Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 22

Израиль. Наши дни.

Рувим посмотрел на экран трубки. SMS пришедший от генерала был предельно лаконичен (код, семь цифр, имя – Адам), и набрал номер.

– Профессор Кац? – спросил знакомый голос. – Здравствуйте снова! Я адъютант генерала Меламеда, мы общались недавно. Меня зовут Адам.

– Я помню вас.

– Вот и прекрасно. У генерала Меламеда, похоже, возникли сложности, но я сделаю все, что в наших силах.

«В наших? – подумал Рувим. – Смело сказано!»

Адам

– Боюсь, что просто так забрать вас мы не сможем, – продолжил Адам. Слышно было, что адъютант, скорее всего, бежит – дыхание сбивалось, хотя он старался, чтобы это не стало слишком заметно. – Есть несколько людей, которые окажутся недовольны подобной сменой вашей диспозиции. В частности, руководитель ВВС. Именно он звонил генералу. И именно он получил приказ не вмешиваться.

– Кто может приказать руководителю ВВС? – спросил профессор.

Адам хмыкнул.

– Я знаю только то, что я знаю. В нашей стране армия слишком часто должна слушать политиков. И не только политиков. Хорошо, что нам уже не запрещают воевать по субботам, иначе бы мы уже творили намаз. Надеюсь, господин профессор, вы не разучились понимать намеки? Мне интересно другое – откуда известно, что вы обратились к шефу? И кто организовал его вызов в штаб армии?

* * *

– Телефон продолжает работать, – сказал Хасим, не скрывая радости. – Они с места не тронулись. Сота та же. Теперь связь не через коммутатор, номер на который звонят, личный, пока не могу сказать чей, но я над этим работаю.

Вальтер сверился с GPS.

Если успеть выехать из города до того, как пеленг поменяется, профессора с компанией можно будет перехватить еще до того, как он успеет вырваться на шоссе. И если даже успеет – не велико горе. Их будет трудно не заметить на квадроциклах!

Стоп! Почему на квадро? Вовсе не обязательно! А если они обзаведутся машиной там же, где и телефоном?

– Хасим! – позвал немец, прерывая тираду техника. – А ну-ка посмотри, зарегистрирован ли какой-нибудь автомобиль на Якуба Воу. Или на кого-то, проживающего по тому же адресу. Сможешь?

– Погодите, – отозвался араб.

В трубке стало слышно, как защелкала клавиатура.

– Свежих баз у меня нет, начинаем с прошлогодней. Якуб Воу, Якуб Воу… Ага. Числится «тойота королла», 89-го года. Серебристая. Номерной знак…

– И все?

– Гляжу, гляжу…. Нет! Не все. На Зайда Воу – это, наверное, отец, зарегистрирован пикап «тойота такома» 96-го года. Синий. Все. Есть еще штрафы! Тут больше на Якуба… Паркинг, паркинг, превышение скорости…. Все за последние 10 лет! Надо?

– Не надо. Синий пикап и серебристая тойота?

– Точно. Кстати, Зайд Воу – практически ровесник Рувима Каца. Служил в армии. Ага!

«Ну и смешок у тебя, подумал Вальтер-Карл, просто жуть наводит!»

– Доступа к военному досье у меня нет, но что если они служили вместе? Время и сроки совпадают.

Джип Вальтера медленно плелся в густом автомобильном потоке. Гудели такси. Туристы еще не сообразили, что сезон холодолюбивых путешественников прошел, и сейчас солнце проверяет оставшихся на прочность. Туристов было много, а, значит, каждая улочка, каждая мало-мальски интересная церквушка, лавка или таверна переполнены жадными до впечатлений русскими, американцами, японцами – галдящими, щелкающими камерами, тычущими всюду объективы и обгоревшие носы…

Толпы вливались в ворота Старого города, текли по его мощеным улочкам, вслушиваясь в заученные речи гидов, перебегали от храма к храму, от мечети к мечети, и при этом думали, что соприкасаются с историей.

Улицы были до упора забиты автобусами, прокатными машинами и коренными жителями, которым надо просто жить в этом вавилонском хаосе, работать, ходить по магазинам…. Это непросто – существовать в городе, где есть святыни всех трех мировых религий!

Вальтер взглянул на хронометр. До встречи с Морисом оставалось тридцать минут, а ведь еще нужно доехать до КПП, пересесть в машину Аббаса и въехать на Территории. 17–03. Время уходило, а до цели было еще далеко. Очень далеко.

Рядом с «Лендровером» в пробке ворочались два микроавтобуса с тонированными стеклами, до неприличия черные, разукрашенные сине-жёлтыми эмблемами и надписями на английском и иврите.

