Двойное дыхание (сборник) Соломатина Татьяна
Встретили нас хорошо. Встретил. Водитель. Главред с Кем-то Там созвонился, а Кто-то Там был сильно занят решением куда более важных вопросов, чем визит журналистов, и прислал водителя. Молчаливого, что та руда. Беседовать, кроме самого себя, мне было не с кем, так что состояние блаженства, приобретённое на крыльях, пришлось усугублять ещё и на колёсах. Водитель, крепкий мужик, подвёз нас к пустующему дому, завёл внутрь, показал, где что крутить, чтобы свет и горячая вода, и стал налаживать чай.
– Как настроения в посёлке? – спросил я, потому что хоть и доброжелательная, но тишина стала давить на мою нежную, излишне чувствительную к невербальному, психику. Фотограф у нас немногословный, знай порхает бабочкой и жалит затвором. Все его «угу», «да» и «а как же» я знаю уже наперечёт. Да и работать пора было начинать. Командировка планировалась трёхдневная. То есть ещё завтра, послезавтра и привет, Республика Коми, здравствуй, дорогая моя столица.
– Нормальные настроения, – ответил тот.
– Нефть на самом деле закончилась? – спросил я.
– На самом.
– И что теперь?
– Ничего.
– Жить-то дальше как посёлок и город будут? – воскликнул я пафосно, готовый разрыдаться не то по судьбам мира, не то от слишком большой концентрации алкоголя в крови.
– Каком кверху! Вот чай и мёд. Пожрать в холодильнике. Слишком поздно прогуливаться не советую. Завтра в девять утра заеду за вами, велено привезти к поселковому голове. Бывайте, мужики.
И ушёл.
Я ещё пару часов рассказывал фотографу, что такие, как этот водила, нигде и никогда не пропадут, не то что мы, щелкопёры. У них, у таких, «и это пройдёт» на лбу написано и «не такое видели» в хромосомах закодировано. Фотограф угукал, дакал и акакжничал, периодически простреливая моё хмельное воспалённое эго вспышками.
Проснулся я рано, часов в шесть. На душе скребли самарские кошки, в голове стучали ложки умельцев Нижнего Кукуева, во рту было стойкое послевкусие самолётного фастфуда. Фотограф чувствовал себя не лучше.
Тем не менее к девяти мы были как малосольные огурчики с колхозного рынка – бодрые, хрустящие, упругие и готовые ко всему.
Поселковый голова отвечал на вопросы охотно, но расплывчато. Всё отлично! Нефти нет? Ерунда! Есть урановая руда. Да и кто сказал, что нефти нет? Средства массовой информации? Врут ваши средства массовой информации, а то вы не знаете, как новости делаются. Будь хвост умнее, он бы вращал собакой. Скважины опустели? Так то событие локального значения. В Яреге опустели, а кто знает, что там с теми скважинами, скажем, в Техасе? Вы там были? То-то и оно. И я там не был. Раз где-то убыло, значит – где-то и прибыло, а?! Ага! Вот тебе и вот! Корреспонденты пишут? На заборе тоже три буквы написаны, а там дрова как лежали, так и лежат. Да так лежать и будут. Вот когда там поленница из херов сложится – тогда я поверю средствам массовой дезинформации. Всё отлично, господа журналисты. Жить стало, как водится, лучше и веселее. Оборудование накроется от простоя? Да что вы знаете об оборудовании? Вы, простите, какие университеты заканчивали? Гуманитарные? У нас тут дядя Вася есть – так любой доктор технических наук отдыхает по сравнению с его, дяди Васиным, умением при помощи такой-то матери и кувалды любое самое высокотехнологичное нанооборудование починять. Сам дядя Вася тоже доктор наук, ребятки, к слову. (Фото поселкового головы за столом под портретом президента – фас. Фото головы, глядящего на портрет премьера в междуоконном проёме, – профиль.) Сейчас наш водитель отвезёт вас куда захотите – улицами посёлка и со старушками побалакать. На территорию производства, как год назад? Извините, это не моя епархия, это к мужикам, что там заправляют. Мужики серьёзные, и дела у них сейчас серьёзные. Не до собак им и не до собачьих хвостов. Благодарю за оказанную вашим журналом очередную честь, не изволите ли откушать в нашей столовой? Увольнения? Какие, позвольте, увольнения? Рабочие места за всеми сохранены, никаких сокращений и увольнений, тем более массовых.
Полдня насмарку, не считая обеда в столовой. Первое, второе, компот и всё за поселковый кошт. Чеки мы, конечно, для отчетности прихватили. Нечего!
Жителей наснимали. Жизнерадостный лай местных Шариков на диктофон записали. Фотограф изобразил примитивизм в духе Казимира Малевича от лица ярегских детишек. Потому как сами детишки рисовать отказывались, посылая столичных дяденек на то, что на заборе анонсировано.
В библиотеке местной обнаружили заумную старушенцию, что два часа рассказывала нам о роли Менделеева в нефтеперерабатывающей промышленности. (Фото хранительницы манускриптов Яреги под периодической таблицей элементов.) На мой вопрос, что делать с умершим Менделеевым в условиях закончившейся на планете нефти, дама поджала губы и сказала:
– Юноша, плоды древа познания горьки! – и задумчиво посмотрела на фикус.
Фотограф прицелился в фикус и щёлкнул.
– Древо познания, – вдруг изрёк он и клацнул контрольный кадр.
«Не командировка, а какой-то фарс», – подумал я.
Сбежав от нашего персонального шофёра, мы наснимали хмурых охранников неожиданно пустынных с виду промышленных объектов. Охранники молча вытолкали нас на безопасное расстояние от проходной. Мы были пойманы и водворены в автомобиль. Отвезены в школу, где юннаты показали живой уголок. (Фото юннатов, фото живого уголка, фото учительницы ботаники.) Фотограф оглядывался в поисках фикуса.
– В каждой школе должен быть фикус, – жалобно проблеял он.
Мне стало жаль чувствительного фотографа. Я молча погладил его по голове.
А на следующий день не то действующая сила увеличилась, не то масса тела уменьшилась, но события принялись развиваться с гротескной, катастрофической скоростью.
Наш рейс отменили. И не только наш. Все пассажирские рейсы отменили.
Позвонил в редакцию – телефоны не отвечают.
Набрал мобильный главреда. «Абонент недоступен».
