Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 14

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада

На этот раз все было кончено. Пламя выгрызало ворота в крепость. Мецада, повидавшая у своих стен многих завоевателей, уже готова была пасть, и не существовало в мире силы, которая была бы способна изменить предначертанное.

Бревна оглушительно лопались в жаре гигантского костра, стена рассыпалась на глазах, и Иегуда мог поклясться, что еще до заката войска Флавия Сильвы войдут в Иродово гнездо, и смерть всех, кто еще оставался в Мецаде, будет неминуема.

Как ни странно, только сейчас старик вспомнил о еде. До сей поры есть Иегуде не хотелось, хотя последние полутора суток он только пил подсоленную воду. Женщины, работавшие у очага, несколько раз за день предлагали ему еду, но жара убивала потребности в пище и только мысль, что нужно восстановить силы заставила его безо всякого аппетита и удовольствия сжевать пригоршню припрятанных за пазухой сухих фиников да несколько вяленых фиг.

Фрукты Иегуда запил, и в животе у него забурчало – вода из цистерн хоть и отдавала землей, но была достаточно чистой, чтобы обитатели Мецады, привыкнув, не страдали желудками, но все же сравнивать ее с водой из источников в Эйн-Геди было сложно. Но вода была – и в этом заключалось ее главное достоинство. Вообще, защитники Мецады не имели проблем с припасами и водой. Цистерны наполнились после весенних дождей, а продукты в сухом воздухе пустыни не портились очень долго. Кое-кто из товарищей по несчастью рассказывал, что некоторые припасы были завезены в крепость еще во времена Ирода. И, хоть с той поры прошло почти сто лет, в это можно было поверить! Стены твердыни были построены так, чтобы хранить внутри, в прохладных каменных полостях-кладовых, зерно и масло, заложенные в специальные сосуды из обожженной глины. В такие же кувшины поместили и сушеные фрукты, связки нарезанного лентами вяленого мяса, сухую рыбу, обильно пересыпанную крупной солью, бобы…

Продуктов защитникам крепости хватило бы на годы осады, но вот только римляне не привыкли ждать годы.

Еда вернула старику силы, и заслышав гул голосов, Иегуда двинулся на шум, к крытым ветками сараям, где хранили пустые кувшины из-под припасов да разный глиняный хлам, сохранившийся едва ли не со времен Хасмонеев.

Подойдя ближе, старик различил голос Бен Яира – низкий и хриплый, полусорванный, но, несмотря на то, что Элезар сипел и даже срывался на визг, он говорил, как вождь, завораживая окружающих его обитателей крепости.

За месяцы осады Иегуда узнал в лицо большинство из них, многих мог назвать по имени, хотя в Мецаде до сегодняшнего дня оставалось не менее десяти сотен людей – женщин, детей, стариков и воинов. Вот только женщин и стариков было гораздо больше, чем тех, кто привык держать в руках оружие. Здесь, вокруг Элезара, собрались все или почти все – огромная, воняющая гарью, потом и страхом толпа: всхлипывающая, растерянная, злая.

Толпа всегда страшна, а испуганная и злая – страшна вдвойне. Она подобна безумцу с мечом в руках – невозможно предсказать, кто и когда падет от его руки. Невозможно предсказать, кого выберет жертвой толпа, но запах крови, готовой пролиться, уже витает в воздухе.

Над людьми, слушавшими речь Элезара, раскинул свои черные крылья Асмодей[21] – Иегуда буквально физически ощущал присутствие смерти – смерти неизбежной, тяжелой и кровавой. Он так и не смог притерпеться к этому запаху, зато научился выделять его из сотен других, маскирующих вонь приближающейся неизбежной кончины. Здесь, на вершине горы, под меркнущим вечерним солнцем, в дыму пожарища, опасность исходила не от вражеских легионов, готовых к последнему штурму, а от этого обгорелого человека с безумными красными глазами демона.

Окружившие его соратники выглядели не так угрожающе – в их лицах и взглядах осталось что-то человеческое. Элезар же казался выгоревшим дотла, и жар, опустошивший его душу, был в тысячи раз горячее, чем пламя, бушующее рядом с толпой.

