Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 16

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада. Лагерь 10 легиона.

Командующий подавлением остатков еврейского бунта, прокуратор провинции Иудея, жестокосердный командующий армией Флавий Луций Сильва действительно не собирался никого оставлять в живых. Это не входило в его планы и привычки, потому что было нецелесообразно. Несмотря на то, что прокуратор просто не любил эту вечно бунтующую колонию за ненадежных людей и жаркий климат, прежде всего в своих поступках он руководствовался соображениями целесообразности. Война есть война, и все, что помогало Сильве одержать и, что еще важнее, удержать победу, делалось без колебаний и оглядки на человеческие жизни. Если своих солдат прокуратор еще мог пожалеть, хотя бы теоретически, то о проявлении хоть какого-то сочувствия к врагу нечего было и думать. Ненависть к здешнему народу тоже имела место в истоках поступков Сильвы, но не брала верх над государственными и стратегическими соображениями. Прокуратор делал, что должно, оставляя чувства за пределами своих обязанностей. Холодное сердце и трезвый, не отягощенный эмоциями рассудок – вещи необходимые, особенно когда войска под твоим командованием совершают карательную экспедицию, окончательно очищая окраины владений Цезаря Веспасиана от зелотской заразы.

Несмотря на спустившуюся на лагерь ночь, Сильва и не думал ложиться спать, а, вопреки длинному и тяжелому дню, полному беспокойств и раздражения, чувствовал себя бодрым и полным сил.

Такого душевного подъема полководец не ощущал со времен войны в Британии, хотя, надо заметить, британская компания не была увеселительной прогулкой и хороших воспоминаний оставила ох как мало! Но это прекрасное чувство скорой победы, запах которой нынче витал в сухом воздухе, отравленном испарениями Асфальтового озера, – его невозможно забыть, его невозможно с чем-то спутать! Что может быть лучше для человека, который вот уже сколько месяцев сидит в этой проклятой пустыне и выжигает каленым железом осиные гнезда очередного еврейского восстания, чем твердая уверенность в том, что завтра все кончится!

Завтра.

И легионы свернут лагеря, выстроятся в колонны и пойдут на запад, к развалинам Ершалаима, оттуда в Кесарию, где часть станет на летние квартиры, а часть, проклиная все на свете, двинется в Александрию Египетскую, где снова мутят воду ненормальные иудеи!

Но путешествие в Египет войска совершат уже без него…

Луций Флавий ухмыльнулся и потер выбритый подбородок.

Его ждут дворец прокуратора Иудеи на берегу ласкового моря и сама Иудея – плодородная, богатая и, наконец-то, покорная, лежащая у ног Рима (и у его ног, что тут скрывать!) – прекрасная награда за все тяготы, перенесенные в последние годы. А еще с ним на время останется его любимый Х легион, прославленный «Фрезентис», одно имя которого наводит страх на бунтовщиков.

Императорский указ гласил, что Десятому «Сокрушительному» предстоит стоять на развалинах Ершалаима без конца и срока, до скончания лет (то есть до нового императорского указа), дабы помнили иудеи о величии Рима и о судьбе тех, кто ему не покорился.

Было бы неплохо, чтобы еще один из легионов оставался в Кесарии постоянно, но особой надежды на такое решение императора Веспасиана у Луция Сильвы не было – войска традиционно квартировали в Сирии, под контролем тамошнего наместника, и держать такие силы в обескровленной восстанием Иудее было бы не совсем разумным шагом.

Еще год назад Сильва считал, что его миссия более похожа на ссылку, чем на почетное поручение, но события в Галлии и восстание Юлия Цивилиса, бывшего римского подданного, вождя батавов, изменили взгляд прокуратора на длящуюся уже седьмой год войну против зелотов – угодить в политическую мясорубку, сопровождающую германские сражения, было бы куда как хуже. И карьерные последствия могли быть непредсказуемы, а оступиться и попасть в немилость в почтенном для военного возрасте означало кануть в безвестность и доживать оставшиеся годы вдалеке от событий и столиц. Далеко не всем так везет, как нынешнему правителю Великого Рима, пришедшему к власти прямиком из своего иудейского похода на копьях преданных и сплоченных вокруг него легионов.

У Сильвы не было иллюзий по поводу своей карьеры – императором ему не стать, но зато можно остаться влиятельным и очень богатым человеком. Ни один из прокураторов здешних мест не возвращался в Рим беднее, чем был до того. Сильва не собирался нарушать традиции. Пусть в Иудее его называют палачом, пусть он оставляет за собой только пожарища и мертвецов – что ж, такова судьба иудеев и воля цезаря Веспасиана! Уж кто-кто, а Цезарь как никто знает коварство, фанатизм и неугомонность евреев. И их богатство. И вина за то, что случилось с этой страной, лежит не на нем – честном вояке, верном слуге Веспасиана, а на этом безумном народе и римской политике, которая никогда не допустит отпадения римских провинций, предпочитая залить их кровью, чем потерять!

Удушающая жара закончилась, едва не погубивший осадную башню ветер принес в пустыню вечернюю прохладу. Зарево над вершиной Мецады налилось густым багрянцем: снизу было хорошо видно мерцающие в проломе каменной стены уголья.

Луций Флавий усмехнулся.

Завтра! Завтра!

