцати метров, левым крылом вперед. И сам самолет был непривычного вида, пустынного раскраса, но похожий силуэтом не на стремительный истребитель, а на раскормленного горбатого москита, который облетает спящего туриста, выбирая место для продолжения банкета.

Огромная многотонная туша двигалась неторопливо, наплевав на аэродинамический коэффициент, подъемную силу и закон тяготения – такой гигант не мог держаться в воздухе на малых высотах и при сверхмалых скоростях, а все-таки держался! Но неторопливость полета была кажущейся, и пикап и его преследователи ехали по дороге со скоростью около ста километров в час, самолет двигался параллельно им, словно разглядывая происходящее внизу.

Из кабины на погоню смотрел Адам.

Лицо его закрывал гермошлем с зеркальным забралом, в котором отражалось заходящее солнце. Показания основных приборов проецировались на внутреннюю сторону забрала и на остекление кабины F-35i. Сидя в кресле пилота Герц не был ограничен в обзоре, он видел картину так, будто бы не пристегнулся к пилотскому креслу, а парил над пустыней в свободном полете. Установленные на фюзеляже камеры транслировали ему панорамную картинку, двигая сектор обзора согласно указанию датчиков, фиксирующих поворот головы летчика. Огромный пропеллер, находящийся сразу за фонарем кабины, создавал поток воздуха, на который истребитель опирался, зависая, поворотные сопла, отвечающие за создание боковой тяги, двигались плавно, и самолет скользил по сложной траектории, как моторная яхта по заливу – стремительно и гладко.

Указательный палец правой руки адъютанта лежал на гашетке четырехствольной пушки «GAU», но Герц не стрелял, оценивая ситуацию. Применение авиационного орудия превращало тренировочный полет в боевой вылет с огневым контактом. После такого уже никто ни в какие сказки не поверит. Пока он еще мог не стрелять.

Адам подал рукоять вперед, работая педалями чисто автоматически. Повинуясь команде пилота, «Молния» накренилась влево и пошла вниз, выравнивая скорость так, чтобы зависнуть над беглецами и преследователями.

* * *

Глядя на парящий над шоссе истребитель, Вальтер заулыбался. Он даже издал звуки, отдаленно напоминающий смех, правда, неприятный, скрипящий, но все-таки смех. Потом он обернулся, усевшись на переднем сидении джипа вполоборота, и уставился на Мориса прищурившись. Прищур должен был означать задор, но у француза возникло ощущение, что легат в него целится. Чувство было очень сильным и достоверным, весь организм свидетельствовал о близкой опасности, а Морис привык организму верить.

– Значит, никто ни во что не вмешивается? – спросил он, не скрывая злорадства. – Никто и ни во что, Морис? Такими были договоренности?

Француз молчал.

– Ну, что ж… – протянул Шульце удовлетворенно. – Насладимся спектаклем. Только прости меня, дружище, смотреть мы будем с галерки.

Конец 2 книги.