Если судить по надписям – минивэны принадлежали охранной фирме «Топ Дефенс», расположенной в Нетании, а если обратить внимание на упорство, с которым машины пробивались в правый ряд, становилось понятно, что они пытаются выбраться из Иерусалима на дорогу, ведущую к Мертвому морю.

За рулем первого «Джи-Эм» сидела высокая блондинка с короткой стрижкой. Прямо за ней располагался человек по имени Кларенс – с лэптопом на коленях и с прижатой к уху трубкой он более походил на клерка, едущего на переговоры в передвижном офисе, чем на Легата, следующего на акцию, но впечатления, как известно, обманчивы. На счету канадца было больше двух десятков удачных ликвидаций, так что тот, кто доверился бы его внешности, мог сильно разочароваться.

Кларенс смотрел на Вальтера сквозь темное стекло минивэна и разговаривал с Морисом, который тоже стоял в пробке, но на въезде в Иерусалим. Фотография Вальтера, только на ней немец был гораздо моложе, светилась на экране компьютера – открытый файл был частью досье – справа от фотографии вниз сбегали строки.

– Да, я его вижу. Буквально в метре от меня.

– Ну, что ж… – сказал Морис, вкладывая в интонации максимум уверенности в себе и начальственной твердости. На самом-то деле ни уверенности, ни начальственного задора в себе он не ощущал – он банально боялся. Боялся встречи с Вальтером-Карлом, боялся неудачи, которая с каждой минутой становилась все реальнее и реальнее, боялся неизбежного «разбора полётов». – Все, что не делается, то к лучшему, Кларенс. Не светись пока. Двигайся на юг. В случае чего, подождешь меня по дороге. Судя по всему, Вальтер задействовал свои связи – собственные, с нами никак не связанные. Я должен встретиться с ним на Территориях. Он уверен, что ему окажут помощь друзья оттуда.

– А разве это разрешено? – удивился канадец.

– Нет, но это не мое решение, это – решение Вальтера. Ему и отвечать.

Вот в том, что отвечать за нарушения придется только Вальтеру-Карлу, Морис был совсем не уверен.

– Физиономия у него помятая, – заметил Кларенс. – Или с перепоя, или с недосыпа.

– Она бы и у тебя была помятой – он двое суток бегает по пустыне.

Кларенс выразительно хмыкнул – мол, я бы не бегал! – а потом спросил:

– Значит, он хочет задействовать в операции своих друзей-арабов?

– Да.

– И что он им собирается объяснять?

– Не знаю. Возможно, и ничего. Просто заплатит.

– Ну, это лучший вариант!

Прокатный «Мерседес» Мориса прокатился пару метров и снова стал. Пробка все силилась превратиться в тянучку и все не превращалась.

– Лучшим вариантом было бы, если бы все закончилось двое суток назад, – Морис отпил воду из пластиковой бутылочки, поморщился (вода была теплая) и пожал плечами. – Но ничего не закончилось….

– Не закончилось, – согласился Кларенс. – Но ты можешь успокоиться – я уже здесь! Если он свернет, что делать мне?

– Ехать дальше на юг. Справа будет заправка с рестораном – напротив оазис, не ошибёшься. Паркуйтесь возле и ждите моего звонка.

– Договорились. Он сворачивает, Морис.

– Сколько людей ещё в джипе?

– Кроме него – двое. Все, ушел влево!

Блондинка за рулем проводила подрезавший их «Лендровер» внимательным взглядом.

Вальтер почувствовал его на своей коже, оглянулся, но было уже поздно – он никого не заметил. Краем глаза Легат еще уловил какую-то тень за затемненными стеклами второго минивэна, но потоки машин развели их в разные стороны. Джип покатился по неширокой двухрядке к КПП – туда, где в Стене, которую еще называли «разделительным барьером», был организован въезд на Территории.

– И где у тебя с ним встреча? – спросил Кларенс.

– Он ждет меня в Шуафате.

– Это же лагерь беженцев! – удивился канадец.

Морис хмыкнул. Ему тоже пришло время перестраиваться и он аккуратно втискивал свой оливковый С 200 между плотно идущими автомобилями.

– Лагерь беженцев? – переспросил он. – Интересно, чтобы ты сказал, посмотрев на этот лагерь, и этих беженцев вблизи. Вполне респектабельный район для далеко не бедных палестинцев. Один недостаток – он находится за Стеной, а я ужасно не люблю туда ездить.

* * *

Испания. Коста Брава.