Походка его сделалась легкой, как у юноши, словно не давили на него четыре с лишним десятка прожитых лет, не ныли раны, не зудели по всему телу выступившие от солнца пятна, похожие на лишаи. Запах скорой победы придавал ему силы, пьянил Сильву сильнее фалернского вина.

Внутри лагеря прокуратор передвигался без десятка личной охраны – это было безопасно – от возможных неприятностей надежно защищали внешние караулы. Ими занимался один из ветеранов – примипил Х легиона Публий, который после позорного поражения «Сокрушительного» под стенами Ершалаима научился уважать евреев как врагов и выстроил вокруг крепости такой живой частокол из часовых, что за все время осады ни один сикарий не проник за стены полевых лагерей, хотя попытки были, конечно же, были…

Луций Сильва знал, что сикарии – большие любители убивать из-за угла, и быть беспечным, имея под боком такое змеиное гнездо, как Мецада, было бы глупо, чтобы не сказать безрассудно. Достаточно одного удачного покушения, чтобы обезглавить армию, а, значит, дать евреям несколько месяцев передышки. Зачем дарить зелотам лишний повод для радости? Приходилось соблюдать осторожность, но, как старый вояка, Сильва не любил и чрезмерного внимания охраны, так что сейчас за ним шли только лишь боевой друг, начальник всех караулов Публий да двое легионеров-сопровождающих.

Прокуратор был в превосходном настроении и его благодушный настрой передавался окружающим и встречным: солдаты улыбались и приветствовали военачальника радостными криками, то и дело приглашая Флавия и его спутника к кострам – выпить с воинами вина да разделить кусок хлеба. Казалось, добрый отец шествует между палатками, находя для каждого нужное слово, а то и улыбку. Те, кто прошел с Сильвой не одну кампанию, знали – таким прокуратор бывает только в предчувствии победы.

Под навесами, расположенными в отдалении, там, где держали рабов, царило мертвое молчание. То, что победа римлян близка и завтра осада закончится, понимал каждый в лагере, и пленные евреи не оказались исключением, только вот радости у них это не вызывало. Пока что они были истощены, усталы, грязны, покрыты ранами и язвами, но еще живы. Завтра же необходимость в них отпадет, а как ведут себя римляне с теми, кто больше им не нужен, общеизвестно. Никто из пленённых не знал планы прокуратора: погонит он рабов прочь от павшей твердыни или прикажет перерезать. В любом случае, ничего хорошего впереди их не ждало.

Конец Мецады, скорее всего, означал кончину всех пленных – только не знающий жестокости Сильвы глупец мог надеяться на римское милосердие. Да и не в самом прокураторе было дело! Не Сильва – Рим не любил сложностей! Один раз восставший против власти Цезаря становился врагом навсегда. Убить бунтовщика до того, как он сдался, всегда проще, чем потом следить за помилованным, ожидая удара в спину. Шесть тысяч вьючных животных, обслуживающих стоящие под стенами Иродова гнезда легионы, чувствовали себя гораздо спокойнее, чем тысячи рабов-иудеев – животным в любом случае не грозило быть убитыми на следующий день.

Зная, что люди в отчаянии становятся способны на любые безрассудные поступки, легат Х-го, Траян, приказал примипилу утроить охрану вокруг навесов и Публий с удовольствием исполнил приказ. Окруженные кольцом легионеров рабы ожидали рассвета с ужасом. Неоткуда было ждать пощады, не на что надеяться: рабы были мятежниками-иудеями, поставленными Римом вне законов человеческих и божьих, и на них не распространялось триумфальное милосердие. Только лишь два пути существовало для тех, кто коротал ночные часы под навесами – рабский труд или смерть. Третьего было не дано.

Дойдя до подножия Левка, Флавий Сильва остановился, и, расставив пошире ноги, задрал голову вверх, вглядываясь в вершину крепости, которую еще недавно считали неприступной.

По мере того, как темнело небо, треск пламени в крепости становился все менее громким, и через него едва слышно доносился гул голосов.

– Наверное, молятся, – сказал стоявший в шаге позади Публий и рот его искривился в усмешке. – Я бы на их месте уже молился. Если промедлить, то можно и не успеть! Ночи стали гораздо короче, так что времени осталось мало, а евреи народ набожный…

Он помолчал, оглядывая позицию, прищурился, рассчитывая в уме что-то свое, и лишь потом спросил:

– Я так понимаю, прокуратор, что ты сам возглавишь штурм?

– Конечно, – отозвался Сильва.

Отсюда, снизу, путь по настилу до пролома казался совсем коротким, но прокуратор знал, что на самом деле расстояние очень немаленькое. Каждый локоть построенной насыпи стоил ему седых волос – Сенат бы не простил военачальнику поражения и, подходя под стены Мецады, Флавий Сильва мог с уверенностью сказать, что не взятая крепость будет означать проигранную кампанию. Проигранную в общем и целом. Прошлые победы никто не вспомнит, а эта скала, торчащая на берегу Асфальтового озера коренным зубом великана, может поставить крест на его военной и политической карьере. И это не радовало.

Интересно, сколько зелотов сейчас сидит на вершине? Пленные говорили, что их там едва ли не несколько тысяч. Впрочем, не все из этих дикарей умели считать, так что прокуратор не удивился бы, застав на вершине едва ли пару сотен человек. Для обороны столь хитроумно выстроенной крепости численность обороняющихся не имела принципиального значения, хотя, конечно, одолеть несколько сотен врагов всегда проще, чем иметь дело с несколькими тысячами.