Отправил главреду письмо электронной почтой на офисный мейл: мол, так и так, рейс отменили, попытаемся вырваться железной дорогой, пришлите денег. С уважением. Юрий Васильев.
Mail delivered.
На личный.
Mail delivered.
На совсем личный.
Mail delivered.
После залез в новостную ленту, а она уже сутки не обновлялась. Попытался зайти на сайт журнала – bad gateway, хоть ты лоб об клавиатуру расшиби. В ЖЖ – та же фигня. Одноклассники – ноу ризалт. Чуть позже и вовсе полный дисконнект случился – глючит сеть. Нет её. Только была – и нет её. Водителя нашего спрашиваем:
– Что случилось? Почему никакой связи?
– Не знаю, – отвечает. – Мне без надобности.
– Вези нас к голове! – потребовали. То есть я и спрашивал, и потребовал, потому что фотограф от такого культурного шока и оттого, что фикуса в местной школе не нашёл, даже дара агаканья лишился. Промычал только «жена», и ему речь, что тот Интернет и сотовую, вырубили.
Повёз нас водила к голове. Тот сказал, что сам не в курсе, может, с вышками что случилось. Попросили денег одолжить и на железнодорожный вокзал отвезти. Денег он дал, не скупясь, а вот насчёт вокзала сказал:
– Отвезти-то вас отвезут, да только поезда тоже отменили. Пассажирские. Только товарняки остались.
– Но телеграф-то работает? В смысле – почта, телефон междугородный, а?!
– Конечно, работает.
В общем, доставил нас шофёр в Ухту. Мы телеграммы отбили – я в редакцию, фотограф – жене. Я ещё очень обрадовался в этом месте, что одинок, как ясный сокол, будь у меня жена, да ещё такая любимая, как у фотографа, умом бы тронулся. Он, видимо, и тронулся. Потому что толкнул мне очень длинную, внятную, совершенно нехарактерную для него речь:
– Ты, Васильев, как хочешь, а я на товарняк сяду. Как-то договорюсь. И они скоро ходить перестанут. Когда отсюда последний продукт вывезут на большую землю.
– Весь не вывезут. У них же ещё урановая руда. Что-то придумают…
Он мне только рукой помахал, обернувшись на секунду. На вокзал потопал. Там от почты недалеко. Я догнал. Обнял как-то косоруко. Не принято было в редакции обниматься, всё больше коммуникативные навыки были в ходу. Но тут я себя таким на всю голову пронзительно русским почувствовал, что обнял. Он мне свою драгоценную камеру отдал. «Продашь, если что!» Кому я её тут продам? Но у него такое лицо было, что я сразу понял – не взять нельзя. И хорошо, кстати, сделал, что обнял. Потому что с тех пор я фотографа не видел.
Ответная телеграмма пришла спустя три дня.
Журнал закрыт тчк выбирайся как можешь тчк удачи воскл
У меня сперва такой «воскл» случился, что шофёр меня сутки самогоном отпаивал.
Ещё через неделю и телеграфу с почтой полное «тчк» пришло.
Совершенно непонятно, почему. Запасов топлива для перевозок чего бы то ни было, в том числе писем, должно было хватить ещё надолго. Но, видимо, монополия государства решила распорядиться ими как-то по-своему – по от народа секретному. Опять же разобщённость на руку, чтобы не запугивали друг друга. Другого объяснения почтовому и тем более телеграфическому геймоверу я не нахожу. В общем, что бы я ни выдумывал, правды всё равно не узнать.
Пометался было между Ярегой и Ухтой, пытаясь вырваться, но такие давки и толпы были в товарняки, что милиция снимала. После чуть ли не расстрел на месте без суда и следствия объявили за попытку проникновения в составы стратегического назначения. Потом мне и вовсе сказали: мол, простите, господин Васильев, мы не можем на ваши творческие метания бензин тратить. Хотите – пешком идите, а хотите – попутным гужевым транспортом добирайтесь. Но люди мы добрые, гнать не будем. У нас хорошим гостям рады. На случай, если не вырветесь и решите остаться, не оставим в беде. Хотите – на урановый рудник устраивайтесь, а не хотите – учителем в школу, если русский язык знаете. Наша Марья Ивановна в старческом маразме, а на пенсию не отправляем – некому больше. Деньгами платить не будем, да и на что вы те деньги потратите – обменяете? Но без лосятины и морошки не останетесь. Да и жить есть где. Этот домик, что покомфортнее, конечно, придётся освободить, но вот вам на окраине с видом на реку пятистенок преотличнейший, колодец во дворе, домик отдохновения от забот желудочно-кишечных там же.
Из двух зол выбирают более знакомое, ну я в школу и пошёл. Хорошая работа, между прочим. С детьми я контакт быстро наладил, сам не пойму, как. Я детей всегда пуще заразы неизлечимой боялся. Даже не женился поэтому. Женишься, а потом давай размножайся! Работа учительская непыльная. По вечерам писать начал. Решил сразу за роман сесть, раз избушка заветная сбылась. Оказалось, не поднять. Пишу, удаляю. Пишу, удаляю. Герои какие-то картонные, диалоги ватные, всё неживое. А между тем я с натуры писал – журнально-офисный быт вспоминал. В один прекрасный вечер пришёл домой, Бобика покормил – прибился, не выгонять же? Тем более я всю жизнь собаку хотел, а куда мне её было, городскому одинокому, часто командируемому мужчине, заводить? Покормил, погладил, да и настрочил рассказ об этом самом Бобике. В меру трогательный, не без шукшинки, достаточно философский, не без вечности. Хороший такой крепкий джек-лондонский рассказ. И написал-то часов за пять. Перечитал раз-другой – даже придраться не к чему. Я как заново родился, ей-богу! Всю ночь заснуть не мог, всё думал, как же мне повезло с этим билетом в один конец к самому себе.
Ещё через полгода электричество вырубили. Ноутбук сдох со всеми моими рассказами внутри. Я выпросил пачку бумаги всё у того же головы и ручек с карандашами, где мог, настрелял.
И вот что удивительно – в поселке этом никакой паники не было, никакого мародёрства. Удивительно суровый и справедливый народ эти коренные местные и потомки ЗК.
На бумаге я начал убористо строчить их жизнеописания, всякие заметки, а когда пачка закончилась, они мне ещё бумаги добыли разнокалиберной (и тетрадной, и газетной, где чуть исписано, но ещё годится, ох, сколько же такой прежде даром извёл) и чернил сделали.