Наши дни

Информация, хранящаяся в Интернете не плавает внутри проводов в виде потоков электронов, не висит мерцающим облаком посреди вселенской пустоты, а в любом случае имеет свой четкий физический адрес. То есть, в некой стране, в каком-то здании стоит стойка с металлическими ящиками, в которых хранится ваш фотоальбом или папки с вашей перепиской. Ваши секреты, ваши постыдные и благородные желания, ваши книги, ваша музыка, информация о ваших счетах записана на жестких дисках, помещенных в железные ящики, обдуваемые потоками охлажденного воздуха. Сервер – это всегда сервер, он не виртуален, а совершенно материален. Он физически есть. Его не обязательно взламывать с помощью виртуальных программ, его можно вывезти, разрушить и уничтожить самыми примитивными силовыми методами. А можно и не примитивными.

Арин и Валентин передавали графические файлы почти тридцать минут.

Хасим засек точку расположения сервера, на который «сливалась» информация, на десятой минуте передачи.

А за пять минут до того, как передача файлов завершилась, из гаража дома, расположенного на окраине небольшого курортного городка неподалеку от Барселоны, выехал неприметный «Фиат Мареа».

Водитель машины нещадно зевал, широко разевая немаленькую пасть с желтыми от курения зубами. Он бодрствовал всю прошлую ночь, не смог улечься отдыхать и утром – были неотложные дела в Барсе, и только вечером, добравшись наконец-то до дома, попробовал отключиться. Но зазвонил телефон…

Полторы штуки евро неплохие деньги за полчаса работы – тут уж не до сна!

Недоспавший обладатель желтых зубов вывел машинку на прибрежное шоссе и, сверившись с картой, поехал на запад. Несколько раз «Фиат» проскакивал мимо въездов на скоростную дорогу и, стало очевидно, что водитель вовсе туда и не  спешит.

За Сан-Сусанном он свернул на заправку, пока служащий заливал бак, выпил кофе в кафетерии и демонстративно направился в туалет, где провел минуты три-четыре. Для тех, кто посоветовал Желтозубому сделать остановку именно здесь, этого времени оказалось достаточно. На переднем сидении «Фиата» лежал пакет размером с половину сигаретного блока, узкий с торца, но при этом очень тяжелый. Водитель находке не удивился, взвесил сверток на ладони, потряс (внутри ничего не звенело и не булькало) и положил его так, чтобы тот не соскользнул при торможении.

«Фиат» вырулил на дорогу, и снова тронулся в путь, но на этот раз Желтозубый, простояв несколько минут на пропускном пункте, таки въехал на скоростную. Кофе взбодрил его, и он даже начал что-то напевать под нос, подстраиваясь под мурлыкающе радио. Слева, невдалеке, серебрилось море, летел вдоль побережья гладкий, словно змея, скоростной поезд, а перед лобовым стеклом старенького «Фиата» висел огромный – во все небо! – марокканский апельсин закатного солнца.

Дорога предстояла неблизкая, почти 200 километров в одну сторону.

* * *

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни

– Я найду, где вас спрятать, – повторил Зайд, наблюдая, как сын заливает в горловину бака «Такомы» вторую канистру дизеля. – Так что подумай: может лучше остаться…

Рувим Кац покачал головой. Он сидел на борту «Тойоты», пытаясь замаскировать под скарбом и тряпками свой «хёклер» так, чтобы первый же полицейский, заглянув через борт, не вызвал сотрудников 4-ой секции «Шин-Бет»[33].

В кузове пикапа лежал драный ковер и целая куча всякого ненужного мусора, но вот спрятать под ним несколько автоматов оказалось задачей сложной. Вернее – невыполнимой. Оружие пришлось заворачивать в тряпки и располагать вдоль бортов, поудобнее.

– Где бы ты нас не спрятал, мы уже привели их к тебе, – возразил профессор, стараясь не обидеть хозяина. – И если мы будем оставаться поблизости, они не оставят тебя в покое. Они убьют тебя, Зайд, если заподозрят, что ты хоть как-то причастен к моему исчезновению. И тебя, и семью.

Бедуин усмехнулся краем рта.

– Мы с тобой ровесники, Рувим, – начал он с иронией в голосе. – Ты не бедуин, ты не знаешь пустыню и очень давно не держал в руках оружие, однако за тобой они гоняются вот уже третьи сутки! Может быть, они не так страшны, как кажутся на первый взгляд? Не думаю, что моя семья станет для них легкой добычей!