Римский гарнизон, который вырезали евреи, захватившие Мецаду в начале войны, едва насчитывал сотню воинов, но взять Иродово гнездо и тогда было почти безнадежным делом. Зелоты, зная об этом, в лоб штурмовать твердыню не стали, а вошли в крепость хитростью, под покровом ночной тьмы, бесшумно сняв часовых на Змеиной тропе. Из всех солдат, находившихся тогда на вершине, уцелел только один, да и тот чудом. Будь римлян не сотня, а больше, не потеряй они бдительность из-за кажущейся неприступности… Люди… Все решают люди! Не проспали бы тогда караульные, и сотня солдат могла дать атакующим достойный отпор, а уж пара тысяч человек, готовых драться до последнего живого, может испортить кровь весьма основательно!

– Я сам поведу легион, – сказал прокуратор. – Передашь мой приказ – штурмует пролом Сокрушительный. Остальные входят следом. Если это понадобится, естественно.

Публий склонил голову в знак признательности.

Это означало, что рядом с Сильвой на правом фланге будет идти он – примипил[23] Десятого легиона.

Идти на приступ вместе с главнокомандующим – большая честь, и она ставила Публия практически на одну ступень с легатом Десятого легиона – отважным и жестоким Траяном. Пусть победители Мецады не будут удостоены триумфа и не пройдут по Форуму, как герои, но тот, кто одолеет последний оплот бунтовщиков Иудеи, вполне может угодить в нынешнее подобие отмененных анналов. А какой воин не мечтает остаться в памяти потомков?

– Как ты думаешь, – задумчиво спросил прокуратор, – что они сейчас делают? Действительно молятся этому своему Яхве? Или все-таки строят укрепления?

– Я внутри крепости никогда не был, но планы видел, – отозвался Публий. – И поднимался наверх вместе с тобой – оттуда видно все, как на ладони. Конечно, евреи сделали правильно, когда построили стену из бревен и земли, но второй раз это не получится.

Примипил оперся спиной на камень и тоже посмотрел вверх. По синеющему небу рассыпались сверкающие орехи звезд. Мерцающая малиновым светом вершина напоминала истекающий лавой вулкан.

– Укрепления не строятся за одну ночь, – продолжил Публий. – Я бы попробовал построить что-то из камней, если бы у меня в распоряжении было бы две центурии строителей. Но любой легко разрушил бы новую стену – ведь раствора, который скрепит скалы за пару часов, в мире нет. Соорудить новый вал из земли и бревен? Для этого, по крайней мере, надо растащить остатки старого, а к нему не подступиться – слишком горячо! Я думаю, что завтра утром нам надо пустить впереди отряда рабов с шестами и крючьями, пусть откинут уголья, чтобы мы не обожгли солдат.

– Значит, они просто ждут смерти?

Публий пожал плечами.

– Насколько я знаю этот народ, они готовят нам какую-нибудь гадость. За все время осады Ершалаима у моих ребят не было спокойной недели. Зелоты едва не отправили меня на встречу с предками, если бы Тит со своими манипулами не пошел в атаку с фланга, мне бы не пришлось рассказывать тебе об этом. Они неплохие воины, а там, где не могут взять силой, пытаются взять хитростью…

– Завтра им будет не до хитростей, – сказал Сильва. – И не до молитв. Мы войдем в крепость с рассветом, и не будем брать пленных…

– Да уж…. Куда брать? Нам и этих-то девать некуда, – согласился примипил, кивнув в сторону навесов для рабов, которые уже едва виднелись в сгущавшихся сумерках. – Будет исполнено, прокуратор.

– Но если будет возможность взять живыми кого-то из вождей, постарайся это сделать.

– Я предупрежу солдат, чтобы старались не убивать тех, кто командует. Потом разберемся, кто там вождь, а кто нет. К тому же, ты сам будешь рядом…

– Только вождей, – повторил прокуратор. – Остальных вырезать. Вождей мы прибьем к крестам на кейсарийской дороге. Или скормим львам в амфитеатре во время представлений – давно у нас не было такого развлечения.

Порыв ветра принес сверху обрывки фраз, неразборчивые, бессвязные, но и в этих обрывках чуткое ухо прокуратора Сильвы разобрало каркающие звуки ненавистной арамейской речи.

– Скажи мне, Публий, как солдат солдату, ты веришь, что завтра эта война закончится? – спросил он, сам удивляясь своему вопросу.

Публий был его старым соратником, можно даже сказать другом, но не дело прокуратора задавать вопросы, на которые он сам не знает ответов. Какими бы ни были отношения – в табели о рангах Флавий Луций Сильва стоял так высоко, что, несмотря на прекрасную военную карьеру примипила, Публий достичь таких высот не мог в принципе.

Примипил вздохнул, завозился в сумраке, гремя мечом о камень, снова вздохнул – подбирая слова, собираясь с мыслями.