К тому же я окреп, наловчился колоть дрова и вообще многому научился. И решил я пойти. Ногами по земле. Раз уж вспомнил, как писать руками, то ногами тоже не должен был совсем разучиться ходить. Определённой цели «добраться до Москвы» у меня нет. Я хочу узнать, что в мире творится. Не потому, что меня тревожит сам факт информационной блокады, а потому, что самое интересное на этой планете всё-таки люди, а не нефть, и если они здесь, в посёлке, не закончились, хорошие и разные люди, то и в других местах тоже.
А нефть… Что нефть? Я почему-то уверен, что не она – эликсир бессмертия человеческого. Всё, что человеку нужно для бессмертия, – это он сам. Так что не стоит тратить время и силы на поиск меня. Вы себя найдите. Учитесь жить. И живите ещё! Чем красить макароны и смазывать шестерёнки, придумают. Наверняка уже придумали. Не может быть, чтобы не было такого самородка, который не обрёл себя именно в этом. Сидит себе где-то в Верхней Кукуевке или Дальней Аризоновке эдакий чародей, крутит-вертит себе вечный аппарат, превращающий воду в вино или поросячий визг в электрическую энергию, и знать не знает про демонстрации антиглобалистов. Ему-то что до этого? Если узнает, то рассмеётся, пожалуй, и скажет:
– Ну как дети малые! Из-за всякой ерунды ревут почём зря. Ну, закончилась нефть, бывает. Это моя ошибка, недоглядел. В том смысле, что, когда создал Землю, не заметил её склонности к простудным заболеваниям. Нефть она была всего лишь, простите, продуктом планетарного насморка. Теперь всем рекомендован резко здоровый образ жизни.
Вот такая вот история. Вернее – её Начало. А конца у этой истории нет. И никогда не будет.
Ну, я пошёл. За меня не беспокойтесь. Меня тут многому обучили – и зверя-птицу стрелять, и рыбу ловить, и в лесу заснеженном ночь грамотно без последствий провести, и с людьми по-человечески общаться, а не коммуницировать через средства массовой информации и любить по электронной почте. Не пропаду.
До свидания.
Юрий Васильев.
P.S. Если пропаду, помяните добрым словом. Кому записки мои попадутся. Я их в школьной библиотеке оставил, на полке с буквой «Я». Рядом с фикусом.
P.P.S. В любом случае помяните. Мы ж люди – тем и живы!
Юмористический рассказ, или кое-что о пользе курения
Мне давно хотелось написать юмористический рассказ. Не сатирический. Не саркастический. Пиров во время чумы и так хватает. Светлый, добрый и весёлый рассказ. Бессмысленный. Размышлений о смысле кругом предостаточно. Ни к чему не призывающий и ничего не символизирующий. Просто забавный случай из жизни. Интересный.
Сварив кофе и закурив, я попыталась извлечь из недр памяти подобную историю. Начала, как и положено, сначала.
В начале ваша покорная слуга пускала слюни и выполняла прочие физиологические акты, особо не задумываясь ни над глубинным смыслом бытия, ни над социальной или антисоциальной направленностью существования. Прекрасный рассказ из одного слова «Агу!». Короче, чем самый короткий рассказ Папы Хэма, а главное – более жизнерадостный. Но если я, тётка глубоко за тридцать, напишу «Агу!», вы не засмеётесь, а порекомендуете моей родне показать меня психиатру.
Детский сад, школа и вузы были подвергнуты тщательному сбору анамнеза, но результаты оказались плачевными. Всё бессмысленное и антисоциальное было неинтересно, хотя и весело. Из всего, что представляло собой хоть малейший интерес, лез в глаза социально направленный смысл.
Не стану же я утомлять мыслящего трезво читателя подробностями поведения одной из групп лечебного факультета, явившейся полным составом на занятия нетрезвыми. Да и весёлого в этой истории мало. Разве что все мои однокашники не могли выговорить одно-единственное слово «атриовентрикулярный». Это такой клапан в сердечной мышце. Присутствующий студенческий коллектив состоял из отслуживших в рядах Советской Армии особей мужского пола и одной-единственной девушки – вчерашней школьницы. Ныне вашей покорной рассказчицы. Эмма Вячеславовна вызывала к доске строго по журналу. Я и рада была бы спасти ситуацию, оставаясь единственной, кто ещё на это способен, но моя девичья фамилия, как и теперешняя, начиналась далеко не на первую букву алфавита. Когда очередь наконец дошла до меня, преподавательница уже билась в истерике от злости. Я – в истерике от смеха. Закончилось всё рапортом в деканат.
Одна сплошная мораль. Нельзя, мол, являться на занятия во хмелю и доводить до истерического припадка старую деву – преподавательницу физиологии. «Пьющий студент успевает хуже, чем непьющий!»
Или вот ещё. Расскажи я, к примеру, как Толик Кравченко, получив стипендию, решил отпраздновать со вкусом окончание двухнедельного студенческого голода. Купил отборной баранины, правильного риса, жёлтой морковки, крупного лука и приготовил шикарный плов. А мы, напившись на вечеринке по соседству, стащили с кухни ничейный, как нам показалось, казан. И, вырывая его друг у друга, посыпали кулинарным шедевром полы чуть ли не на всех этажах общаги. Толик был крайне недоволен. Мы стоически хранили молчание. Страх перевесил порядочность. Толик был накачан и суров.
Опять не то! Чего весёлого в таком вопиющем хулиганстве? Анатолий Петрович, к слову, стал хирургом. Оставаясь очень суровым таким и накачанным. Пациенты (особенно пациентки) обожают его за интеллект, руки, серьёзный подход. И красивую фигуру. Тягая штангу и колотя грушу, он порой с тоской вспоминает о голодном студенчестве, потому как Тоха склонен к полноте, но продуктами его холодильник всегда полон и с кухни собственного дома уже никто ничего не крадёт.
Не подошло бы, полагаю, и весёлое приключение Вовочки Шевченко, проигравшего в шахматном турнире туфли. После чего в трамвае он, будучи весьма и весьма навеселе, демонстрировал контролёру умение обособленно шевелить мизинцами на ногах.