– А мне не надо, чтобы ты тут устраивал войну, мне надо, чтобы твоя семья была в безопасности. Без погонь, перестрелок, и перерезанных глоток, и засад – ты свое отвоевал. Скажи, что я приходил, забрал машину и ушел….

– И они поверят? – осведомился Зайд.

– Не знаю, – буркнул Кац. – И поэтому беспокоюсь. Послушай, друг мой, ты и так уже сделал больше, чем нужно. Не спорь со мной. Так надо.

– И куда ты теперь?

– Туда, куда они меня не хотят пускать – в Иерусалим!

Бедуин кивнул.

– Если о твоей находке будут знать все, то убивать тебя будет бессмысленно.

Профессор ухмыльнулся невесело.

– Хорошо было бы, но, Зайд, есть нюанс. Если даже я буду кричать о гвиле на каждом углу, понадобятся годы, чтобы рукопись признали аутентичной….

– Гм… – сказал бедуин.

– Прости… признают подлинной. И это при наличии оригинала. А если его не будет?

Профессор посмотрел на племянника и Арин, тащивших к пикапу пластиковый бак с водой.

– Если они уничтожат оригинал, а сделать это можно, даже если огласка будет максимальной, – продолжил он, – тогда никто и никогда не сможет утверждать с абсолютной уверенностью, что наша находка – настоящий документ. И всем нашим словам будет цена – огорот[34] в базарный день. Ты знаешь, Зайд, хоть это звучит смешно, история – наука точная. В математике требуется меньше доказательств. Даже имея в руках стопроцентный оригинал, можно потратить годы на борьбу с теми, кто назовет тебя шарлатаном. И расчет у них теперь на это. Если это понимаю я, то это понимают и те, кто за нами гонится.

– Красивая девушка, – сказал бедуин, глядя на Арин. – И парень крепкий. Хорошая была бы пара. Жаль.

– Я хочу с ними поговорить….

– Думаешь, стоит?

– Попробую.

– Они тебя не бросят одного, – покачал головой бывший следопыт, подавая Рувиму еще один автомат. – Ты бы не ушел – и они не уйдут. Тем более, что ищут не одного тебя, а вас вместе. И найдут каждого из троих, если умеют искать….

– Они умеют.

– Вот почему я говорю – жаль. Была бы красивая пара. Ты видел, как они смотрят друг на друга?

– Видел. Ладно, рано нас хоронить. Еще повоюем! Обещаю, сержант, если выживем и у них все сложится, я тебя приглашу на свадьбу.

– Хорошо, – Зайд был совершенно серьезен. – Если пригласишь – я приду.

– Ну, все, – сказал Рувим, разгибаясь. – Давайте-ка, ребята, воду в кузов. Давай, давай, Валентин! Я приму!

Он действительно ловко принял на руки тридцатилитровый бак с питьевой водой и легко, словно тот ровным счетом ничего не весил, переставил его к задней стенке кабины.

– Прощаемся – и поехали.

Он протянул руку бедуину.

– Спасибо тебе, Зайд. Извини, что без приглашения….

– Ничего.

– Туда раба![35] – Арин не стала протягивать хозяину руку, просто склонила голову в благодарность.

– Туда раба, – Валентин и Зайд обменялись рукопожатием.

– Нам пора, – Рувим развел руками и полез в кабину «Тойоты». – Будь осторожен, Зайд. – сказал он, опуская стекло. – Скоро они будут у тебя. Не отрицай, что я тут был. Но машину я угнал, держа тебя под прицелом. Куда поехал – неизвестно. В общем, ты сам знаешь, что в таких случаях говорить….

– Не волнуйся, – сказал бедуин. – Я взрослый.

Арин с Валентином тоже устроились в кабине – для троих салон был тесноват, и хотя из кондиционера дул не холодный, а лишь слегка прохладный воздух, внутри пикапа было куда уютнее, чем снаружи.

– Удачи тебе, сержант!

– И тебе, капитан! Тебе она сейчас нужнее.

Сержант Воу похлопал ладонью по горячему металлу крыши.

– Вперед, Рувим. Отсюда – прямо на запад. Смотри за следами шин – выберешься на проселок. Оттуда – чуть севернее – будет шоссе. Не заблудись.

«Такома» взревела стареньким дизелем и бодро покатилась вниз по склону.

Бедуин смотрел вслед пылящему пикапу, а потом негромко позвал:

– Якуб!

– Я здесь, отец.

– Поедем. Надо убрать вездеходы от дома.

– Будут гости?

– Да, – лаконично отозвался Зайд, оглядывая из-под ладони окрестность. – Сегодня. Может через час. Может через два.

– Хорошо, отец.