– Уже давно, храбрые мужи, – прокаркал он, перекрывая и рев пожара, и свист ветра, раздувавшего пламя, – приняли мы решение не быть рабами ни римлян, ни кого бы то ни было, но только Бога…

От напряжения Бен Яир закашлялся, побагровел и обильно сплюнул черным. Горло его было забито гарью и пеплом.

– Ибо только Он один истинный и справедливый Господин над людьми!

Он выпрямился, качнулся навстречу слушателям, и толпа подалась ему навстречу – так стадо слушается малейшего жеста пастуха. Иегуда и сам поймал себя на том, что хрип этого невысокого измученного человека завораживает вернее, чем мелодичное песнопение.

– И сейчас, – просипел Бен Яир с надрывом, сверля воспаленными глазами темнеющее небо, – настало время доказать твердость наших намерений! Не посрамим же себя в этом! Если мы не терпели рабства, когда оно не грозило нам смертью, то перед лицом врага, не знающего пощады, нам ли просить о милости?

Он замер и обвел толпу, застывшую перед ним, немигающим взглядом кобры.

Воины, как и положено, занимали первые ряды. За ними теснились женщины – некоторые из них были окружены детьми, другие держали малышей на руках. Их в Мецаде было немало, многие родились уже во время осады – ведь ничто, даже война, не могло остановить поступь жизни. Сегодня в толпе стояли женщины и на последних месяцах тягости, которым, наверняка, не суждено было увидеть плодов чрева своего. Это тоже было законом войны – победитель не щадил никого. Если враг уничтожен от первого до последнего колена, мстить убийцам будет некому, поэтому из тысячи человек, стоявших на вершине некогда неприступной горы, мало кто надеялся увидеть завтрашний закат.

– Мы восстали первыми! – продолжил Элезар, понизив голос до свистящего шёпота. – Мы последними продолжаем вести борьбу! И ужаснейшее отмщение ожидает нас за наше упорство, если мы попадем в руки римлян живыми! Но живыми они нас не возьмут!

«Вот оно, подумал Иегуда, не испытывая даже малой толики удивления. Я был прав. Как жаль, что я был прав!»

Толпа загудела на низкой басовой ноте, но в ответ на слова Бен Яира не донеслось ни одного возмущенного крика. Недоумение, испуг… да какие угодно эмоции отразились на лицах слушателей! Но никто не крикнул: «Прочь! Да что он говорит!»

– Мы остались свободными по сию пору и милостью Божией нам даровано право уйти свободными! Дарована возможность умереть достойно! Этого были лишены наши сестры и братья, которых враг заставал врасплох! Этого были лишены те, кто попадал в плен, те, кто оставался в осажденных городах, когда туда входили римские легионы! Посмотрите! – он ткнул рукой в пылающую стену, уже не похожую на укрепление. – Вы же видите? Видите? Завтра мы неизбежно попадем плен! Не все, конечно, а только те, кто не сумеет умереть в сражении! Но я знаю – тот, кто останется в живых, позавидует мертвым! Но сегодня! Сегодня у нас есть право свободных людей – право выбора! Право выбрать себе смерть! Славную смерть! Смерть вместе с дорогими нам людьми! И враги не смогут нам помешать сделать это, как бы они не хотели! НЕ СМО-ГУТ! Да, нам уже не одолеть врага в сражении – римлян многие тысячи и им улыбалась удача с самого начала этой войны! Но, может, в том и был Божий замысел?! Может быть, Он и хотел обречь на уничтожение некогда любезный Ему еврейский народ!? И мы сами вынудили Его отвернуться от наших бед и страданий тем, что не слушали его указаний!? Неужели вы думаете, что пламя, которое обратилось на врагов, само повернуло на наши стены? Нет! Нет! Нет! Так решил Он!

Ладони Бен Яира взлетели к небу, словно пытались вцепиться в синь скрюченными грязными пальцами.

Толпа застонала, заплакали дети, раздалось женское всхлипывание.