Снова! Проезд без билета не одобрила бы всемирная лига кондукторов и контролёров, если таковая имеется. А не имеется – всё равно! Не одобрила бы общественность! Азартные игры. Проезд в общественном транспорте в нетрезвом виде. Позже Вовка стал детским кардиологом. Детишки обожают Владимира Николаевича за доброту, мягкость, искренность и весёлый нрав.
Ужасная, леденящая душу история о тунеядстве и грязном, циничном использовании гендерных преимуществ в личных целях не прошла бы однозначно. Будучи на первом курсе, я возжелала студенческой романтики и отправилась в колхоз назло справкам от маминых знакомых врачей. Поскольку в группе я была единственной девицей, наши своеобразные, но всё-таки джентльмены, выбрали меня звеньевой. Работали мы на подряд. Они работали. Причём как «папы Карлы». Я же восседала (и большую часть времени даже возлежала) на подиуме из ящиков. Когда они заканчивали убирать очередное поле помидоров, перцев или баклажанов, Вадим Коротков и Стасик Заболотный просто перетаскивали меня, на манер древнеримской патрицианки, не снимая с ящиков, на другой плацдарм. Во время обеда на полевом стане вылавливали мне лучшие куски мяса, отрезали любимые мною горбушки от свежего чёрного хлеба и добывали для меня где-то болгарские сигареты. В результате чего я загорела ровнее и красивее, чем на морском курорте, поправилась на несколько килограммов, стала курильщицей «в системе» и больше всех… заработала! Поскольку зарплата звеньевой начислялась по средней заработной плате бригады плюс проценты за вредность руководящей работы. Хотя в реальности всем процессом железной рукой руководил сельский парень Коротков, старший сержант, свежеуволенный из рядов СА. Ныне он майор запаса медицинской службы и успешный городской житель, владеющий сетью стоматологических кабинетов. Да-да, лечебный факультет. Вадим Владимирович владеет. Врачи его обожают за то, что он – прирождённый руководитель, способный учесть все нужды как пациентов, так и сотрудников к обоюдному благу всех участников процесса.
Так что, ничего не делая, я тогда привезла из колхоза тысячу двести полновесных советских рублей. «Учиться, учиться и ещё раз учиться», – напоминал мне дедушка Ленин, весело поглядывая со свежих банкнот…и тогда у тебя будет много-много денежек! В общем, оделась и обулась я на весь предстоящий год. Мамочка, правда, всё равно была недовольна моим колхозным экспириенсом.
Случаи, когда она была мною довольна, можно перечислить по пальцам. Одной руки. Ампутированной. Вот и в тот раз, когда в меня безответно влюбился профессорский сынок, я опять разочаровала её. Вовочка Бабий решил признаться мне в тот самый момент, когда мы с ним, отрабатывая «нб», мыли окна в кабинете заведующего кафедрой нормальной анатомии. Вовочка отозвал меня полюбоваться рыбками к огромному аквариуму, занимавшему половину стены в кабинете. Признаваясь в большом, чистом и светлом, Вовка нервничал и кормил рыбок… стиральным порошком, доставая его большими жменями из коробки и обильно посыпая им водную гладь аквариума. Раритетные рыбы рефлекторно жадно хватали ртами вещество с поверхностно-активным натяжением. Результат Вовкиного признания оказался плачевен для их хрупких жизней. Я сказала ему, что не могу ответить взаимностью убийце, и не стала с ним встречаться.
«Зелёные» будут недовольны. Кардиологи рассердятся. Действительно, о каком добром и светлом юморе может идти речь, если у Игоря Ивановича, заведующего кафедрой нормальной анатомии, трижды академика разных академий, заслуженного деятеля науки и техники и тогдашнего ректора нашего вуза, случился сердечный приступ?!
Владимир Александрович Бабий профессором не стал. Он стал бизнесменом. Торгует макаронами в особо крупных масштабах. Жена обожает его за банковский счёт и взаимное безразличие. Окажись я на её месте – мама была бы довольна.
Раз уж заговорили о маме, вот случай из детства, полный трагизма, а следовательно, абсолютно не соответствующий целям данного изложения, о том, как она надела мне на голову тарелку с молочной вермишелью. Всем детям земли! Attention! В таких случаях сразу бегите на почту отправлять политую слезами апелляцию во всемирную лигу защиты детей. А ещё лучше – наденьте маме на голову тарелку с молочной вермишелью.
Мои весёлые попойки со свекровью тоже не в кассу – пропаганда алкоголизма.
Мне так хотелось забавный рассказ о добром и светлом, не имевший бы последствий ни для участников, ни для самого доброго и светлого. А ещё лучше, имевший бы такие последствия. Но те самые, добрые и светлые!
Приняв в качестве творческого стимулятора русской водки из пиалок для саке, ибо кофе уже не помогал, я сосредоточилась. И вспомнила!
Шла я по берегу «самого синего в мире» Чёрного моря, в сторону от теперь уже бывшего мужа. Мне совершенно негде было жить. Денег у меня тоже не было. С работы меня вышвырнули благодаря его связям. Приятели меня покинули. Единственный друг лежал на кладбище. Меня обдали таким количеством грязи, которого бы хватило, чтобы ровным тонким слоем покрыть поверхность Земли. Раза три. И не было мне места в городе, который я любила.
Мне пришлось использовать одного неплохого в принципе и нехорошего в сущности человека в своих личных целях. Откровенно отдавая в залог своё (прости Господи!) тело и (Господи, прости ещё раз!) могучий интеллект.
Но, о ужас! Конкретно сегодня мне всё равно не на что было выпить!!!
В кармане лежала сумма, эквивалентная одному доллару США, хотя выглядела я при этом чрезвычайно презентабельно. На мне были джинсы стоимостью двести пятьдесят долларов. Топик, превышающий собственную себестоимость раз в пятьсот. Свежее трёхцветное мелирование, сделанное за каких-то сто баксов буквально накануне ухода от мужа. Часы за штуку, кольцо с изумрудом и ещё парочка атрибутов достатка висела в ушах. Перебирая всё это в уме, я мысленно подбирала место на рынке и вспоминала адрес ближайшего ломбарда, проклиная себя за отсутствие опыта по выходу из подобных ситуаций. Правда, у меня оставалась ещё одна сигарета…
Пачка тех, что я курила, стоила полтора доллара, но мне ещё нужно было добраться до противоположного конца города на маршрутке к месту моего нынешнего временного обиталища, любезно предоставленного мне тем самым «неплохим в принципе» человеком, который прибывал в мой благословенный город лишь через несколько дней. Стоимость проезда равнялась четверти одного зелёного портрета Вашингтона. Навыки езды на антиобщественном транспорте мною были давно утрачены, и посему я оттягивала несладкий момент возобновления забытых ощущений. Хотя торопиться мне, собственно говоря, было некуда, не к кому и незачем.