– Прячем машины в ближней пещере.

– Да, отец.

– В доме есть патроны?

– Есть, отец.

– Много?

– Достаточно для боя, отец.

– Вот и хорошо. Подготовь все.

– Уже сделано, отец.

– Молодец, – произнес Зайд, не скрывая того, что доволен сыном. – Удачный день! Хорошая сделка! Поехали!

Когда квадроциклы исчезли за валунами, вышедшая из дома женщина замела их следы на слое пыли метлой из сухих тоненьких веток – отпечатки протекторов исчезли, на камнях осталась лишь беспорядочная паутина линий. Потом Хавва посмотрела на северо-восток и вдруг повела ноздрями, будто принюхиваясь. Женщина вытянула шею, на миг прикрыла глаза, отчего стала похожа на хищную птицу, и постояв неподвижно несколько секунд, снова пристально вгляделась в дрожащее марево над пустыней.

Она чуяла горячее дыхание на своей увядшей шее – там, среди скал, заворочался красный ветер[36], значит, скоро камни пустыни станут жаровней, разогретой градусов до шестидесяти. Надо собрать стадо. И приготовиться к буре. Она обязательно начнется ближе к ночи – тот, кто живет в пустыне с рождения, редко ошибается, предсказывая погоду. Хавва родилась среди скал, среди скал выросла, среди скал воспитывала своих детей. Чутьем настоящего жителя пустыни она предугадывала надвигающийся самум. Он был еще далеко, но его красные скакуны уже сорвались с привязи и летели во весь опор….

Глава 23

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.

Так получилось, что Иегуда видел и Юдифь со спутниками, и появившегося вслед за ними Цаиду. Старик сидел на ступенях, неподалеку от входа в караульные помещения – это был единственный путь в Северный дворец, еще одна предосторожность, придуманная царем Иродом и воплощенная в жизнь его архитекторами. Иегуда был бледен, как Авадон, и сердце его колотилось в груди так, что каждую минуту могло вырваться наружу.

Только что на его глазах плотник Менахем убил всю свою семью: жену, молодую племянницу и четверых детей. Супруга его, миловидная чуть полноватая женщина с печальными, как у лани глазами, и красивым именем Адасса, сама подставила грудь под меч и умерла почти мгновенно, даже не вскрикнув – хлынувшая горлом кровь съела предсмертный стон.

Менахем рухнул на колени рядом с ней, так и не выпустив из рук меч, и завыл, словно раненый пес. Глаза его стали безумны, а ведь Иегуда знал этого доброго мастеровитого человека с первого дня, как пришел в крепость, и был уверен, что плотник никогда не решится поднять руку на близких. Менахем выл, задрав бороду к небу, а его племянница, только что парализованная ужасом, метнулась прочь, надеясь спасти свою жизнь или, по крайней мере, отсрочить конец. Не переставая кричать, Менахем взмахнул лезвием, и девушка рухнула ничком, зажав рукой разрубленный бок. Она попыталась подняться, но разрез был так широк, что вместе с кровью из раны хлынули внутренности, и племянница завалилась на бок, задергала стройными грязными ногами и, пронзительно охнув, умерла.

Иегуда и не пробовал вмешаться – стоявший в двух шагах от него Бен Яир, сжимая в руках меч, недобро косил глазом. Чувство бессилия, которое испытывал старик в этот момент, было настолько сильно, что мир вдруг отдалился, покрылся дымкой, и Иегуде даже показалось, что он вообще утратил способность чувствовать. Словно кто-то другой – нездешний, спокойный и привычный ко всему – глядел, не отворачиваясь, на то, как мирный мастеровой, бравшийся за оружие только по необходимости, сворачивает худую цыплячью шею старшему сыну и наотмашь бьет окровавленным мечом своего среднего, который и не пытается увернуться. Когда на залитые кровью камни упали зарубленными двое мальчишек-погодков – младшие сыновья Менахема – туман рассеялся, и стало так больно, что Иегуда зарыдал без слез, вцепившись остатками зубов себе в ладонь. Он прокусил загрубевшую кожу, и от солоноватого вкуса на языке взбунтовался полупустой желудок – старика вырвало водой, полупереваренными фруктами и желчью.

Плотник Менахем сидел на камнях в луже натекшей из тел крови и гладил Адассу по слипшимся волосам. Гладиус валялся рядом с ним, и лезвие его было скрыто под темной, отблескивающей в свете костра пленкой.

– Ты мужественный человек, – прохрипел Бен Яир. – Мы гордимся тобой, Менахем. Твоя семья уже под защитой Яхве…

– Мне надо к ним, к моей семье…. – произнес шепотом плотник. – Ты обещал, Элезар. Сделай же то, что должен сделать….