Иегуда, стоявший чуть в стороне от толпы (так уж получалось в жизни – он всегда стоял чуть в стороне от толпы, и в этом была его сила, а, может быть, и несчастье!), видел всю картину: и застывших вокруг вождя сикариев, и их жен и подруг, и детей со стариками, чьи бороды белели в толпе. И безжалостное солнце, падающее за горизонт сквозь витающий над Мецадой пепел.

Страшен был вечер 14 нисана, по-настоящему страшен! И не было никакого выхода, не было никакой возможности избежать того, что нес с собой горячий, смердящий гарью ветер. Смерть ступила в крепость раньше, чем ее принесли на кончиках копий жестокосердные римляне. Смерть стояла сейчас перед толпой в окружении верных соратников, смерть вещала хриплым сорванным голосом. У неё было крепкое мужское тело, опалённая борода и красные глаза демона, и от нее было не скрыться.

– Это Неназываемый карает нас за преступления против наших соплеменников, и мы понесем наказание! Оно заслужено нами! Но виноваты мы не перед римлянами, нашими злейшими врагами, а перед Богом! Он карает нас заслужено, и кара его не так страшна, как наказание от рук презренных врагов!

Элезар повернулся и вскочил на грубо вытесанную глыбу, лежавшую у стены сарая. Теперь людям надо было задирать головы, чтобы увидеть его.

– Братья, вы знаете, что будет с женщинами, когда римляне войдут в крепость? Знаете? Убейте их собственными руками – и наши жены умрут не опозоренными! Вы знаете, что римляне сделают с детьми? Да? Так пусть дети падут от наших же мечей, не познав унижений рабства! А вслед за ними и мы окажем самим себе последнюю честь – убьем друг друга, сохранив свободу до самого последнего вздоха! Но перед этим!.. Перед этим мы сожжем все, что есть здесь! Эти дворцы были построены нашими царями не для того, чтобы ими владели захватчики! Сожжем все, кроме припасов, чтобы римские псы знали – не голод и не жажда толкнули нас на острия собственных мечей, а только лишь любовь к свободе и своей стране! Готовы ли вы умереть, сородичи!? Готовы ли вы уйти гордо, как подобает свободным людям!? Успокойте меня! Скажите мне, что вы, мои соратники, мои братья и сестры, не рабы и никогда не станете рабами!

Вместе с его последними словами свет над пустыней померк, солнце наконец-то провалилось за частокол скал, и наступившие сумерки загустели, потянув за собой ночные тени – черные и липкие, как старые чернила из каракатицы.

По толпе пробежала дрожь. Теперь, когда солнечные лучи касались только верхушек скал, закрывающих горизонт, лица и спины людей освещал багровый свет пожарища. Но огонь был ярок, и даже потерявшие прежнюю зоркость глаза Иегуды видели все до мельчайших деталей. Лица людей отражали растерянность, страх, неуверенность, но среди десятков испуганных глаз горели мрачным огнем взгляды тех, кто принял речь Бен Яира от начала и до конца. Принял не как отвлеченную философскую истину, а сердцем и разумом, как призыв к незамедлительному действию.

Кое-где в толпе сверкнула сталь, но, милостью Яхве, только кое-где…

Иегуда нащупал в складках одежды письменный прибор, провел пальцами по серебряной шапочке чернильницы (это всегда успокаивало его, помогало принять решение с холодным умом) и шагнул вперед, становясь между испуганными людьми и Бен Яиром.

Страха не было – Иегуда давно не боялся смерти. Жить всегда страшнее, чем умирать. Сегодня Элезар мог зарезать его, мог швырнуть вниз со стен, мог придумать и что-то поизощреннее: никто бы не произнес ни слова поперек, но, несмотря на угрозу позорной кончины, старик просто не мог не сказать того, что думал.

Есть вещи, которые нельзя простить самому себе.

Есть поступки, которые и через десятки лет заставляют тебя делать странные, с точки зрения окружающих, шаги.

Безрассудные. Бессмысленные. Сумасшедшие.

Какой же человек, если он в здравом рассудке, становиться между сикарием и его жертвами?