– Я старше тебя, прокуратор, я долго шел к тому, чтобы стать тем, кем стал, и ты знаешь, что на этом пути я никогда не был трусом. Это худшая война в моей жизни. Когда под Ершалаимом мы бежали в первый раз, я был третьим из центурионов первой когорты, одним из Primi Ordines[24]. Наш аквилифер[25] был убит, Десятый потерял орла, а евреи праздновали победу. Мы с позором спасались бегством до самого Птолемиаса[26]. Только и только милостью самого Тита легион остался легионом – вернул орлов, снова пришел под стены Ершалаима, победил, и еще два года усмирял бунтовщиков по всей Иудее, уже под командованием Траяна. И не просто усмирял – Десятый мстил за свое прошлое бесчестье, а мстить мы умеем.

В темноте Сильва не мог видеть улыбку, похожую на гримасу, исказившую резкие черты легионера, но прекрасно представил, как брезгливо кривится узкий, почти безгубый рот, сходятся к переносице рыжие выгоревшие брови.

История с поражением Фрезентиса до сих пор была больной темой для ветеранов.

– Два года мы наводили порядок, два года смывали своей и чужой кровью память о нашем поражении. Мне стыдно сказать, но не будь того позора – разгрома Фрезентиса, утерянных орлов и смерти моих товарищей – мне никогда бы не стать примипилом. Нет ничего зазорного в том, что ты влезаешь в чьи-то еще потные калиги, но почетно звание, которое приносит тебе победа, а не поражение. Я рассказал это тебе, прокуратор, чтобы ты знал, за что я не люблю эту страну и не люблю народ, ее населяющий. Я не понимаю, что это за такая любовь к Богу, если они боятся назвать даже его имя? И что это за Бог такой, если изваявшего его лик скульптора забьют камнями его единоверцы? У меня в голове не укладывается, что из-за предрассудков в вере люди идут под меч, словно быки на заклание. Не понимаю я этого и никогда не пойму. Но точно знаю – эта война не кончится завтра, мой господин. И послезавтра не кончится. И через год. Можно договориться с еврейским царем, с их первосвященниками, но не с евреями. Даже если мы выжжем эту страну дотла – война будет продолжаться, пока они есть. – Он помолчал, наморщив крупный нос, а потом пояснил: – Пока есть хоть один еврей.

– Значит, – сказал Луций Сильва спокойно, – надо сделать так, чтобы евреев не осталось. Ни одного. Война закончится. Приказ Веспасиана будет исполнен в любом случае. Во всей Республике установится мир и спокойствие, а отпадения Иудеи мы не допустим. Отпадение одной провинции – большой соблазн для других попробовать надрать Риму задницу. Зачем давать людям соблазны, Публий? Зачем давать им несбыточную надежду?

Сверху, свалившись прямиком с малинового мерцания на вершине горы, прилетел многоголосый стон – словно крикнула в ночном небе огромная грустная птица, крикнула и растворилась во тьме, с шорохом скользнув на распахнутых крыльях в ночь.

Теперь оба – и Публий, и прокуратор смотрели на пожарище Мецады. Заслышав тоскливый стон с вершины, туда же повернули голову бодрствующие рабы и ужинающие легионеры.

Затоптались обеспокоенные ослы, зафыркали лошади у коновязей. Над крепостью, над кольцом лагерей, в звездном глубоком, как колодцы Беэр-Шевы[27], небе, мелькнула тень. А, может быть, и не было этой тени, но тысячам глаз глядящим вверх, показалось, что там есть что-то, кроме звезд и пустоты, а, значит, так это и было.

Глава 17

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни.

Валентин и Арин склонились над лэптопом. Страничка провайдера, конечно же, оказалась на арабском и Шагровский понятия не имел, как и что именно надо нажимать для входа. Он глядел, как над клавиатурой скользят кисти девушки – исцарапанные, загрубевшие от солнца, грязи и отсутствия воды. Кожа подсохла, жара вытопила из нее влагу, и под ней, словно под тонким пергаментом, было видно каждую жилку. Простреленная рука двигалась хуже здоровой, не так ловко, как хотелось бы хозяйке, но, если вспомнить, что ещё вечером из за боли в ране Арин едва не теряла сознание, прогресс был налицо.

На модеме замерцал зеленым встроенный светодиод, на экране лэптопа развернулся браузер и девушка подняв на Валентина свои черные, необычного разреза глаза, улыбнулась так радостно, что Шагровский расцвел в ответ. Она не просто нравилась Валентину, рядом с ней он чувствовал себя сильнее, решительней и нежнее, чем был до того, хотя никто и никогда не мог сказать, что он слаб, нерешителен или груб. Совместно пережитая опасность сближает, рождает иллюзию отношений, которых на самом деле и в помине нет, но тут все казалось сложнее – то же самое чувство он пережил, когда впервые увидел Арин в аэропорту. Как там говорится, когда на секунду замирает сердце?

«У меня были красивее, чем ты, но никогда не было лучше».

Почти в ту же секунду, как Арин нажала на «enter» для входа в сеть, в кармане Вальтера-Карла зазвонила сотовая трубка.

«Лендровер» уже не прыгал козлом по проселочной дороге, а достаточно бодро ехал по шоссе на север. Окна во внедорожнике были открыты, из приемника доносилась музыка, а пассажиры выглядели туристами, возвращающимися с джип-сафари – те же покрытые налетом пыли лица, покрасневшие от солнца, обветренные. Любителей офф-роад в последние годы развелось много, машина никаких подозрений не вызывала.

Вальтер достал свою «нокия», посмотрел на высветившийся номер и быстро выкрутил звук магнитолы на минимум.