Бен Яир кивнул и медленно приблизился к нему. Меч вождь переложил в левую руку, а правой потащил из-за пояса сику.

– Бог прощает тебя, Менахем… – проговорил он, стараясь смягчить хрип, который рвался из сорванного горла вместо слов. – И дает тебе право уйти вместе с семьей. Подними голову, друг мой, посмотри в небо. Пусть Яхве встретит тебя….

Элезар оказался за спиной плотника, и в тот момент, когда Менахем послушно поднял лицо к звездам, коротким взмахом вогнал кривоватую сику в затылок жертвы. Лезвие со стуком пробило позвонок, вошло в мозг, и глаза Менахема, только что полные слез, безумия и боли, в момент обессмыслились. Руки, приподнятые в молитвенном движении, упали вдоль туловища – он словно повис на сике, нанизанный затылком на сталь.

Элезар отступил, вынимая кинжал из раны, и тело плотника осело возле трупа жены.

Ночь пылала красным. Дерево больше никто не экономил – всюду горели костры. Звуки, заполнявшие ночь, были страшны – крики, стоны, хруст плоти, разрываемой сталью. Изредка раздавались тупые удары – воины убивали семьи молотами и обухами боевых топоров. Хрипели, захлебываясь кровью, раненые. Их добивали, но не всегда это получалось с первого раза, и тогда умирающие кричали от боли до тех пор, пока клинки не обрывали их вопль. Ночь булькала кровью, пахла гарью и свежей плотью, воняла мочой, испражнениями и рвотой ….

Казалось, что во тьме копошится чудовище – ненасытный и кровожадный Молох принимал свои жертвы, как некогда до Йосии в долине Гинномской.

– Вот и все, старик… – сказал Бен Яир, обращаясь к единственному, кто мог слышать его в эту минуту. – Он умер. Умер свободным, как положено смельчаку, как положено настоящему человеку. И ты не смог помешать – ни мне, ни ему!

В голосе вождя не было торжества или радости – старик с удивлением уловил в интонациях Элезара запредельную боль. Так мог бы говорить человек, которому разорвало сердце страдание.

– Ты можешь думать, что хочешь, но каждый из них сделал свой выбор, Иегуда. Сделал в тот момент, как поднялся сюда, в Мецаду.

Желчь, подступившая из желудка, все еще пекла старику язык, и он обтер рот, прежде чем ответить.

– А как быть с теми, кто сделал другой выбор, Элезар? Кто пришел сюда для того, чтобы спастись, а не умереть?

Бен Яир покачал мохнатой головой. Еще вчера черной, а сегодня седой, как голова самого Иегуды.

– Я сделал выбор за них, старик, и теперь для них открыто бессмертие. Сегодня нас запомнят на века. Бог хранит память о героях!

– Память о героях хранят люди, Элезар. Если никто не выживет сегодня, то твой подвиг умрет раньше, чем тебя съедят черви. Бог больше не пишет книг, вождь, а когда ему нужно что-то сказать – он говорит устами пророков. А пророки – всего лишь люди. Убей их, и кто донесет до всех волю Бога? Там где нет жалости – нет и памяти, Элезар. Там где кончается жизнь – вообще ничего нет.

– Ты хочешь сказать, что смерть – это пустота? – спросил Элезар, поворачиваясь к старику. – Что после смерти ничего нет? Что не будет ни Страшного суда, ни Эдена? Что все, что мы делаем при жизни, станет прахом? Во что ты веришь, старик? Это не минейская ересь, не ессейские сказки… Ты, что, действительно считаешь, что за смертью ничего нет?

– Я верю в то, что надо быть человеком при жизни, – сказал Иегуда, глядя Бен Яиру в глаза. Он словно смотрел в Геену – в зрачках зелота не отражалось ничего, кроме пламени костров, и от этой безжизненности веяло мертвенным холодом. Глядя на Элезара, стоящего над трупами с сикой в одной руке и гладиусом во второй, старик готов был поверить в рассказы египтян о живых мертвецах, встающих из могил. – Из праха мы приходим в этот мир, и в прах превращаемся. Но между этим – о нас судят по делам земным, вождь… И по делам нашим о нас будут вспоминать после смерти.

– Ты, значит, в жизни делал только добро?

– Я делал разное, как все люди, Элезар и не всегда отличал добро от зла – это бывает очень трудно сделать…. Я виноват перед теми, кого лишил жизни, обидел или предал. И вина моя велика, очень велика – ничего не исправить, не искупить! Но я не жду прощения и почестей после смерти. Все, что сделано мной, то сделано, вождь. И ничему нет прощения.