– Сказанное тобой – мудро, Элезар, – Иегуда говорил громко, и голос его, дребезжащий на высоких нотах, старческий, разнесся над вершиной горы, достигая ушей толпы. – Кто бы осмелился спорить с тобой, когда ты произносишь такие пламенные речи, достойные самого отважного Давида или бесстрашного Антипатра…

Сначала многие, стоявшие в толпе, не могли понять, откуда звучит голос. Где находится человек, осмелившийся говорить с вождем на равных в такую минуту? Но все больше взглядов находили фигуру Иегуды, замершую на границе освещенного пожаром круга, все больше и больше глаз останавливались на нем.

Причудливые отблески пламени и длинная тень, которую старик отбрасывал на камни, делали его выше, чем он был на самом деле, скрывая то, что годы согнули спину говорившего и опустили плечи. Но речь его чудесным образом притягивала внимание, так же, как и речь вождя.

И те из осажденных, кто до сей поры не замечали седого старика, которого Бен Яир неизвестно отчего баловал своим вниманием, вдруг увидели, что перед ними стоит человек, умеющий говорить с толпой.

Элезар Бен Яир тоже не сразу сообразил, кто именно спорит с ним, а, найдя глазами Иегуду, сделал шаг вперед и оскалил зубы. Взгляд его не сулил ничего хорошего, и хотя за месяцы осады между Иегудой и Элезаром возникло некое подобие дружбы, но старик твердо знал, что никакие ночные разговоры, никакие личные отношения не помешают вождю восстания свернуть ему шею. Ну, что ж… Значит, последнее страницы останутся недописанными.

– Убить друг друга? Убить наших жен и детей, чтобы избежать завтрашней расправы? Это будет прекрасный подарок римлянам, – продолжил Иегуда. – Тысяча мертвых тел. Что может быть лучше? Как обрадуется Флавий Сильва – его воинам даже не придется поработать мечами, не придется пролить хотя бы каплю крови – ни своей, ни иудейской. Крепость сама спелой фигой свалится им в руки. Мы – евреи – все сделаем за римлян. Конечно, это проще, чем оборонять древние камни с оружием в руках. Красивая смерть назло врагу! Скажу тебе больше, Бен Яир! Сильва оценит твой поступок, это ведь так по-римски – умереть от собственной руки. Так делают их воины и их мудрецы, когда не имеют другого выхода – ведь самоубийство для неверующих в Яхве не грех.

– Что ты хочешь сказать, старик!? Что смерть страшна для настоящих храбрецов? Чушь! Она не страшнее жизни! – пророкотал Бен Канвон, становясь рядом с Бен Яиром. Он все еще не оправился после смерти жены – лицо осунулось, казалось, что сам он уменьшился в размерах, хотя, конечно же, это было не так. Просто глубокие тени, легшие под глазами, да запавшие под щетиной щеки сделали черты лица еще жестче.

– Ты так дряхл и бессилен, что должен сам хотеть смерти! Чего же ты боишься? Ведь по ту сторону нам нечего терять! Зачем говоришь слова против? Элезар прав! – прокричал он своим громовым голосом, и толпа шарахнулась от могучего, похожего на рев боевой трубы, звука. – Завтра, еще до того, как солнце поднимется над горами, римляне возьмут крепость штурмом! Мы ничего не сможем поделать! Ты готов висеть голым на стене и чувствовать, как вороны выклевывают тебе, ещё живому, печень? Ты готов смотреть на то, как римские солдаты пускают по второму кругу десятилетнюю девочку?