Присев на песок у линии прибоя, я задумалась. Вы, наверное, решили, что меня мучил вопрос: «Как жить дальше?» Фигушки! Я вовсе не думала о том, как я буду жить. Я думала о том, что буду курить, дотянув до фильтра последнюю сигарету.
Некоторое время не пить я могла. Ещё дольше я могла не есть. Но вот не курить… Нет, может, я и могла не курить. Но НЕ ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТИ!.. Эта мысль разрушала мои мозговые центры.
Предвкушение кошмара было прервано как раз тогда, когда в своих фантазиях я уже добралась до ближайших трамвайных остановок в поисках «бычков» размера King Size. Обдумывая методику наименее унизительного изъятия с поверхности заплёванного асфальта этих несметных сокровищ, я мысленно проклинала всю седьмую группу первого лечебного факультета, научившую меня когда-то курить. Заодно и свою гордыню, не позволявшую одолжить денег у покинувших меня приятелей и вечно недовольной мамочки. Уж лучше я унижусь перед дворниками, которые ранним утром будут сметать у меня перед носом вожделенные окурки. Они ещё и не такое видели. Дворник – он как перст судьбы. Апостол. Перед ним душой не покривишь. Может послать, может и вниманием одарить, а то и помощью. Захвачу блокнот – запишу пару апостольских афоризмов, сочно сдобренных идиоматическими сливками «великого и могучего». Или, может, выйти на охоту ночью? Подружиться с маргиналами? Возглавить коррумпированную фракцию бомжей, пользуясь неземным обаянием? Прошвырнуться по ресторанам, стреляя сигареты направо и налево у захмелевших полувипов?
От безумного полёта фантазии меня отвлёк чей-то голос. Потрясающе красивый шатен с нахальными бирюзовыми глазами сидел на корточках в двух шагах от меня: «Девушка! Закурить не найдётся?»
Так я не хохотала ещё никогда!
Кстати, мой последний, единственный и неповторимый муж, потрясающе нахальный и красивый шатен с пронзительными бирюзовыми глазами, всегда очень трепетно относится к вопросу наличия у меня сигарет и спиртного.
Дрова, соль, спички, мыло и тому подобные изумруды и мелирования – на твёрдом втором месте.
Я стала самой обычной счастливой женщиной. Мировой эфир обожает меня за искренность и весёлость, невзирая на то, что я исправно продолжаю засорять его никотиновой сажей.
Вы можете мне не верить, но в этой истории, если приглядеться, нет ни социальной, ни моральной, ни этической подоплёки. Одно только доброе и светлое жизнеутверждение.
Капля никотина убивает лошадь? Знаю. Зато смех продлевает жизнь! Много курите? Чаще смейтесь!
Облики
без морали
Я свернула с шоссе на боковую дорогу, ведущую к конюшне, – по обочине навстречу шёл Бохадур. Он поздоровался. Как всегда – правая рука к сердцу, поклон, сдержанная улыбка, ясный взгляд. Я остановила машину: «В город? Подождёшь полчаса – подвезу». – «Спасибо, я на автобусе». Это был ритуал. Я предлагала – он отказывался. – «До встречи!» – «До свидания». Правая рука – к сердцу, улыбка, поклон…
* * *
Год назад Дима решил, что почётное звание менеджера через силу усреднённого звена его уже не облагораживает. Бездарные выскочки – топы! Зажимают. Завидуют Диминому могучему интеллекту, невероятной коммуникабельности, искромётному чувству юмора, обаянию и, главное, деловой хватке. Уволившись из конторы, лучшими воспоминаниями о которой были халявный Интернет и безлимитный растворимый кофе, Дима написал расплывчатый бизнес-план на случай внезапного извержения инвестиций и отправился в банк за кредитом под мамину квартиру, ибо другой под руками не оказалось.
Причиной всему тому было явное божественное вмешательство и, несомненно, сочетающаяся с ним Димина жадность. Иначе и не объяснить, как горожанину в третьем поколении Дмитрию Алексеевичу Непридельному приспичило вдруг заняться разведением лошадей с целью скорейшего восстановления N-ской породы, духа великоросского коневодства, корнями своими уходящего… Ну, и неприлично обогатиться на этом, разумеется.
«И без маркетинговых прогнозов ясно – бизнес для средней полосы перспективный, народ жадно стремится back to nature и готов ради этого если не на всё, то на многое».
На фоне подобных рассуждений новоиспечённому «конезаводчику» всё отчётливее являлись чудные видения фонтанов с подсветкой, каминной полки из родосского мрамора цвета топлёного молока и дубовой лестницы с балясинами «Милан». А посему, получив кредит, наш бизнесмен в первую очередь купил большой блестящий джип и щедрою рукой обновил свой гардероб. Фургончик для перевозки лошадей и трактор обошлись бы, конечно, дешевле, но Дима твёрдо усвоил уроки акул бизнес-класса – «кто мелочится – тот по делам своим мелочным и получает». Прикладная психология и накладная эзотерика бизнеса! Это вам не шнурки гладить.
Дима собирался перевезти купленного мерина – первое своё приобретение, имеющее непосредственное отношение к задуманному, в арендованную за сто километров от города конюшню и, не скупясь, оплатил услуги по доставке.
«Что они понимают!» – думал Дмитрий Алексеевич, вспоминая недоумённые взгляды конезаводчиков, после того как он сообщил им о своих целях. «Отличный экземпляр!»
Полноприводный автомобиль – мечта детства – ладно скользил по асфальту. «Отличная машина для деревни», – радовался Дмитрий Алексеевич, съезжая вслед за фургоном на грунтовку.
– Ты бы, парень, лучше «газончик» старенький приобрёл или хоть «Газель», – сказал на прощание водитель фургона, засовывая купюры в задний карман робы. – Намучаешься ты на этом, – он кивнул в сторону ладного джипика, – фураж возить. Вода-то есть у тебя? Колодец там или что?.. Нет? Ну, так и воду тоже намучаешься!