– Тебе не страшно так жить, старик? Без будущего? – спросил Элезар, пристально вглядываясь в лицо собеседника. – Ведь Яхве наказывает тех, кто отпадает от его веры…. Зачем тебе пустота и небытие вместо его милости? Или ты думаешь, что не встанешь на Страшный суд вместе со своими предками? Ты не боишься Бога, старик?

– У меня был друг, – сказал Иегуда, – которого теперь некоторые считают Сыном Божьим. О нем рассказывают небылицы, ему молятся. За веру в него, говорят, даже убивают. А он был человеком, Элезар. Веровал в Яхве, иногда бывал жестоким, иногда добрым, иногда сомневающимся, любящим, ненавидящим, вспыльчивым…. Он думал, что с верой на устах сделает страну свободной, и умер, так ничего и не изменив. Сыном Божьим уже потом его сделала молва тех, кто не пошел за ним, когда он был жив. Та же молва назвала меня предателем – и отныне я живу проклятым. В действительности, он не был Сыном Божьим, а я не предавал, но кого теперь это волнует? История давно живет без нас, да и без тех, кто ее придумал… Люди всегда хотят чуда и ждут Машиаха, а в результате приходит всего лишь человек. Ты спрашиваешь меня – не страшно ли мне жить без веры? Никто не живет без веры, вождь, просто каждый верует в своё. Вот и мне не страшно жить со своей верой, Элезар. Я знаю, что боги – это те же человеки, а всемогущими их делает наше ожидание чуда. Но чудо случается редко, очень редко, Бен Яир. Чуда надо дождаться, чудо надо заслужить, чудо надо выдумать, да ещё и сделать так, чтобы в него поверили. На этой войне такого волшебства не случилось – Давид не одолел Голиафа. И вот…. У нас больше нет Храма, вождь. У нас больше нет Израиля. Но у нас есть люди, и до тех пор, пока они будут жить хоть где-то на земле, у нас будет Храм и Израиль. Вот поэтому я голосую за жизнь, Элезар! Умрут люди, и у нас никогда больше не будет ни Храма, ни страны. Умереть героем тяжело, но куда тяжелее выжить….

– Это слова труса, – с брезгливостью выплюнул в сторону собеседника Элезар.

Иегуда покачал головой и поднял с земли окровавленный меч.

– Я не трус, вождь, и ты это знаешь. Но никогда не признаешь это.

Он вытер лезвие о кетонет плотника и взвесил гладиус в руке. Меч был старым, зазубренным по краю, но лег в ладонь как влитой – доброе лезвие, отобравшее немало человеческих жизней с той поры, как вышло из-под молота кузнеца. Иегуда взмахнул оружием, и гладиус свистнул, вспоров воздух.

– Ты собираешься драться со мной? – Бен Яир попытался ухмыльнуться, но то, что получилось, нельзя было назвать даже подобием улыбки.

– Я собираюсь помочь таким, как Менахем, уйти без боли, – сказал старик. – Ты не оставил мне другого пути – я снова должен убивать. Но я не с тобой, Элезар….

– Какая разница – со мной ты или не со мной, если ты делаешь то, что угодно Яхве? И мне!

– Для меня есть разница.

– Утешься этим, – отрезал Бен Яир, и зашагал прочь.

Иегуда двинулся в противоположную сторону.

Глава 24

Израиль. Палестинские территории.

Лагерь Шуафат. Наши дни.

Попасть на Территории на первый взгляд непросто. Но это только на первый взгляд. Десятки туристов каждый день посещают храм Рождества Христова в Вифлееме во время экскурсий, организованных израильскими туристическими фирмами. А где находится храм? Правильно, на территории Восточного Иерусалима, за Стеной. И туристы ежедневно посещают место, где согласно христианской мифологии родился Христос, не перепрыгивая через колючую проволоку и не пробиваясь с штурмом через КПП, а самым простым и цивилизованным способом – пересаживаясь в минивэны с палестинскими номерными знаками прямо у ворот. Заходящие за Стену автобусы, конечно, проверяют – и на пути туда, и на пути обратно, и провести на Территории «стингер» вместе с экскурсией, наверное, можно, хотя маловероятно, что такой груз пройдет незамеченным. Но Морису не надо было провозить «стингер» – ему надо было попасть на место встречи и вернуться обратно. Задача несложная, особенно если все уже подготовлено.

Он оставил прокатный С200 на паркинге и, предварительно позвонив по телефону, пересел в тут же подошедший микроавтобус экскурсионного бюро «Golden Orthodox Tour». Возле КПП Морис и ехавшие в минивэне туристы пересели в такой же микроавтобус, только принадлежащий палестинской фирме «East Tour», который благополучно проследовал за ворота, посверкивая густо тонированными окнами.

При всей своей нелюбви к Израилю и его обитателям Морис по-настоящему неуютно себя ощущал только попадая за Стену – тут тоже был Израиль, но другой, лишенный не только налета многозначительной еврейской отстраненности от остального мира, но даже признаков элементарной цивилизованности. За Стеной был один плюс – тут уж точно не встретишь хасида с пейсами, зато другие персонажи в клетчатых «арафатках» бродили здесь безбоязненно и тоже особой нежности у Мориса не вызывали.

Автобус притормозил у лавок, где торговали православными иконами, паломническими крестами и драгоценными окладами, экскурсовод, щебетавший что-то на русском, потащил туристов на заклание к своим единокровным братьям-арабам, в нетерпении потиравшим руки. Морис из салона не вышел, а водитель микроавтобуса, едва только последний русский турист захлопнул дверцу, шустро погнал машину вниз по улице. Ехал шофер быстро, не обращая внимания ни на знаки, ни на правила, и домчал Мориса по адресу буквально за пять-семь минут.

Шуафат, хоть и назывался лагерем беженцев, выглядел, как обычный жилой район, и только на востоке, там, где постройки упирались в бетонные секции Стены и «колючку», можно было догадаться о том, что израильтяне не сильно рады такому соседству. Нужная Морису квартира находилась на 3 этаже нового шестиэтажного дома. На лестничной клетке его встретила охрана, и, после проверки паспорта и поверхностного обыска (Морис все время морщил нос и воротил голову – уж очень сильно «благоухали» двое боевиков), пропустила дальше, к дверям, за которыми его встретил Карл.

Морис не ждал теплой встречи, но от той холодной ярости, которой исходил Шульце, даже ему стало не по себе. Француз и сам был далеко не пай-мальчиком, а в те моменты, когда за его спиной стоял Легион, вообще чувствовал себя почти всесильным – он умел убивать, и, что уж скрывать, любил это делать! Но, войдя в квартиру, полную каких-то потных бородатых людей, то и дело поглядывающих на него недоброжелательными темными глазами, не то, чтобы оробел, но поймал себя на том, что выпадает из образа мачо. Интуиция подсказывала, что здесь не стоит демонстрировать крутизну – нарежут дольками и пустят на шаурму. В комнатах стоял крепкий дух немытых тел, оружейной смазки и какой-то химии, а еще витал сладковатый запашок анаши – верный признак того, что воины ислама не пьют алкоголя без особой на то причины.

Когда Карл шагнул ему навстречу, первой мыслью Мориса было прикрыть лицо от удара, а второй – постараться не упасть после оплеухи. Француз еще с юности знал, что в драке лучше не падать – затопчут. Потом, когда адреналин прыснул в кровь, Морис оскалился, как загнанный собаками в угол кот, и подумал, что, если очень постараться, то можно вцепиться немцу в горло, а там – кому больше повезет.

Но Шульце не стал драться, хотя явно хотел. Несмотря на одолевавшую его ярость, он понимал, что к провалу миссии Морис не имеет никакого отношения, просто злиться больше было не на кого – разве что на себя. Но долгие годы без неудач воспитали в Шульце уверенность в собственной непогрешимости. Отчасти именно это чувство и поставило миссию Легиона на грань провала, а самого Карла вело к уничтожению. Ночной парашютный десант на Мецаду был, скорее всего, вызван желанием выставить напоказ свою артистичность, чем необходимостью. Хотелось сделать красиво, а получилось – никак. Но винить себя Карл не мог. И не хотел.

Сравнительно небольшая квартира вмещала минимум человек пятнадцать бандитского вида арабов (впрочем, кто их разберет? Для Мориса, что арабы, что евреи было на одно лицо! И не только на одно лицо – если штаны снять, все равно не разберешься!), поэтому говорить пришлось на кухне – грязной, с горой немытой посуды и запахом из помойного ведра. На столе, среди хлебных крошек и овощных очисток стояла бутылка русской водки. От немца несильно, но несло перегаром.

– Здравствуй, Морис! Не могу сказать, что рад тебя видеть….

– Аналогично, – буркнул француз, прикидывая, рассмотрел ли Шульце мелькнувший в его глазах страх.

– Выпьешь чего-нибудь?

Морис покачал головой.