– Я давно ничего не боюсь, Бен Канвон, – произнес Иегуда, не снижая голоса. – Нет на войне ужаса, что я бы не видел собственными глазами. Я старик, братья и сестры мои, – он говорил, обращаясь не только к Элезару, но и к каждому стоящему на вершине горы, к каждому, кто слышал его. – Я давно разменял семидесятую зиму, и конец мой настолько близок, Бен Канвон, что мысль о смерти не пугает меня. Я свыкся с тем, что делю с ней постель, и готов к тому, что каждый рассвет может быть последним, что каждая ночь может навсегда закрыть мне глаза. Ты прав – по ту сторону нам уже ничего не потерять! Но каждая потеря, каждая слеза, каждый наш горестный крик означает, что мы все еще не разучились чувствовать, а, значит, мы все еще остаемся людьми в нашем жестоком мире! Я хоронил друзей и близких, вершил своими руками суд – праведный и неправедный. Я грешил так много, что хватит на десять жизней, и делал добро столько, сколько мог. Я боролся с римлянами с ранних лет и надежда на победу всегда жила в моем сердце! Мне довелось видеть, как пал Ершалаим. И пусть Предвечный подтвердит мои слова – мое сердце разрывалось на части от горя и печали! Я был, как и ты, Бен Яир, внутри вечных стен, и с болью наблюдал, как превращалось в прах все то, что принадлежало нашему народу. Как рушится храм и как римляне волокут из Святая Святых храмовую посуду и драгоценные свитки Торы…

– Ты говоришь правду, старик, – прохрипел Бен Яир. – И твои слова склоняют чашу весов на мою сторону! Они не пощадили Храм, сожгли город, убили всех, кто был там! Стены Ершалаима сравняли с землей и волы распахали то место, где мы жили, плодились, трудились и молились Богу! Теперь римские заставы стерегут каждую дорогу, ведущую к развалинам, и ни один еврей под страхом смертной казни не имеет права ступить на священную землю. Только несколько наших женщин, которых они превратили в блудниц, живут среди камней, чтобы солдаты могли утолять свою похоть! Только несколько наших мужчин, превращенных в рабов, ждут там смерти, выполняя грязные работы! И только шакалы, грязные шакалы растаскивают по пустыне кости покойников, гниющих в Геене без погребения! Только скорбь и запустение царят там, где веками расцветал великий город! И кто еще может надеяться, что завтра Сильва пощадит кого-то из нас?

Глава 15

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни.

– Зайд? – спросил профессор Кац, неуверенно. – Зайд, это ты?

Стоящий перед ними бедуин был одет в галабею, ветер трепал края его белой куфии, мешая рассмотреть лицо. Оружие было направлено в сторону незваных гостей, но именно в сторону, а не на них.

– Зайд? – повторил вопрос профессор. – Узнаешь меня? Я – Рувим Кац, твой командир! Помнишь?

Бедуин не двигался, ничего не отвечал, но и ствол не опускал.

– Рувим…. Помнишь?

– Ты – Рувим? – спросил высокий человек. – Я не Зайд, я его старший сын. Отец говорил о тебе. Мало говорил.

Зайд

Разговор шел на иврите, Арин тихонько, едва шевеля губами, переводила. Шагровский уже немного попривык к гортанному звучанию языка, различал отдельные слова и предложения, хотя понимал мало что. На его слух, произношение высокого мужчины в «арафатке» почти не отличалось от дядиного.

– Он никогда не был говорлив, – ответил профессор Кац. – Я, вообще, удивлен, что он упоминал меня.

– Он видел тебя по телевизору, – пояснил старший сын Зайда. – Ты выступал, говорил, что копаешь старые города и могилы. Отец сказал – ты был справедливым командиром.

– Он так и сказал?

– Да. Я тоже служил в ЦАХАЛе, как гашаш.

– Если ты был таким же гашаш, как твой отец, я завидую твоему сержанту.

Сын Зайда опустил карабин стволом вниз. Это было равносильно рукопожатию.

– Ты хотел видеть отца?

– Да.

– У тебя к нему дело?

Рувим замялся.

– Ты никогда не приходил к нам в дом, – сказал бедуин, поправляя куфию. У него было худое аскетичное лицо с глубоко посаженными темными глазами – этакий семитский тип, хоть сейчас икону пиши. – Много лет прошло с тех пор, как вы с отцом служили вместе. Теперь ты пришел. Не один. На одежде кровь, вы все в пыли. Женщина ранена. Ты тоже.

Он помолчал немного.

– Если бы ты сказал, что приехал увидеться с аба[22], я бы принял тебя за лжеца. Или сумасшедшего. Говори, что тебе нужно.