Но руку пожал и удачи пожелал. И уже отъезжая, огорошил напоследок:
– Другой раз коня с яйцами купи! «Жеребец» называется…
Арендованное помещение не впечатляло ничем, кроме внушительных размеров. Отсутствовала добрая половина окон, крыша текла, грязь и запустение.
Тут бы перво-наперво лопату с молотком в руки брать, ан нет! Не на дурачков напали – это всегда успеется. Первым делом Дима заказал тарелку спутникового Интернета и создание/продвижение сайта. Потом – стеклопакеты в пустующие оконные проёмы. Местные пейзане офисок кое-как сколотили в углу. Мебелишку туда сразу, мониторчик любимый.
Через неделю одинокий мерин Самшит уже истерично ржал, когда Дмитрий Алексеевич подходил к нему, чтобы угостить бутербродом. «Признал», – радостно думал Дима. Он ещё с детства помнил, что собак надо кормить утром и вечером, иногда балуя подношениями со стола. Будущее рисовалось светлой пастелью. Словосочетание «глубокий сбор» бередило душу, а слово «вальтрап» пахло не меньше, как очень дорогими духами и английскими туманами.
По соседству, буквально забор в забор, находилось хозяйство. С медведями в клетках, волками на цепи, телятами на выпасе и лошадьми. Обилие техники на гусеничном и прочем ходу привлекло Дмитрия Алексеевича, отчаянно пытавшегося облагородить территорию. В один из дней он осторожно зашёл к соседям на двор.
Рядом с воротами стоял «уазик», из недр которого мускулистый мужик в драной боксёрке и потёртых джинсах, заправленных в болотные сапоги, доставал «тулку».
– Эй, парень! Я смотрю, техники у твоего хозяина много, да и сам ты вроде ничего. Мусор вывези – рассчитаемся. – Димка был горд своим новообретённым барским положением. «Так с ними, пейзанами, и надо. На „ты“ и повелительно».
Мужик небрежно кинул сумку на землю.
– Сейчас! – Откуда же Дмитрию Алексеевичу было знать, что по одёжке встречают только в мире полупрозрачного офисного планктона. – Рахмон! – громко и спокойно позвал мужик, лукаво прищурившись. – Бачахо! – Из-за сруба вышел матёрый мужчина явно неславянского происхождения и крепко пожал руку хозяину двустволки. – «Уазик» поставь, а мою выгони, пожалуйста, я пока переоденусь. Ребята приехали – мы сегодня на ночь. И это… Чё ж я хотел-то?.. А! Пара тысчонок за несколько часов работы, я думаю, тебе не помешает. Вывези вон навоз у соседа. Лады? – И не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл к дому.
– Не забудь рассчитаться, – кинул он, не оборачиваясь, незадачливому «бизнесмену».
Димка попал, что называется, пальцем в небо. Офисная психология не работала в мире замкадья. Иван Андреев был негласным хозяином этой территории и, собственно говоря, фактическим Димкиным арендодателем. «Да кто же смотрит в договоры с фамилиями зиц-председателей!» – судорожно думал Дмитрий Алексеевич, провожая взглядом выезжающий из соседских ворот «хаммер».
Рахмон управился за час.
«Сильно надо!» – думал Димка, отмусоливая оговорённую сумму, которая тут же утонула в огромной пятерне.
«Сильно надо!» – думал он, засыпая вечером тем беззаботным сном без сновидений, который случается только у жителей мегаполиса на природе или у воинов после тяжёлой битвы.
В последующий месяц Дмитрий Алексеевич докупил ещё несколько лошадей. Выяснилось, что, кроме многочисленной амуниции, им нужны ещё сено и овёс. И кормить их надо куда чаще, чем собак. Ещё их нужно поить, купать, чистить, заботиться о копытах, выпускать в леваду кобыл отдельно от жеребцов, и что от мерина потомства не дождёшься, к ветеринару не ходи! А вот чтобы ветеринар сам ходил – тоже платить надо, и недёшевы нынче, в период повального возвращения к корням, услуги врачевателей всяческого скота.
Не говоря уже о постройке денников и разнообразном оборудовании и оснащении! Да и просто обычная рутинная работа на конюшне – к этому Дмитрий Алексеевич не был приспособлен и подготовлен.
Сосед Иван относился к нему по-свойски, но ни техники, ни людей бесплатно не давал и сам первым не предлагал. «Не дождётесь! – скрипел Димка тачкой с навозом. – И здесь завистники!» Но работников нанять пришлось. Сам Дима не справлялся. После первых дней у него безжалостно болело всё тело в тех местах, где у Ивана Андреева были мышцы.
Кредит таял, а поступлений не было никаких. Единственным источником дохода в первое время были шумные пирушки, что разгорались у Ивана каждые выходные. Его гости и друзья вкусно пили, мастерски закусывали, изящно и умело рысили и галопировали на лошадях, арендуя при необходимости и Диминых.
При всём при этом, уйдя из-под маминого крыла, Дмитрий Алексеевич выяснил, что пить взрослый мужчина может каждый день и сколько захочет.
Работники сменяли один другого быстрее, чем ночь сменяет день, поскольку во хмелю Дима был необуздан, орал благим матом, пугал лошадей и рассказывал всем подряд, как устроено мироздание и как он, Дмитрий Алексеевич, станет повелителем финансовой вселенной. Под финал он обязательно кого-нибудь рассчитывал. Получив пару раз по тыкве от местных, он стал нанимать таджиков. Прав у них никаких, соответственно, у хозяина – обязанностей. Первые гастарбайтеры растворились в воздухе через пару дней, поняв, что кормить и платить регулярно здесь не будут.
Пока наконец не появился Бохадур. Он умел всё, что умеет любой таджик из кишлака: пахать землю, сеять и собирать урожаи, готовить, строить дома, и ещё он всей душой был привязан к лошадям. Большую часть своей жизни на родине и здесь – на заработках в России – он посвятил служению этим прекрасным животным.
Через месяц конюшню было не узнать.
Он один успевал всё.
Чистить денники, выезжать лошадей, вывозить навоз, привозить воду, сено и овёс. Он был вежлив и тих. Вокруг него постоянно вертелись собаки и коты. Даже медведь Андреева, завидев Бохадура, махал ему лапой и заунывно ворчал, жалуясь на старость.