– Да, я слушаю…

Его собеседник находился в Западном Иерусалиме, и его внешность могла бы вызвать массу вопросов у израильской полиции – людей такой наружности частенько обыскивали, даже без оснований.

– Это Хасим, – сказал он в трубку тонким, рвущимся голоском. – Есть первые результаты.

Хасим

Хасим выглядел, как арабский боевик, говорящий голосом кастрата, но на самом деле кастратом он не был, никогда в «акциях» не участвовал, и ничего тяжелее пиалы с чаем в руки не брал. Более того, если бы он действительно был просто боевиком, то вреда стране, в которой жил, приносил бы гораздо меньше. Выпускник техниона в Хайфе, прекрасный физик-электронщик и талантливый механик, давно ушедший на полулегальное положение, он в одиночку заменял целую группу электронной разведки, и работал, естественно, не на Моссад. Чаще всего, его услугами пользовались экстремисты, но Хасим работал по и по свободному найму – патриотизм дело хорошее, но кушать что-то надо каждый день. Деньги, приходящие от нефтяных шейхов на борьбу с израильскими оккупантами, было кому тратить и без Хасима. А ведь комната, в которой он находился, была уставлена сложнейшей аппаратурой, самой лучшей, что можно купить за деньги – легальной и нелегальной. Видно было, что на это оборудование были потрачены большие деньги, возможно, что почти все, что технарь зарабатывал, так как одет Хасим был бедно, можно даже сказать, вызывающе бедно, словно был не высокообразованным специалистом, а нищим дервишем.

– На номер, который вы поставили на отслеживание, звонили.

– Ну, и? – спросил Вальтер. – На него все время звонят…

– Точно… – согласился Хасим. – Звонят. Но с этого номера звонок поступать никак не должен. Это карточка оператора «Orange» и, если я не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, – Хасим захихикал, – по записям оператора, она принадлежит арабу. Вы же знаете, все сотовые операторы ведут учет по продажам. Так, вот… Я прогнал номер по базе – куплена в Иерусалиме, подписан двухлетний контракт на имя Якуба Воу.

Английский у Хасима был превосходным, едва ли не лучше, чем у Вальтера. Говорил технарь без акцента, разве что иногда в речи пробивалась глухая «г».

– Потом с этого же номера перезвонили на домашний. Потом снова на мобильный и долго держали.

– Засек, откуда звонили?

– Можно сказать – засек. Ближайшая сота…

Телефон Вальтера пискнул, принимая короткое сообщение.

Он глянул на экран – долгота, широта.

– Точнее сказать не могу, – продолжил Хасим.

– Адрес Воу есть?

– Есть в базе, но не факт, что он – этот самый Якуб – сидит на бедуинских виллах в Негеве. Бедуины – люди вольные, для них пустыня – это дом.

– Воу – бедуин?

– Точно, – технарь снова захихикал. – Так что он может быть где угодно. Например на пастбищах, если смотреть по координатам соты – километров шестьдесят на юг от Иерусалима. Вопрос в том – почему Якуб Воу звонит на пелефон[28] госпожи Руфь Кац? Что хочет этот пастух от сестры профессора?

– Ты думаешь, это они там?

– Вы мне платите, за то, что я думаю. Звонок на сотовый, на домашний и снова на сотовый. Значит, звонили не по ошибке. Дело, конечно, ваше, Вальтер, но я бы проверил.

– Можешь поставить номер на «маячок»[29]?

– Уже пытаюсь, но это сложно – мне нужен доступ к внутренним сервисам компании, а там серьёзные файрволы. Гарантий, что все получится, я не дам. Например, я извернусь и залезу в систему, а ваши клиенты в это время просто возьмут да выключат телефон. И еще и батарею вынут …

– Придется попробовать. Я тебе плачу не только за то, что ты думаешь, а еще и за то, что ты делаешь. Так что – делай!

Вальтер повесил трубку, сорвал с крепления стоящий под стеклом портативный GPS и ввел в него координаты, переданные Хасимом по телефону. Прибор показал точку, расположенную чуть в стороне от 1-го шоссе, на бездорожье, и, если учитывать неточность при определении координат по вышкам сотовой связи, получалось, что обыскать придется достаточно большой участок пустыни.

Немец выругался.

Шахматисты называют такую ситуацию цейтнотом. Выиграть партию не имея времени нельзя, каким бы сильным игроком ты не был. Профессор Кац с подопечными загнал Вальтера-Карла именно в такую ситуацию. Поимка беглецов была делом времени, которого не было. Совсем.

Его расчет на то, что Кац обязательно позвонит домой к сестре, оказался верным, только вот толку от проницательности было чуть. Если бы Карл мог предусмотреть события последних двух ночей, то мадам Кац не поехала бы с утра неизвестно куда, а лежала бы тихая, как дохлая курица, у себя на кухне. Со свернутой шеей. Старая сука!

Он так вцепился в ручку над дверями, что пластмасса захрустела.

Надо ставить человека с автоматом возле дома его сестрицы, а саму сестрицу уложить на диване и медленно-медленно резать на части! И чтобы она звонила своему кузену, так часто, как это только возможно. И рассказывала, что именно ей отпилили за последние пять минут! Обязательно!

Вальтер представил себе, как он режет десантным ножом голую женскую спину и спускает с нее лоскуты кожи. И как течет кровь! И как пахнут свежие раны!

Он даже сбился с дыхания. Злоба такой силы давно не накрывала его, бывали, конечно, случаи, но чтобы так… До пелены в глазах….

Профессор у нас человек старой закалки, он своих не бросает и придет обязательно. И тогда….

Немец улыбнулся, да так, что легионер, сидевший за рулем джипа невольно сжался. Только – вот вопрос – где теперь для всего взять людей? Для погони, засад, слежки, пыток? Негде! Значит, придется привлекать со стороны.

Это было против правил, но Карл уже и так нарушил все мыслимые и немыслимые уложения Легиона. В случае успеха ему простят все. Или почти все. А вот в случае неудачи… Количество грехов на исход не повлияет.

Вальтер посмотрел на часы, а потом уставился на корму «Доджа Рама», плетущегося в левой полосе перед «лендровером».

Все, хватит дуть щеки – итак понятно, что налажал, и должен буду ответить за собственную глупость. Нечего ныть, движение – это успех! Быстрее! Еще быстрее! Для того, чтобы попасть в заветную точку на экране навигатора, нужно сначала въехать в Иерусалим с запада, а потом выехать из него на юг, и совершить это действо в часы пик. Минимум, если повезет, это займет полтора часа. А если не повезет – все два – два с половиной. За это время профессор со своим безумным выводком может оказаться в Хайфе, Эйлате, Иерусалиме или Египте, черт знает, куда его занесет!

«Эх, – подумал Вальтер-Карл, ощущая настоящее отчаяние от невозможности изменить ситуацию. – Мне бы вертолет да пару ребят из тех, что сегодня убил этот сбрендивший еврей, и у меня были бы все шансы успеть к двум часам пополуночи!»

Пикап впереди мигнул стопами и принялся замедлять ход. Поток машин медленно, очень медленно, вливался в ущелья под Иерусалимом.

Глава 18

Интермеццо

Вальтер напрасно думал, что его проблемы никого не интересуют – это было не так. Тем, чтобы продлить свободу действий Легиона на территории Израиля, занимались достаточно влиятельные люди, но все попытки воспользоваться каналом, аналогичным тому, что был задействован в Париже, ни к чему не привели. Никто из озаботившихся этим вопросом не был достаточно безумен, чтобы обратиться напрямую к руководству страны: было ясно, что ничего, кроме больших неприятностей, такое обращение не принесет. Второй же призыв к тем, кого в парижском «О пье де кошон» представлял юноша арийской наружности, просто не достиг цели – парламентариев проигнорировали. Попытки устроить еще одну встречу на высшем уровне продолжались, но технические службы Легиона получили новые установки, рассчитанные как раз на то, чтобы предотвратить утечку информации и ее распространение на случай неудачи.

Тысячи поисковых машин во всем мире были поставлены под контроль, исходящий трафик израильских провайдеров фильтровался тщательно, по расширенному критерию и мощные компьютеры ежесекундно перемалывали миллионы бит информации. Одновременно с этим в научном сообществе и в журналистской среде начались мероприятия по дезавуированию содержания апокрифа, ежели такой все-таки объявится. Ведь правду очень легко объявить ложью, особенно, если успеть сказать первым.

Так что в тот момент, когда Арин и Валентин вышли в Сеть, ситуация уже была подконтрольна техническим службам, работающим на Легион, и все крупные узлы израильского сегмента подвергались не выборочному, а сплошному мониторингу. Это стоило колоссальных денег, значительно больших, чем любая операция по зачистке, но тот, кто платил за услуги, вполне мог позволить себе такие траты.

За клавиатурой была Арин, никогда в жизни не сталкивавшаяся с таким понятием, как конспирация, но достаточно сообразительная и приспособленная к жизни особа – поэтому соединение пошло через анонимный сервер. Сервер находился в Голландии и ломать его было бы себе дороже, но вот незадача – выход в сеть осуществлялся по радиомодему. И карточка, стоящая в нем, тоже была куплена на имя Якуба Воу, так что о том, что беглецы выходили в эфир и работали в Интернете, Хасим узнал почти сразу после того, как переговорил с Вальтером-Карлом. К этому моменту беглецы все еще находились на связи с сетевым узлом.

* * *

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни

– Есть, – сказала Арин. – Законнектились. Давай адрес!

Когда-то, достаточно давно, после того, как на его ноуте безо всяческих причин и предупреждений полетел жёсткий диск, Шагровский завел себе правило дублировать важную информацию и держать ее подальше от железа, на удаленном сервере, расположенном, например в Калифорнии или на Гавайях – в общем, неважно где, лишь бы подальше. Отправленное туда письмо доносило до места «прищепку» с информацией, которую Шагровский мог взять из Сети везде, где есть интернет. Такое вот малодоступное для непосвященных хранилище, сейчас устраивало Валентина полностью – он продиктовал адрес и, пока девушка стучала по клавишам, вставил флешку в гнездо USB. Ничего лучшего для хранения копии рукописи у них сейчас не было.

Фотографий и сканов набралось много – шестигигабайтная флэш-карта была забита под завязку. В данной ситуации фотографиями можно было пренебречь – пропускная способность радиоканала невелика и заниматься сортировкой нет времени и сил, а вот сканы… Сканы – это доказательства более очевидные.