– Погоди-ка, Якуб, – голос, который позвал бедуина, принадлежал пожилому человеку. И этот человек не привык повторять что-либо дважды.

Этот мужчина, вышедший из пристройки, тоже был высок, еще более худ, даже, скорее, не худ, а высушен годами и жарким израильским солнцем. Лицо, полускрытое «арафаткой», очень походило на сыновье, но возраст бедуина был близок к дядиному и морщины глубоко прорезали его лоб, скопились у глаз и у крыльев крупного семитского носа.

– А ты изменился, Рувим, – сказал Зайд. – Я бы не узнал тебя, если бы не видел передачу по телевидению. Я думал, ты по-прежнему воюешь. А ты, оказывается, копаешь могилы….

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом сделали несколько шагов навстречу и пожали руки.

– Ты тоже поменял профессию, – заметил Рувим осторожно.

– Я в неё вернулся, – отметил бедуин без улыбки. – Мой прадед выращивал скот, мой дед делал то же самое, отец разводил овец. Теперь и у меня стадо. Якуб закончил технион, но тоже решил остаться со мной. Двое младших осели на Севере и живут не так, как жили предки. Это нехорошо для нашего племени, но их жизнь – это их жизнь. Зайдите в гости, Рувим, я вижу, что вы спешите, но о делах лучше говорить в тени.

* * *

В хижине работал кондиционер!

Переход от обжигающего зноя к нормальной температуре был настолько неожиданным, что Арин бросило в дрожь и она обхватила себя за плечи здоровой рукой, дядя с облегчением выпустил из легких горячий воздух и вытер покрытый испариной лоб относительно целым рукавом рубашки. Валентин же прохладе обрадовался, но тут же почувствовал, как стремительно остывают на нем капли пота и услышал запах собственного тела и одежды. Радости это, честно говоря, не прибавляло.

Несмотря на традиционно убогий внешний вид, жилище Зайда было опрятно внутри. Земляной пол, там, где он не был накрыт циновками, чисто выметен. Очаг, сложенный по традиции из крупных камней, контрастировал с ЖК-панелью, подключенной к спутниковому ресиверу последней марки. Тут же, возле кухонной утвари, аккуратно размещенной в углу общей комнаты, на низком и, судя по всему, старинном сундуке, лежал небольшой лэптоп с торчащим из порта модемом. Увидев компьютер, Валентин едва не рванулся к нему, но поймал взгляд дяди и сдержался. Средневековье в доме Зайда прекрасно уживалось с новшествами современной цивилизации. Сам дом, построенный из камней, шкур, кусков брезента, плетеных циновок, веток, жести, вместо одной из стен опирался на скалу, вдоль которой тянулись по земле змеи проводов от солнечных батарей и дизель– генератора.

Женщина, встретившая гостей в хижине, была одета, как и ее предки пару сотен лет назад: в вышитое красным одеяние из плотной ткани, но оставляющее открытым лицо.

– Моя жена, Хавва, – сказал Зайд, и едва заметно кивнул головой.

Хавва была похожа на мужа (ведь известно, что жена и муж становятся похожи друг на друга после долгой совместной жизни) – то же вытянутое, худое лицо, прорезанное вертикальными морщинами, та же смуглая обветренная кожа, но, несмотря на возраст, в ее чертах просматривалась былая суровая красота.

Она подала гостям воду для умывания – водопровода, естественно, не наблюдалась и вся вода в доме находилась или в кувшинах или в канистрах, которых, наверное, было очень много, во всяком случае, на гостях её не экономили и всем троим удалось смыть с рук и лиц грязь и кровь последних дней. Подхватив тяжелый таз с грязной водой, женщина исчезла в «кухонной» части дома, загремела посуда. Слышно было, как затрещало пламя в очаге, запахло съестным и от этого все трое беглецов невольно сглотнули слюну. Сухой паек плохой заменитель полноценной еде.

Сели по арабскому обычаю, на пол, поджав под себя ноги.

– Я понимаю, – сказал профессор, – что по законам гостеприимства я не должен сейчас говорить о деле. Но, веришь ли, Зайд, у нас совсем нет времени. Я не хочу привести беду к тебе в дом, а если я задержусь, то такое может случиться. Люди, идущие за мной по пятам, не будут разбираться имеешь ли ты ко мне отношение – они просто убьют тебя и семью. Поэтому, позволь мне начать…

Бедуин молча кивнул.

– Простите, аба, что я вмешиваюсь в разговор, – Арин была само смирение, глаза опущены вниз. – Но племянник господина Рувима не говорит на нашем языке. Я буду переводить, если вы позволите….

Еще один кивок.

– Могу ли я просить тебя о помощи, Зайд? – спросил Рувим.

Бывший следопыт продолжал молчать, глядя на гостя из-под бровей. Не мрачно, не осуждающе, ни враждебно, но и не благоволя – нейтрально. Такой взгляд может легко изменить полярность вслед за хозяином – мгновенно превратиться в обжигающий ненавистью или, наоборот, в полный сочувствия и понимания. Бедуин ждал, профессор продолжил.

– Так получилось, что у нас сейчас сложности. Не с законом и не с властями, Зайд, тут можешь не сомневаться….

По лицу бедуина пробежала тень усмешки, и даже Валентин, знавший о здешних бедуинах очень мало, сразу понял, что неприятности с законом и с властями хозяина дома ничуть не пугают, а вовсе наоборот.

– … есть люди, которые за нами гонятся. Мы не знаем, кто они, но не думаю, что ты будешь рад знакомству с ними. За последние дни они убили много людей, и мы живы только по чистой случайности.

В комнату неслышно скользнула Хавва, неся поднос с чашками и железный «заварник» с шай бил нана – бедуинским мятным чаем.

– На все воля Аллаха, – произнес Зайд спокойно. – Вы живы и это хорошо. Что еще нужно человеку?

– Человеку много что еще нужно, – продолжил Рувим. – Мы едва ускользнули, у нас нет денег, нет одежды, телефонов, документов. У нас почти ничего нет, и по нашим следам идут убийцы. Для того, чтобы получить одежду, телефоны и машину, нужны деньги.

– Деньги нужны всегда, – подтвердил слова профессора хозяин дома.

– Но их у нас нет!

– Это плохо, – констатировал бедуин, беря в руку пиалу с чаем. – Нет денег – это значит ничего нет!

– Но у нас есть два квадроцикла.

– Квадроциклы – дорогие машины. Думаю, что дороже моей «Тойоты». И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Возможно, что ты купишь у нас квадроциклы.

– Возможно, – согласился Зайд сдержанно, но глаза его блеснули. – Если у тебя есть на них документы…

– Бумаг нет. – развел руками профессор.

– Они ворованные? – спросил бедуин без отвращения в голосе.

– Они трофейные.

Бедуин понимающе усмехнулся.

– Я еще помню, как ты добываешь трофеи. Вряд ли хозяева подадут жалобу в полицию!

– Что да, то да.

– Значит, бумаг нет….

– Значит, бумаг нет.

– Это конечно, плохо. Я не люблю покупать трофеи, а вдруг за ними придут бывшие хозяева?

– Думаю, – высказался Кац с предельно сдержанным выражением лица, – что придти за ними для бывших хозяев будет очень затруднительно. Я бы сказал – почти невозможно. Ты сам знаешь, Зайд, покойники не ходят. Они в основном лежат.

– Но у них есть друзья, – возразил бедуин, снова отпивая чай из пиалы. – Опасные люди! Зачем мне неприятности? Что у тебя еще есть, капитан?

– Пока что ничего более…. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

– Жаль.

– Так ты не поможешь нам?

– Я не сказал «нет», я сказал – «жаль». Какую помощь ты бы хотел получить?

– Мне нужна телефонная связь.

– Это проще.

– И несколько минут пользования твоим компьютером.

– Еще проще. Но для начала, я хочу понять, почему кто-то гонится за вами и хочет вашей смерти? В чем причина, Рувим, что тебя гонят как антилопу в твоей собственной стране? Ты же всегда был львом, капитан!

– Валентин, – распорядился дядя. – Покажи….