С грехом пополам Дима завёл пару-тройку клиентов и занялся прокатом. Вернее – получал деньги. Группы в поля водил Бохадур. Прокат был единственным источником дохода, поскольку оказалось, что воссоздать породу с помощью мерина, трёх некондиционных кобыл и одного жеребца-малолетки достаточно проблематично. Последнему к тому же Дима прогнул спину, хотя Бохадур – опытный конюх, предупреждал о возможных последствиях стокилограммового веса хозяина для молодого коня.
Лошади были присмотрены, потихоньку потянулись клиенты «на постой». Дело было пошло на лад. В финансовом плане. Дима обновил в «офисе» мебель и компьютер. После чего пригласил всех своих друзей-приятелей, и они шумно пили, пели и плясали… Неделю. Бохадур молча прибирал и за ними.
Прошёл месяц. Второй. Третий…
На исходе третьего Бохадур вежливо поинтересовался у хозяина насчет небольшой – всего-то десять тысяч в месяц – зарплаты, которую он, как и практически любой нормальный таджик, отправлял домой в общий котёл многочисленной семьи. Да, видно, не под той звездой подошёл он со своими дурацкими заботами. Сварливый и похмельный босс просто выкинул его за ворота, пригрозив всем чем можно напоследок.
На следующий день вместо Бохадура на конюшне сидели две ленивые и вечно неумытые узбечки.
Дима не вникал и уже не интересовался. Он ходил мрачный и небритый.
Потом погибла лошадь из «постойных» – он пустил её в прокат, пока хозяйка была в отъезде. Блатная халатность пьяного ездока и… никто не позвал ветеринара вовремя.
Конюшня просуществовала десять месяцев и не принесла хозяину ни фонтанов с подсветкой, ни балясин «Милан», ни, как я подозреваю, места под солнцем в следующей жизни.
Дима продал лошадей, мебель, компьютер и скрылся в неизвестном направлении. Он даже умудрился продать чужую лошадь. Дважды. Видимо, этому он научился, будучи менеджером среднего звена.
Как-то Андреев, с которым так и не рассчитались за аренду земли и построек, чистя ружьё и разговаривая с медведем, сказал:
– Кредит, говоришь, под мамину квартиру? Напомни мне на следующей недельке позвонить в банк.
* * *
Я встретила Бохадура пару месяцев спустя. Он работал конюхом на другой конюшне. Увидев меня, он поздоровался. Как всегда. Правая рука – к сердцу, поклон, сдержанная улыбка, ясный взгляд.
– Представляешь, – сказала мне хозяйка конюшни, – он проработал у Димы четыре месяца, а тот не заплатил ему ни копейки. Просто его выгнал. Он к нам-то пришёл только из-за Эхолота. Того самого жеребца, которому Дима прогнул спину.
* * *
Не хочется обманывать ни себя, ни вас – художественная проза порой так далеко отстоит от художеств жизни, что… Не знаю я на самом деле, что теперь с Бохадуром.
Когда его выкинули на дорогу, без денег и благодарности, он ушёл. Ушёл одной из тех дорог, что во множестве ветвятся по нашей маленькой планете. И встреть я его тогда или сейчас, много месяцев спустя, кто поручится, что я отдала бы ему не очень последнюю рубаху.
Ведь у всех нас так много своих проблем.
Прежде кондиционный заводский жеребец Эхолот уже мерин. Спина… А ведь он самый что ни на есть настоящий представитель той самой N-ской породы. Краснопаспортный, для тех, кто в теме.
И не их. И не других. И даже не Бохадура, не оставь его Господь (в чём я лично ни капли не сомневаюсь), я хочу спросить: «Порода – это что?»
Мы
Сколько гусей – столько мнений.
Стояла я как-то около подъезда самой обычной московской девятиэтажки и разговаривала о том о сём со знакомой. Вдруг краем глаза замечаю метрах в четырёх вылезшую из отдушины на отмостку дома крысу.
– Вот наглые! – тут же пискнула моя знакомая, тоже заметившая эту кошку, формами напоминающую мышь, и замахала руками.
Животные, конечно, опасаются резких движений. Но только не московские крысы.
Во времена повальной «демократизации» смена общественных ориентиров коснулась даже самых «низких» слоёв населения, особенно на окраинах тайги, степей и горных хребтов.
Короче, городские крысы мутировали, далеко обогнав тараканов по степени готовности к ядерной войне. Они совсем потеряли страх и ведут теперь размеренную сытую жизнь в затхлых и бесконечных подземельях ветхих железобетонных сооружений века передовых коммуникационных технологий, выжив оттуда редкие стайки бронеподростков.
– Наглые! Какие наглые твари! – продолжала причитать моя собеседница.
А я, к слову, вспомнила одну историю, услышанную мною давным-давно от очень приятного молодого человека. Вот его рассказ.
Вышло как-то раз так, что строил я дом в Швеции.
Заказчиками выступали два брата. Старший, Тор, был рейнджером – лесником по-нашему. Младший, Томас, – вполне успешный коммерсант. Настолько успешный, что, прикупив на двоих по случаю небольшой самолётик, приспособленный к приводнению на гладкие поверхности бесподобных северных озёр, братья решили на этом не останавливаться и заказать у «русских медведей» настоящий охотничий ригач. Спецификация на сторожку «бедных» охотников выглядела так (для тех, кто понимает): 1212 метров, цельными хлыстами от комля диаметром 36–38 см, с цельнорублеными фронтонами, открытой террасой, и поставить вдобавок её надо было на сваи, забитые в скальную породу полуострова, который они прикупили под это дело вслед за самолётиком. Пацаны решили, значит, кому-то надо делать. А кому, как не мне, я вообще любитель острых ощущений.
Посему – не вдаваясь в предысторию – в один прекрасный день вместе с командой кулибакинских мужиков, что из-под Нижнего Новгорода, я высадился в аэропорту славного города Стокгольма.
Я-то ладно – там-сям уже успел побывать, а вот мужики мои… Ареал обитания: Кулибаки – Москва транзит – Можайск и обратно. А тут – СТОКГОЛЬМ! Их можно понять. Но всё равно было смешно.
Не буду рассказывать о забытых на родине сигаретах, взаимообразном «культурном шоке», особенностях перевода и прочем – это версия для более широких форматов.
Нам дом надо было строить. И какая разница – в Швеции или в нашем родном Заднем Проходове!
Поселили нас во вполне уютном коттедже на окраине небольшого шведского городка. Выделили машину. Проставились по-своему – чаем. И началось.