Валентин отодвинул Арин плечом и принялся паковать файлы.

Более пяти штук «прищепок» в письмо поместить не удавалось, а сканов – почти две сотни. Некоторые страницы рукописи сканировали не один раз, времени разбирать копии, пока шли раскопки у Валентина не было, и сейчас он работал практически с черновиками, «пристегивая» все подряд.

* * *

В своей берлоге радостно захихикал Хасим – он не смог перехватить почту на узле «Орандж», но засек анонимный сервер, через который Арин вышла в Сеть. Защита сервера была хороша, но не рассчитана на технические средства, которыми обладал араб с неприятным писклявым голоском и настоящими золотыми мозгами – файлы еще передавались в эфир, а компьютерщик уже видел их трассу до конечного пункта.

Хасим откинулся на спинку сетчатого кресла, отхлебнул кока-колу из запотевшей банки и удовлетворенно хмыкнул. Пальцы его снова пробежались по клавиатуре, сохраняя в памяти компьютера копию того, что светилось перед ним на экране. Он был доволен собой, очень доволен!

Деньги за труд ему причитались немалые, но он их заслужил. Заслужил все. До цента.

Глава 19

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.

Тень, мелькнувшую над плато, заметил и Иегуда – раскинутые в стороны кожистые крылья на миг смахнули звезды. Это было похоже на знак смерти, тем более, что смерть была близка.

Очень близка.

Не более пяти шагов отделяли старика от Элезара и Бен Канвона и, если сам вождь сикариев и не собирался перерезать Иегуде горло, то ему достаточно было подать знак – Бен Канвон бы убил его с удовольствием!

– Я безоружен, Элезар, – Иегуда протянул вперед руки ладонями вверх. – Немного чести такому отважному воину, как ты, убить меня. Но каждый, кто стоит здесь перед нами, видел, что ни годы, ни немощь не помешали мне каждый день вносить свою лепту в борьбу. И если настанет завтрашнее утро, я хочу встретить солнце с мечом в руках, чтобы защитить эту твердыню в последний раз! Да, я умру, но умру, как воин, а не как жертвенный баран! Разве мое желание позорно? Разве есть что-то недостойное в том, чтобы стоять до конца?

Иегуда слышал гудение толпы – тяжелый, низкий звук, как от растревоженного улья. Его слова достигали цели, рождали сомнения, не давали людям поверить в самоубийственную речь вожака, и каждая выигранная минута отбирала у Элезара завоёванное было преимущество.

Это понял Иегуда – понял и восторжествовал. Но радость его была недолгой, потому что и Бен Яир тоже прекрасно понял, что теряет контроль над толпой. Глаза сикария налились кровью – казалось, они могли светиться алым и не отражая пожар. Он готов был убить любого, кто осмелился противоречить ему, но убить старика, которого слушали с вниманием и пониманием те, на кого Элезар хотел опереться, означало проиграть битву за души соратников, а этого вождь допустить не мог. Обычно он не останавливался перед тем, чтобы пролить кровь, но тут был вынужден вступить в словесный бой, да еще и с противником, который, как оказалось, был не новичком в ораторском искусстве.

– Сколько из нас могут завтра взять в руки оружие? – спросил Бен Яир, обращаясь более к толпе, чем к собеседнику. – Сотня? Полторы сотни? Или мы дадим в руки мечи нашим детям? Даже младенцам? – Он захохотал. – О, да…. Это устрашит римлян! Ребенок с мечом в руке! Может быть, женщины остановят легионеров? Что ты смотришь, на меня, старик? Одно дело – подносить на стены корзины с камнями, и совсем другое – отражать штурм: сила на силу, сталь против стали! Хочешь, я скажу тебе, сколько воинов завтра может стоять у пролома? Три с половиной сотни здоровых и тридцать пять раненых! Остальные – дети и женщины. Пусть они даже возьмут в руки оружие, но… сколько из них попадет в руки врага, когда битва закончится?! А дети? Ты готовишь им участь рабов? Игрушек для услады тел?

– У них будет шанс уцелеть, – возразил Иегуда. – Пусть многие из них умрут в бою, пусть из тех, кто останется в живых, большинство умрет в рабстве, но те, кто сумеют избегнуть страшной участи, родят детей, внуков, правнуков… Весь народ израильский произошел от двенадцати мужчин, часть семени которых есть в каждом из нас. Кровь каждого из нас будет жить в сотнях наших потомков. Убей тысячу здесь, и через сто лет мы недосчитаемся десяти тысяч!

– Рабов! – выкрикнул Элезар, перебивая Иегуду. – Десяти! Тысяч! Рабов! Рожденные в неволе станут римлянами, а не иудеями! Неужели ты не понимаешь этого, старик!?

– Они будут жить и нести в своих жилах память нашей крови. Назови их, как хочешь, но рано или поздно, они вернуться к истокам…

– Если ещё истоки будут!

– Истоки – это люди, которые помнят. Сохрани людей и ты сохранишь истоки. Смерть не имеет памяти, Элезар. Помнят только живые!

Бен Яир бросился к Иегуде, но не ударил, а навис над ним, задыхаясь от злости. Кулаки его судорожно сжимались и разжимались, правая рука шарила по поясу в поисках рукояти сики таким знакомым Иегуде движением.

– И что запомнят эти люди? – просипел он, срываясь на высокие ноты в конце слов. – Что они передадут дальше? Следующим поколениям? А, старик? Что они стали на колени? Что геройской смерти предпочли собачью жизнь в конуре врага? Рабы, старик, рождают рабов!

– Я видел, как рабы рождали свободных, – сказал Иегуда. – И видел, как у свободных рождались рабы. В мире бывает по-разному, Элезар. Но только у мертвого нет будущего. Никакого. Я не призываю тебя сдаться. Я бы отрезал себе язык, если бы он вздумал говорить такое! Но пусть каждый из нас выберет себе судьбу – умереть с оружием в руке, быть плененным или испустить дух от руки соплеменников! Даже Предвечный дал человеку право выбора! Почему ты отнимаешь его у людей?

– У нас не осталось выбора! – пророкотал Бен Канвон за спиной вождя. – Мы или умрем, как свободные люди или над нами надругаются. Не смущай людей, старик! Твой век закончился, так уйди с достоинством!

– С достоинством – означает с оружием в руках! – сказал Иегуда твёрдо. – Я не овца, подставляющая горло резнику. Я человек. И то, что я пережил на своем веку, тебе и не представить. Гордость моя не в том, чтобы спрятаться в небытие, уходя от ударов судьбы, а в том, чтобы нести ответственность за путь, который избран. Неназываемый дал нам жизнь, мы вправе распоряжаться ею. Но он же дал нам разум, чтобы мы знали, как ею распоряжаться.

– Он дал нам мужество – не покориться. Он дал нам веру, которую не одолеть. И если нам надо умереть, чтобы остаться свободными – мы умрем! – прокричал Элезар. – Братья и сестры! Евреи! Готовы ли вы умереть, чтобы не влачить свои дни в рабстве? Готовы ли вы принять смерть от рук своих близких, чтобы ваши тела не подверглись надругательству? Готовы ли вы избавить детей от страшной судьбы?! Готовы ли вы доказать твердость своей веры? Готовы ли вы умереть свободными людьми? Я, ваш вождь, Элезар Бен Яир, спрашиваю вас перед лицом Предвечного – готовы ли вы доказать, что вы люди, а не грязь на ногах Господа? Соратники мои! Вы, кто прошел со мной вместе путь от победы под стенами Ершалаима до сегодняшнего горького дня – готовы ли вы оказать своим детям, женам, матерям последнюю услугу? Готовы ли вы железом избавить их от римской неволи? Останетесь ли вы тверды, когда кровь родных людей обагрит ваши руки?

В голосе его было столько страсти, столько силы, столько боли, что по толпе (словно это была не толпа, а одно многоногое, многоголовое, многоликое чудовище!) пробежала невольная дрожь. Воля предводителя сковывала людей, его вера в правоту подчиняла, и в груди слушающих его разгорался тот же страшный огонь, что обуглил душу самого Бен Яира.

Иегуда понял тщету своих усилий. Понял, что любые слова убеждения бессильны перед фанатичным блеском этих темных, на выкате, глаз. Происходящее было необъяснимо, но при всем при том Иегуда осознавал, что раньше – не сегодня, а много лет назад – призывы Элезара нашли бы отклик и в его душе.

Это и было по-настоящему страшно – одна часть его сознания (та, что сгибалась под непосильным грузом жизненного опыта) во весь голос кричала «нет», а вторая, (которая помнила, как с треском рвется плоть, когда в нее вгрызается лезвие меча) заходится в губительном, смертельном для всего живого восторге!

Бен Яир был ближе к своим жертвам, понятней, роднее, чем неизвестно откуда приблудившийся старик, и никакое ораторское искусство не могло победить эту болезненную, замешанную на крови и несчастье близость. Жестокость вождя была для обитателей Мецады жестокостью родного отца. Они верили в то, что он вещал, а там где начинает говорить вера, голос разума умолкает. Оставался шанс спасти хотя бы некоторых, но можно ли назвать спасением полученную у верной смерти отсрочку до утра? У Иегуды не было аргументов, способных переломить ход событий, но если бы даже они и были – это бы не поменяло ровным счетом ничего. Оставалось лишь отступить. Судьба сама решит, кого оставить в живых – Иегуда не мог ни помочь, ни помешать ей. Но и не мог просто ей покориться!

– Давайте я назову тех, – Бен Яир уже не кричал, а шептал с присвистом, как раненый в горло, разве только не перхал кровью, – кто станет рядом со мной в самый тяжкий момент. Я назову тех, кому сам доверю свою судьбу, под чей меч сам с радостью подставлю шею… Эти люди не дрогнут, они выполнят свой долг и пойдут со мной до самого конца! Мы сделаем так, как сделали герои Иотопаты!

Пусть каждый, у кого хватит силы духа, убьет своих близких – это не будет преступлением в глазах Бога, ибо не преступление спасти родных от поругания.

Тот, у кого не достанет сил убить жену, мать или детей – пусть попросит о помощи друзей или знакомых. Ежели и у них не хватит смелости оказать услугу единомышленникам, им помогут избранные мной люди – они не дрогнут!

Когда мужчины исполнят свой долг, их жизнь оборвут мечи тех, кого я сейчас назову. Когда же в живых останутся только они, слепой жребий определит того, кто возьмет на себя грех самоубийства, но только тогда, когда он лишит жизни остальных.