В первый же рабочий день мужики, заправскиобследовав переданную им во временное пользование территорию участка под строительство, обнаружили небольшой сарайчик, оборудованный причал для самолёта и простую вёсельную лодку. В лодке и на причале ничего интересного не нашлось, а вот в сарайчике мои незатейливые строители быстренько обнаружили с пяток старых, но вполне пригодных сетей, чем и не преминули воспользоваться, опутав весь прекрасный залив с левой оконечности полуостровка.
Greenpeace нервно курит в углу.
Объяснить кулибакинскому мужику, что лось, пробежавший в двух километрах от деревни, – это животное и всё такое, – невозможно. Вся деревня поднимается «в ружьё», в смысле – в вилы и вообще, что у кого есть, и выдвигается в соответствующем направлении следа. Ибо в двух километрах от деревни пробежала ЕДА!
Например, со слов одного егеря (читай: браконьера), моего хорошего знакомого, что радушно принимает меня на ежегодное «сафари» в районе Северной Карелии, ежели лося к зиме в морозилку не упаковал – самому хоть туда ложись.
Это исконно русская традиция – добыча хлеба насущного из-под ног. Браконьеров у нас нет – есть люди, поголовно одержимые идеей выживания. Поэтому всё, что можно выловить, поймать, застрелить или насобирать, должно быть выловлено, поймано, застрелено, собрано и СЪЕДЕНО! Разумеется, в тёплой компании под воодушевлённые присказки в духе барона Мюнхгаузена. Такова правда жизни в стране, где столицы автономных таёжных участков занимают в лучшем случае один процент от общей площади «заповедника», по которому снуёт еда воистину в неограниченных количествах.
Установка сетей и обилие заходившей в них рыбы привели моих мужиков в норму, и работа потекла как положено.
Вечера проходили однообразно: под мерный гомон шведских телеведущих парни пару часов набивали самокрутки на грядущий день из прикупленного по месту табака, ибо платить по три доллара за пачку сигарет четверо курящих, как паровозы, бугаёв не собирались. Я их проблемы понимал, но не разделял. Ибо зарплаты организаторов процесса и исполнителей по традиции разнились на порядок.
Однако строительный бизнес не для трусов, и субординация никак не отражалась на дружелюбной атмосфере «полевой» сессии. Обмен был адекватный – парни зарабатывали на всех деньги, а я бесперебойно обеспечивал их всем необходимым, включая впечатления на всю оставшуюся жизнь.
Очередным утром в качестве приятной неожиданности в сетях был обнаружен гусь. Запутавшись, он не психовал, как наш – отечественный, а спокойно дрейфовал, насколько позволяло натяжение сети. Сопротивления при задержании не оказал. Впоследствии, выпутанный, спокойно сидел под плетёной корзиной, придавленной поленом (кажется, это было лишним), флегматично ожидая дальнейшего развития событий. Будь это наш гусь – он бы уже шею свернул в борьбе за свободу, генетически зная о приготовленной ему участи. Но шведский гусь и подумать ничего другого не мог, кроме как, что посадившие его в клетку мужики были движимы единственным намерением задержать «чудное мгновенье».
Время приближалось к обеду – костёр был разведён, и вода в семилитровом котелке уже подавала признаки готовности к принятию ингредиентов будущего полусупа-полукаши из дичи. Серёжа – сегодня он по расписанию был за повара – мирно чистил картошку с морковкой на берегу.
Погода была ясная. В предвкушении вкусного обеда на свежем воздухе я курил, прислонившись спиной к сосне и прикрыв глаза. От перестука топоров, дружелюбной матерщины ребят за работой и вкусного запаха хвойной смолы меня отвлёк звук автомобильного сигнала. Я с неохотой поднялся и пошёл по тропке, опоясывающей косогор, – навстречу мне поднималась Элен, жена Тора.
Мы поздоровались. Она сказала, что просто заехала узнать, как идут дела и не нужно ли чего-нибудь, – явно выполняла просьбу мужа, последние сутки занятого на работе.
Мы болтали, пока обходили будущую охотничью «избушку», ребята уже начали поднимать фронтоны. Сашка Труба, бригадир, ловко управлялся с манипулятором, подавая снизу брёвна. Кличку свою он получил за чертовски громкий голос – шёпотом он разговаривал так, как я бы кричал.
Элен задавала всё те же малозначимые вопросы – её, как женщину, больше интересовали сроки («Когда же это всё уже закончится!») и перманентно – «Какие огромные у вас в России растут деревья!»
Мы сделали круг, и я уже готов был, сославшись на занятость, попрощаться, как её взгляд упал на корзину, придавленную бревном, сквозь редкое плетение которой явно просматривался флегматичный гусь.
Первой реакцией любого из соотечественников была бы: «Ух ты! Как это вы его захомутали живьём?!» Элен родилась и жила в Швеции. Посему, подойдя поближе, она с удивлением наивной шестилетней девочки спросила меня:
– Что это?
– Это гусь, – честно ответил я.
– А зачем он тут сидит?
Меня начинал разбирать смех.
– Ждёт, – говорю.
– Чего он ждёт? – В серьёзности тона, с которым Элен задавала вопросы, было что-то от того самого гуся.
– Обеда. – И я показал ей на костёр с висевшим на слеге котелком.
– Вы будете его кормить? – спросила Элен, широко распахнув глаза.
– Не-е-ет! – взвыл я, давясь подступающим хохотом.
– Вы будете его есть? – Глаза её округлились от ужаса и приготовились наполниться слезами.
– Да, – уверенно, с неким плотоядным акцентом ответил я.
И тут, переменившись в лице, Элен выдала сакральную фразу. Буквально это звучало так: «Илья, я вас очень прошу, отпустите, пожалуйста, птичку на свободу».
Я оказался в сложном положении. Растолковать бригаде нашенских мужиков, дескать, свежепойманный ими обед принадлежит не им, а матушке-природе, то есть опять никому, было невозможно. С другой стороны, заказчик (или его жена) – царь и бог. Субординация, мать её так-пере-так!
– Конечно, конечно! Не поймите неправильно. Охота у них в крови… – и так далее и тому подобное. Ну что я ещё мог сказать? Бабло опять побеждало справедливость.
Европейцы очень доверчивые люди. Поверив мне на слово, Элен уехала. Я подошёл к Саше:
Читать бесплатно другие книги:
