Слуги Карающего Огня Волков Сергей
Зугур, невесело усмехнувшись, ответил:
— У нас говорят так: разум человеческий — что баранья лопатка. Малый ее конец — ум, большой, надвое деленный — опыт прожитых лет и глупость, что каждому дана от рождения. А посередке лопатки проходит малым хребтиком мудрость, ибо лишь с этого возвышения может человек разом обозреть и ум, и опыт, и глупость, и понять, что ему должно делать, а чего — нет.
Да, каждую ночь, засыпая, плачу я за мой народ, каждую ночь мне сниться Великая Степь, каждую ночь мечтаю я о мести коварным арам и их мерзким прихвостням хурам, что подобны шакалам! Но понимаю я, что ныне, даже если и удастся мне собрать под свой бунчук всех мужчин моего Коша, мало пользы будет от нас — ары берут и числом, и войским умением. Славно пасть, захватив с собой жизни десятка врагов — это не победа. Падут так в конце концов все вагасы, и останется от нашего племени лишь слава, степная пыль, конские черепа на курганах да недолгая память соседей.
Мой путь — иной. Идя с вами, с Фарном, с чужими мне по крови, но родными по духу людьми, я более всего помогаю своему народу, ибо то, что задумали мы, должно искоренить сам корень беды, саму ее причину. А там уж и с арами, и с хурами, и с прочими поквитаться будет можно, и голову сложить почетно и славно после нашего деяния тоже не страшно — страшно погибнуть сейчас, не дойдя, не сполнив, не успев…
Зугур замолчал, встал и пошел за новой охапкой ивовых прутьев, а на встречу ему из лесу спешил Фарн с вязанкой дров для костра. Шык, посмотрев вслед вагасу, покивал головой и продолжил связывать, сплетать вместе вымоченные, парящие на морозе ивины…
Снегоступы здорово облегчили путникам дорогу к Сырым оврагам, и вместо ожидаемых трех к вечеру второго дня четверку усталых, голодных и измученных людей, одетых в облезлые шкуры, окликнул родский дозор, скрывающийся в ветвях большой липы.
Наряженные в черное и белое, чтобы не было видно на фоне заснеженных ветвей, вои-роды, числом пятеро, с удивлением и чуть ли не суеверным ужасом глядели на будьто восставших из мертвых Шыка, Луню и их спутников, худых до крайности, но веселых от встречи со своими.
— Мы уж и схоронили вас, решили — сгинули вы в землях неведомых! А вы живы, вот радость-то, вот хорошо! — улыбаясь, тараторил провожающий путников к оврагам вой-дозорный, в белой заячей шубе до пят — чтоб на снегу не заметно было. От него путники узнали, что когда два гонца привезли Шыков посох, Костяную Иглу, вож сильно горевал, решив, что Шык таким манером дал понять родовичам, что на смерть идет. И вот теперь вернулся волхв — хорошо!
Еще говорил разом помрачневший вой про бой, что был в городище. Ары напали внезапно, под утро, и было их без счета. Вож, правда, догадывался, что после ответа Совета Родов ары должны прийти, но не ждал, что это произойдет так скоро. Однако баба, ребятишек и стариков отправили, хвала Роду, в Сырые овраги загодя, так что оборонять городище осталась лишь дружина вожа и простые вои.
Два дня бились роды, отбивая атаки арского воинства. Ворог в четверо, самое малое, превосходил силы защитников, и в чистом поле давно бы уже одержал верх, но тут, у стен городища, знаменитой арской коннице негде было развернуться, и лишь на третий день, когда пришедшие с арами неведомые племена начали стрелять из луков горящими стрелами и подожгли городище с трех сторон, вож велел ломать часть стены насупротив ворот, как бы со спины городища, забирать идолов богов и предков и уходить в лес.
Ушли почти все — ни ары, ни другие чужеземцы не рискнули сунуться в непролазные чащобы. Зато на городищем потешились всласть — что не сожгли, то сломали, раскурочили, разорили до тла, жабьи дети…
Потом войско захватчиков напало на городище рода Лисы, а Влесы-медведи не успели на помощь. И Лис постигла та же участь. Другие рода решили не рисковать — ушли в леса загодя, бросив пустые дома, так что находчикам ничего не досталось. Сейчас Бор Крепкая Рука собирает общую рать, поднимает воев каждого рода, думает ближе к весне идти на аров походом — не можно родам побитыми жить!
— Походом! — усмехнулся Зугур: — Да к весне у аров такое воинство будет, какого на земле отродясь не бывало! Куда там вашим сотням…
— Может быть, ты и правду говоришь, вагас! — сурово сдвинул брови провожатый вой: — Да только повторю я, для твоих ушей: не можно родам побитыми жить!
* * *
Сырые овраги, три глубоких, заболоченных, лесистых ложбины, по дну которых текли к Великой реке Ва ручьи, летом, весной и осенью слыли погаными местами — и мокро, и уныло, и нечисти хватает. Но зимой, когда все вокруг промерзало волей Коледа на два локтя вглубь земли, Сырые овраги были самым безопасным и потаенным местом во всех родских землях.
Густые, непроходимые для чужаков буреломные чащобы, завалы снежных сугробов, бездорожье лучше всякой стражи хранили овраги от любых находчиков. Нечисть спала под снежным одеялом в своих берлогах, и некому было потревожить покой родов, скрывающихся здесь от врагов.
Вой-провожатый провел путников хитрыми, запутанными тропками меж древесных стволов, меж громадных сугробов, а иногда и под ними, мимо других дозоров, и вывел наконец на край самого большого из трех, Северного оврага.
Луня глянул на то, как расположились в своей лесной крепости роды, и поневоле подивился — все чин чинарем, вдоль склонов рядами торчат укрытые снегом крыши землянок, на дне оврага виднеются сараи для скотины, а вдали, у того края ложбины, дымят чуть заметно кузни, оружейни, и низкие балаганы, в которых бабки-стряпухи готовят для всех общую еду. Пахло дымом, свежеиспеченным житом, похлебкой из зверины, чуть-чуть навозом — словом, родными, знакомыми с детства запахами. Лаяли собаки, взмыкивали коровы, скрипел колодезный ворот у обложенного камнем устья свежевырытого колодца.
Луня даже услыхал озорную песню, доносившуюся из одной землянки, где, видать, пряли или ткали. Дружный хор девичьих голосов выводил:
- Как за горкой, за горушкой, за горой,
- Во зеленом, в зеленом сыром леске,
- Подловили две шишиги мужика,
- Заманили в саму глубь свово леска.
- С мужика порты шишиги постянули,
- И рубаху на волосья натянули.
- И давай верхом кататься да чесать,
- Мужика, как две молодки, ублажать.
- Вот уж месяц из-за горки покатился,
- Тут мужик не своим голосом взмолился:
- «Ой, шишиги, отпустите вы меня,
- Нету моченьки, ведь скачем с полудня!»
- А шишиги знай наяривают,
- Мужиковый уд нахваливают…
Песня неожиданно оборвалась. Луня усмехнулся — дальше начинались самые срамные слова, да видать, не успели девки — кто-то из старших жонок прикрикнул на охальниц — мол, неча этакую стыдобищу светлым днем голосить!
На противоположном склоне оврага, в небольшом ельничке, темнеющем хвоей среди белого убранства зимнего леса, разглядели зоркие глаза Луни и идолов рода — богов, предков, звериные и нелюдские черепа. Стало быть, в ельничке теперь новое святилище рода. Основательно и крепко сели роды в Сырых оврагах, и выкурить их отсюда не удасться никакому Любо!
Путников заметили — суетившиеся меж землянок бабы, старики да ребятишки, открыв рты, смотрели на восставших из мертвых, по их мнению, Шыка и Луню. Слышались радостные крики, приветствующие возвратившихся не иначе как с того света родичей. Вскоре добрая весть разнеслась по всему поселению родов.
Шык, Луня, Зугур и Фарн к тому времени уже спустились вниз, и их обступила толпа. Луня только успевал поворачиваться, отвечая на приветствия, обнимаясь с родичами и кое-как отказываясь от предложений сейчас же идти в гости и к этим, и к тем…
После долгих странствий по безлюдью путники едва не очумели от мешанины улыбающихся, говорящих, кричащих и визжащих родских лиц. Наконец сквозь толпу к ним протиснулся извещенный о приходе путников вож Бор вместе с воеводой Сколом.
— Ну, зраве будте, гости дорогие! Уж и не чаяли вас на этом свете повидать! — улыбаясь, пробасил вож и по родскому обычаю троекратно обнялся со всеми.
— А ну, роды, осадите! — рявкнул на соплеменников, сдерживая улыбку, воевода: — Им щас не до вас, вона, на ногах еле стоят. Шык, тащи своих в баньку, очищать тела да души, а потом уж и за стол!
Долго, о-очень до-о-олго мылись, парились и грелись в жаркой, полной духовитого пара парной путники, отмякая и нутром, и наружью. Скинув в предбанничке одежду, они нырнули в клубившийся теплый полумрак, размахивая выданными стариком-банщиком Сипом вениками. Сам же Сип, закинув в банный очаг несколько поленьев, хотя там и так полыхал целый пожар, деревянным своим посошком брезгливо подцепил вытертые, воняющие козлиные шкуры, что поскидали второпях путники, и зашвырнул их в огонь — не хватало еще, чтобы нашатавшиеся и набродившиеся вдоволь по чужим землям люди занесли в род заразу и мелких телесных тварей. А так Знич сожрет все, без остатка, ему, богу жаркого прирученного огня, только дай!
Святое дело для родов — баня! Ею и больных исцеляют, и усталость снимают, и ворожат в густом, жарком пару. Да чего там, почитай, каждый род на свет этот появился тоже — в бане! Конечно, есть в бане и свой хозяйчик баенник, видится он родам мелким, плюгавым дедулькой. Если с баенником не дружить, может и смертью отплатить за неподчтение банный дед. Поэтому и зарывают под порог каждой отстроенной бани черную курицу, причем не резанную, а задушенную — баенник принимает только такую жертву…
Напаривший, Шык с Луней, а глядя на них, и Зугур с Фарном с гиком вылетели из баньки и нырнули в пушистые, обжигающие сугробы. От их раскрасневшихся тел валил пар, снег вокруг плавился, растекаясь струйками воды — хорошо!
Банька, возле которой валялись в снегу путники, стояла на отшибе, подальше от сторонних глаз, в осиновой рощице, и место это было выбрано не случайно — осина хоть и ломка, не имеет крепости дуба или гибкости сосны, но зато живет в этом серебростволом дереве великая сила, сила лесов, откуда вышли все люди, недаром погань вроде упыря или оборотня надо обязательно осиновым колом проткнуть, чтобы он дух испустил.
— Ох, теперь-то я знаю, отчего вы, роды, такие крепкие — огнем да водой калитесь, как мечи! — проорал подпрыгивающий на снегу Зугур. Вагас, единственный из четверых, не нырнул в сугроб, а приплясывал рядом, и уже начал замерзать на зимнем ветру.
— Чеши назад, грейся! — крикнул ему Шык: — А мы еще поваляемся — уж больно баса велика…
Фарну, в отличии от Зугура, банные дела пришлись очень даже по душе. Он радостно хохотал, закидывая свое мощное, словно из мореного дуба вытесанное тело, снегом, и Шык еле-еле выволок этроса из сугроба — долго все ж нельзя, студа в глубь нутра проникнет, и уже не польза, а вред получиться.
После бани, напившись кваса с давленной клюквой, облачившись в чистое, белое-белое льняное исподние, путники развалились на широких лавках, вяло переговариваясь. Тут прибежал вожев дружинник, позвал всех в дружинный балаган — трапезничать и говорить — вож собирал Совет рода.
Дружинный балаган, длинный, низкий, крытый щепой, напоминал тот сарайчик, в котором Луня и Шык ночевали летом, в самом начале своего пути на восток. Само собой, здешний балаган был много больше, шире и просторнее. Его поставили в Сырых оврагах три лета назад охотники из рода Дикой Кошки сушить звериные шкуры. Ушедшие в овраги роды проконопатили стены балагана, настелили на крышу лапник в несколько слоев, завалили все снегом, и получилось теплое, удобное и просторное жилище, в котором могла поместиться вся вожева дружина разом. Три очага, устроенные очаговым мастером Жигом так, что дым от них не ел глаза, а стелился под потолком и уходил в проруб над дверью, длинные и низкие полати вдоль стен, устланные шкурами — здесь спали дружинники.
Шык, Луня, Зугур и Фарн, краснорожие после бани, одетые в длинные, до пят, тулупы, вошли внутрь, поклонились уже сидящим за длиннющим и широченным столом посреди балаган родским мужам — дружинникам, отцам семей, охотникам, пахарям, мастерам и старейшинам, одним словом, всем тем, кому и положено было присутствовать на Совете рода Влеса. А вожу с воеводой, что восседали во главе стола, под увешанной оружием священной медвежей шкурой, само собой, поклонились первыми.
Первым делом вошедших накормили. Кабаний окорок, жареная птица, квашенные травы и моченые ягоды, караваи жита, мед и взвары в крынках — еда простая, немудрящая, но путникам после многих полуголодных дней скитаний она показалась самой изысканной, самой вкусной и самой обильной из всех трапез, что довелось вкусить на этой земле…
Сидящие в дружинном балагане роды терпеливо ждали, пока побанившиеся путники утолят свой голод — сперва угощение, а уж потом разговор, так гласит свято чтимый родами уклад гостеприимства. Сами пока попивали горьковатый, слегка хмельной медок, варимый из шишек хмеля и зовущийся просто — пивом, вели неспешные беседы, нет-нет да и поглядывая в сторону Шыка — чем обрадует после харчевания многомудрый волхв, о чем расскажет? И так все погано, может, хоть восставшие из мертвых утешат?
Наконец Шык утер вышитым рушником жирные губы, глотнул из кружки взвара и улыбнулся родичам:
— Ну спасибо, братья, ну уважили! Кажись, никогда еще так вкусно и обильно не харчился! Благи дарю вам от всех нас, роды!
Вож отставил в сторону еновушку с пивом, утер усы и сказал:
— Да, видать, не сладко вам пришлось на чужбине, други, коли обычный харч за пировое угощение сошел! Ну, Шык, а теперь повествуй — что да как, нам вести с чужбины сейчас во как нужны!
Шык откашлялся и неспеша начал говорить. Луня, а потом и Зугур по ходу рассказа подсказывали волхву то, о чем он не упомнил, а когда дошла очередь, то пришлось говорить и вагасу — про разорение ахейской деревни, и Луне — про поход за драгоновой смертью.
Мрачнели роды, слыша тяжелые вести, сжимали кулаки, опускали взоры. А когда, уже под конец, поведал Шык о Хорсе и обо всей подноготной, обо всех корнях нынешнего лиха, все зашевелились, послышались гневные голоса, кто-то пристукнул кулаком по столу — родов взяла ярова сила. Эка погань этот Владыка, коли содеял все то страшное, что сейчас твориться в мире, только лишь со скуки и по прихоти своей, и впрямь неразумной!
Шык закончил говорить, хлебнул из кружки и внимательно посмотрел на вожа, словно спрашивая — ну, Бор, что скажешь? Помочь-то ты нам в подготовке похода дальнего поможешь, это ясно, а вот дашь ли людей?
Вож нахмурился, а потом, словно услыхав мысли волхва, негромко сказал:
— Людей я вам дать не могу. Двух-трех из молодняка или из стариков-поранков мог бы, да вы сами не возмете, лишние хлопоты это. Не обессудьте, братья и други, но у меня ныне каждый вой на счету. Вот таков мой сказ… А в остальном, само собой, отказа ни в чем не будет. На великое дело идете, на величайшее из величайших. Бояны воспоют вас, и петь будут до скончания веков! Но если вы землю спасете, а вернувшись сюда, найдете наши кости, то и сами себе не простите. А уж если случиться это из-за того, что нам тут десятка войев не хватило, что с вами ушли, то не простите и подавно!..
— Малым числом скрытно идти сподручнее! — прогудел воевода Скол, и следом за ним заговорили остальные, и речи всех сводились примерно к тому же — да, идти конечно надо, тем более — боги избрали волхва и спутников его для такого дела, и значит это, что боги знают — эти осилят! А простого человека ждет гибель, он-то богами не выбран, его-то они не отметили, с ним не говорили…
— Они просто не верят нам, дяденька! — горячо зашептал Шыку Луня, прикрывая рот ладонью. Волхв кивнул, зло сверкнул глазом, но промолчал. Да и чего говорить-то, если и так все уже сказал, что мог.
Совет продолжался аж до полуночи. Говорили о войне, о будущем, о том, как сподручнее вернуть захваченные земли, отомстить находчикам. Сидевшие по левую руку от Бора выборные от других родов передавали слова своих вожей в основном обещали, что поддержат, не бросят. Лишь Страт, брат вожа второго по численности после Влесов рода Волка Клыча, прямо сказал — воев не ждите, нам свои земли охранять надобно.
Бор досадовал, хмурился — они со Сколом загодя прикинули, что если бы согласились другие рода, то в свистунец-месяц, когда сугробы покроет ледяная корочка наста, уже можно было бы собирать рати. Все ж родов не мало, если всех поднять, большое войско выйдет. Коли с умом за дело взяться, можно и с арами ратиться, и с иными…
Шык, уняв гнев, много рассказывал о хурах — роды никогда не сталкивались с этим народом, они и имя его узнали вот только что, а до того звали находчиков пятами, мол, под пятой у аров сидят, первыми на убой, под стрелы да копья лезут.
Зугур, сидевший молчком, наконец не выдержал, спросил у вожа — где вагасы, что стало с племенем? Вож лишь покачал головой — мол, про то нам неведомо. Зугур, опечалившись, уткнул голову в сцепленные ладони и снова замолчал.
К разговору о походе на восток, за Могуч-Камнем, больше не возвращались, да и чего возвращаться, все и так ясно! Но когда, наговорившись и решив много важного, роды разошлись, и за столом остались лишь вож с воеводой да Шык со своими спутниками, Бор сказал, глядя в сторону, словно ему было стыдно перед волхвом:
— Все понимаю, Шык. Думал, яриться ты начнешь, слова обидные говорить… Эх, если бы Хорс вживую перед Советом явился, да все слова свои повторил, тогда, может, я бы тебе и всю дружину бы отдал!
— Вот только «бы» мешает. — усмехнулся Шык.
— Чудно! — подал вдруг голос воевода, крутя головой и скаля зубы.
— Что чудно узрел ты, Скол? — чуть холоднее, чем следовало бы, поинтересовался Шык.
— А то чудно… — возвысил голос Скол, Луне послышалась горечь в его словах: — Что вернулся ты, волхв, да еще вон каких молодцев с собой привел! Я, как вас увидел, сразу подумал — ну, эти собой, почитай, десяток воев заменить смогут! А ты опять в поход надумал, сказки нам тут наплел — и Земля у тебя круглая, и на Ногай-птице, как ты ее назвал? Драгон? Во-во, и на нем вы летали, и в невеличниковы пещеры Лунька лазил, и зулы какие-то поганые, отвороти их морды от еды! И лиха вы завалили, и лодью построили, и от цогов ушли, а потом к вам еще и живой бог явился! А я думаю, вот как дело было: дошли вы до Загорья, у Веда-чародея пожили, в обратный путь засобирались, тут вас пяты, ну, хуры эти тварные, и прижали! Вед вам спутников дал, вот, только двое и уцелело. Добрались вы до нас, а тут война! И решил ты, многомудрый Шык, по тихому отсидеться где-нибудь в лесах, пока мы не отвоюемся. А нам наплел — Та Сторона, Могуч-Камень! А клыки лиха вам тот же Вед подарить мог, небось в башне его такого добра видимо-невидимо…
Зугур вскочил, с бешеным выражением на лице, скрипя зубами, потянул из ножен меч, Фарн и Луня буквально повисли на горячем вагасе — обнажать оружие на воеводу рода, и где — в войской горнице! Шык, напротив, был каменно спокоен. С каким-то странным удивлением смотрел он на Скола, словно впервые видел его, потом сказал в пустоту:
— Кто зрит не дале носа своего, тот счастлив, ибо даже шагнув с обрыва, поймет он это, лишь сломав кости свои о камне на дне… Где прикажешь лечь нам, вож?
Бор, молчавший все время, пока говорил воевода, встал, расгладил большими пальцами рубаху под узорным кушаком, кивнул куда-то в темноту и сказал, нарочно грубо, как показалось Луне:
— К устью оврага ступайте, третья землянка от колодца — гостевая. Там пока домуйте, вам с семидицу отъедаться надо, вон, одни глазюки торчат на рожах!
Глава Десятая
Чудо Шыка
Шык, Луня, Фарн и так до конца и не успокоившийся Зугур вышли из балагана, и скрипя катанками по снегу, пошли искать гостевую землянку. Они отошли уже на приличное расстояние, когда сзади послышался топот. Все обернулись — их догонял вож. Бор был в одной рубахе, но при мече, как положено. Запыхавшись, он остановился, взял Шыка за рукав, отвел в сторону и о чем-то горячо начал говорить волхву, размахивая руками. Шык пару раз что-то ответил, но что говорил вож, что отвечал волхв, ни Луня, ни Зугур с Фарном не слышали.
Наконец поговорили. Вож проворно, словно отрок, побежал назад, придерживая рукой меч, и вскоре исчез в темноте. Шык подошел к своим, посмотрел на выжидательные лица сопоходников, махнул рукой — пошли, чего стоять.
Пошли. Зугур не выдержал, спросил:
— Ну, волхв? Чего он тебе сказал, вождь ваш?
— Чего сказал… Ничего хорошего! Скол уговаривает его нас не пускать никуда! Меня в крепь посадить, чтобы не убег, а вас в дружину взять. Не верят нам они, никто не верит! Один вож, пожалуй, чует, что не врем мы… Вот он и просил меня — явить какое-нибудь чудо, диво дивное, но такое, чтобы оно наши слова подтвердить могло! Иду я и думаю — что ж за чудо сотворить, вразуми меня Влес?!
— Н-да, вот и вернулись домой… — протянул Луня: — Поглупел у нас чегой-то воевода, а, дяденька? Не обошлось ли тут без Владыки?
— Тебе сейчас везде его козни мерещиться будут. Как вы там про пуганную сороку говорите? — пробурчал Зугур, кутаясь в овчину.
— Про ворону. Вот и гостевая землянка. Пошли, други, ночевать пора, завтра будет день, коли Яр даст, ну, будет и пища, коли Род не откажет… Шык отворил скрипучую дверцу и первым шагнул, пригибая голову, в землянку.
* * *
Потянулись сладкие дни отдыха, «ничениделанья», как выразился Луня. Путники целыми днями валялись на шкурах, спали, ели, снова спали, выходили побродить по зимнему лесу, если было не холодно. Правда, гулять подолгу не получалось — морозы трещали ого-го, подходил к концу просинец, а за ним шел сечень с метелями и стужами…
Не смотря на то, что никакой работой или службой путников не утруждали, Луня не чувствовал себя дома. Ну никак! Настороженные взгляды, перешептывания за спиной — роды не верили им. Вначале обрадывались, а теперь не верили. Луне было очень обидно, но сделать он ничего не мог. Стена, невидимая, но очень прочная стена отделяла Луню и его друзей от всех родов, и преодолеть эту стену было никак невозможно. Ни разговоры, ни уговоры на родов не действовали. Путникам приносили пищу, с ними здоровались — и не более того.
Тайное поселение жило своей, непростой из-за лихих времен, жизнью. Все мужчины и даже подростки, годки Луни, ходили с оружием, несли дозорную службу, пропадали по несколько дней в дальних доглядах, упражнялись на большой поляне в стороне от оврагов в войском мастерстве, работали в кузнях, денно и нощно делали оружие, лили оголовки стрел, копий и дротов, ладили луки, ковали мечи и секиры, насаживали на черенки булавы и шестоперы.
Всем хозяйством — заготовкой дров, уходом за скотиной, готовкой, стиркой — занимались бабы да старики. Им помогали дети, без дела сидели лишь совсем дряхлые, убогие, раненые да четыре неожиданно оказавшихся никому ненужными путника. Волхв попробывал было наведаться в землянки к раненым, но там знахарили бабы-травницы, и справлялись они неплохо. Шыку дали понять, что помощи его не требуется.
Так шли дни. Луня с Зугуром, отъевшись и окрепнув, взялись за мечи оружие требует постоянных упражнений. С утра и до вечера звенели они клинками в осиновой рощице за баней. Зугур, постигший в Звездной Башне все ратные премудрости аров, учил Луню хитрым приемам боя одним мечом, мечом и кинжалом, двумя мечами, секирой, копьем, сам же, в свою очередь, учился метать топорик, приспособив для этого пару обычных плотницких тесал.
Неожиданно нашел себе дело Фарн. Этрос оказался не только знатоком мореходного дела, он был еще и неплохим ковалем, ведал о разных премудростях — как укрепить бронзу, что добавить в нее, чтобы клинок или наконечник копья вышел прочным, не сминался при ударе о бронь. Ковали приняли чужака насторожено, но Фарн молча подошел к горну, надел фартук и взялся за дело, а вечером того же дня представил на суд мастеров изготовленный им этросский меч, прямой, с широким у основания и узким на конце лезвием.
Ковали оглядели оружие, попробывали его на прочность, проверили, как сидит в ладони, как рубит и колет, и единогласно приняли Фарна в свой круг. Теперь этрос вставал до зари и спешил в кузни, а возвращался оттуда лишь вечером, усталый, закопченный, но очень довольный. Как уж он там изъяснялся с родами, зная всего десяток слов по-родски, для Луни осталось загадкой…
Однако и Луня неожиданно сумел принести пользу своим родичам и соплеменникам. Не иначе как по тайному приказу воеводы за путниками все время приглядывали, да они и не таились, среди свои-то! И вот как-то раз Луня заметил у некоторых землянок деревянные щиты с намалеванными в центре личинами и подростков, до опупения кидающих по примеру Луни в эти мишени кто что — кто плотницкий топор, кто здоровенный колун, а кто и отцову малую секиру. А потом и взрослые вои взялись за топорики. По велению воеводы ковали лили и затачивали их во множестве, об этом Луня узнал от Фарна. Скол не был дураком и понимал, каким грозным оружием в умелых руках может быть легкий, заточенный до немыслимой остроты топор. Его и издали кидать хорошо, и в ближней сечи он незаменим.
Один лишь Шык день за днем сидел в землянке, часто безо всякого дела, и лишь изредка доставал он из своей прошедшей в буквальном смысле огни и воды чародейной котомки волхвоские вещи и что-то творил с ними, ворожил, пытаясь увидеть будущие или узнать нынешнее…
Прошло две семидицы с того мига, как путников окликнул родский дозор в чаще неподалеку от Сырых оврагов. Сечень, месяц злых метелей и обжигающих душу ночных холодов, катился к середине своей. Скоро у родов будет большой праздник, Свид, Свиданка, праздник зимнего перелома, когда Зюзя-зима с Лялей-весной встречаются. С этого дня начинается у них борьба, и ни разу еще на памяти людской не было того, чтобы Лялька-озорница мрачного Зюзю не одолела.
Как-то вечером, когда все отрядники собрались в землянке, Шык объявил, что на следующий день после Свида они выходят. Пора.
— Так, а с конями как же? Дяденька, мы ж их по сугробам до Хода поллуны тащить будем, и опять же — где еду им брать? — спросил озадаченный Луня.
— Значит, без коней пойдем! — отрезал мрачный Шык, но тут встрял Зугур:
— А припас как же? На себе тащить? Одежу, оружие, харчи, ночевники, шатрянку — пуп развяжется!
— Значит, возмем лишь самое нужное! — коротко, как и Луне, ответил волхв, и добавил: — На легке пойдем, на лызунках.
— На чем? — переспросил вагас.
— На лызунках. Палки такие, тесанные, с загнутыми концами. Посреди ременная петля. Ноги в эти петли суешь — и бежишь, скользишь по снегу, словно на санях, понял? Все, теперь о другом. Фарн, все знаю, а потому неволит тебя не хочу, скажи лишь — что Нежа, пойдет за тебя?
Луня с Зугуром разинули рты, а этрос неожиданно покраснел, как красна-девица, кивнул, и выговорил, коверкая слова, по-родски:
— Она… соглашаться! Она видеть меня… в свой дом!
— Вот тебе раз! — развел руками Зугур: — Ты что ж, молчун этросский, бабу себе завел? И с нами — ни полсловечка?! Тьфу, пропасть, а еще друг!
— Я… знать. Я вам… нужно… Но Нежа… Она одна. Я ей тоже… нужно. И она мне! — Фарн нагнул голову, чтобы скрыть от побратимов ставшими подозрительно влажными глаза.
— Изменник ты! — бешено крутнул белками глаз Зугур: — Бросаешь нас? Испугался? Нашел себе зазнобу и за бабий подол ховаешься?
Фарн еще ниже опустил голову и ничего не ответил побратиму на обидные слова. Зугур уже шагнул было к нему, но Шык перехватил горячего вагаса и махнул рукой:
— Успокойся, Зугур, это не он нашел, это она его нашла. Нежа третий год вдовая, погиб мужик ее, коваль Цип, лесиной придавило. Сильно горевала она, но горе, оно тоже не вечное. Я думаю, роды примут Фарна — такой мастер, да и мужик здоровый. На Ципа, кстати, похож чем-то, как же я раньше не углядел? Вот бабий глаз, а?
— Но наш поход!.. — Зугур снова вскочил и заходил вдоль небольшого стола: — Вчетвером мы еще могли что-то содеять, а втроем-то точно не дойдем!
Шык хряпнул кулаком по столу:
— Зугур! Остынь, избу сожжешь! Это не беда, что Фарн остается, Ладин дар всегда неожиданно случается, чего уж тут. Помниться мне — Хорс про ТРЕХ людей говорил, а против воли богов идти негоже. Тут даже и не против богов — против Судьбины ты хочешь сладить. Это ж не Хорс, вещий Белун сказал трое! Значит трое. И все, закончим и об этом, давайте на боковую, мне завтра с ранья отлучиться надо будет. Луня, Зугур, займитесь припасами, одежой, лызунки подберите. Ну, покой-сон вам, други!
Луня, лежа под теплым одеялом из овчины, слушал завывание ветра за дверью, и все никак не мог взять в толк — как и когда статная Нежа успела окрутить молчуна Фарна? Где — это понятно, в кузне. Нежа, по старой памяти, всегда возле ковалей, она им заместо мамки — и харчи сгоношит, и постирает, и подмогнет, когда надо, а то и сама за молот-кувок возмется. Но времени-то прошло — всего ничего!
«А Руну ты и вовсе два раза всего зрил, однако ж до сих пор помнишь!», — укорил Луня сам себя. Да, прав волхв — Ладин дар всегда неждан и всегда сладок… С этими мыслями в голове и ликом Руны перед глазами Луня и уснул.
* * *
Наутро Шык быстро собрался, взял еды, оделся потеплее, сказал Луне и Зугуру, что вернется дня через три, и ушел куда-то на полночь, оставив побратимов в полном неведении. Фарн с самого утра пропадал в кузне, где уже стал своим, уважаемым и опытным мастером, к слову которого прислушивались, а к делу — приглядывались остальные ковали.
Оставшись вдвоем, Зугур и Луня отправились махать мечами и упражняться в других ратных делах. Так прошел день, а вечером Фарн не пришел ночевать осталься у Нежи. Луня днем слышал от ребятишек, что вож благословил нового члена рода, а Совет нарек Фарна родским именем Могун, что значит «Умеющий, Могущий, Умелый»…
Прошло три дня, но Шык так и не объявился. Наступил праздник Свида, и Луня с Зугуром, встав пораньше, одев самую нарядную одежу, начистив оружие, пошли на вечевую поляну посреди селения, у колодца — на людей посмотреть, может, и себя показать.
Рассвело. Посреди поляны полыхал огромный костер, почти что пожар, вкруг него молодые роды, парни и девушки, вели хоровод, пели веселые песни, призывая Лялю скорее прийти, одолеть студеного Зюзю. Вокруг бегали ребятишки, а старики и бабки, стоя в сторонке, прихлопывали в ладоши, улыбались, глядя на нарядную молодежь.
Всю ночь накануне хозяйки, не смыкая глаз, пекли блинцы, замесив жидкое тесто из муки, молока и яиц. Каждый блинец — Яров лик, съешь его сам станешь, как Яр, снега вокруг себя растапливать будешь, Ляле помогать.
Вот вышел на вечевую поляну вож, в шкуре медведя-Влеса, с Посохом рода в руках. Все затихли, обратили свои взоры к вожу, а он, трижды ударив Посохом о земь, громко крикнул:
— Радуйтесь, роды, ибо конец холодной зиме наступает! Идет, идет из-за полуденных лесов девица-красавица, Весна-Лялица! Скоро уже растают снега, уймуться злые ветры, сгинут трескуны-морозы! Скоро весна-красна придет! Веселитесь, роды, и радуйтесь!
Вокруг загомонили, ребятишки закричали, помчались к большим столам на краю поляны, где стояли блюда, на которых горами возвышались укрытые овчинами, чтоб не остыли раньше времени, румяные маслянистые блинцы.
Неожиданно серую пелену обычных для сеченя облаков разорвал ветер, проглянуло солнце, яркое, веселое и круглое, словно небесный блинец. Все прищурились, заискрился снег, голубые тени залегли между сугробами.
— Добрый знак! То добрый знак! — заговорили в толпе. Люди, прикрывась ладошками, смотрели на синий-синий разрыв в облачном одеяли, посреди которого сиял Яров лик, улыбались, хлопали друг-друга по плечам:
— Ну, коли Яр за нас, теперь-то сдюжим, теперь-то осилим ворогов и домой вернемся, на старых землях сядем!
Лишь два человека во всей веселой, праздничной толпе стояли особняком — Зугур и Луня. Никто не подходил к ним, никто не поздравлял, не желал благ и здравия. Стена, невидимая стена отделяла побратимов, и Луня от этого было очень горько.
Вон Фарн, тащит вместе с другими ковалями соломенное чучело-куколь Зюзи, словно он каждый год так делал! Вот куколь подожгли, все пляшут вокруг, жалейники щеки раздувают, трещат трещетки, парни за девками гоняются, снегом пятнают друг дружку. А он, Луня, стоит, по привычке увешанный оружием, один одинешенек, это среди своих-то, а что ж на чужбине будет? И неожиданно Луне подумалось — эх, скорей бы в дорогу! Там-то его никто не будет считать трусом, который хочет улизнуть, оставляя родную землю без защиты!
То, что и Луня, и Зугур явились на Свид оружные, их самих никак не заботило, привыкли, но люди вокруг косились — с чего это чужак да волхов ученыш на праздник с мечами да луками явились? Они б еще брони одели, нечестивцы!
— Эй, Лунька! Журавель! Чего меч-то нацепил, али с Зюзей биться собрался? — под громкий хохот крикнул кто-то из толпы, и сразу полетели подначки со всех сторон:
— Да там у него не меч — хворостина! Ха-ха-ха! А чо, для Зюзи в самый раз, он же из соломы! Лунька, а может ты Зюзю, как того лиха, топором будешь убивать? Ха-ха-ха!
Луня сперва вскинулся было, сжались кулаки, а губы уже приоткрылись, готовые выпустить на морозный воздух обидные слова, но Луня вовремя вспомнил — слово не кукша, вылетит — не вернешь, и промолчал. И тут неожиданно с другого конца вечевой поляны крикнул воевода Скол, стоявший там в окружении дружинников:
— А давайте-ка проверим, роды, чего там у Журавеля в ножнах! А заодно и в саде, и за опояской! Давайте войские тяжи устроим!
— Давайте, давайте тяжи! — закричали все вокруг. Отроки, что должны были стать дружинниками в Руев день этой весной, а пока присматривались к войскому делу, мигом притащили шиты с мишениями, поставили их за полсотни шагов от костра, на краю поляны.
— Ну, Луня, дострелишь из лука до сих отметин? А друг твой? Он лук-то в руках держал? — с насмешкой спросил воевода, и вокруг вновь захохотали. Луня молчал, с каменным лицом стоя подле Зугура, который уже начал скрипеть зубами от гнева — над ними смеялись, их не считали за мужчин, требуя показать, прилюдно, что они хоть что-то могут.
— Сейчас я ему покажу! — прошипел вагас, делая шаг вперед, но тут заговорил вож:
— Негоже, Скол, лишь двоих на тяжи вызывать. Пускай и наши молодцы покажут, на что способны — и мечно, и копейно, и лучно, и еще как кто умеет! Тому, кто всех одолеет, жалую светную гривну! Эй, отроки, а ну, тащи оружее!
Луня про себя усмехнулся — отроки, что только готовились стать воями, были старше его на год-два. Они еще на побегушках, а его, Луню, уже вызывают на тяжи наравне со взрослыми!
Первыми должны были показывать свою силу и умение мечевники. На утоптанном снегу очертили два круга. Биться, само собой, предстояло не на смерть. Побеждал тот, кто сумеет заставить противника покинуть круг или выбьет из его рук меч. Слабый уходит, победитель остается, и так — пока его самого не одолеет более сильный. Все просто и честно.
Первыми в тяжев круг ступили, по приговору вожа, Луня и Зугур. Воевода выкрикнул им противников. Луне достался молодой вой Гжач, Зугуру — более опытный и хитрый Мстюк. Вож хлопнул в ладоши — начинайте. Толпа вокруг затаила дыхание…
Луня встретил атаку Гжача, отбил удар, второй, отскочил назад, насколько позволял круг, сам пару раз насел, вынуждая Гжача защищаться. Роды постепенно, увелкаясь поединками, начали кричать, ободряя своих, и этими своими оказались, конечно, не Зугур и не Луня.
Ученик волхва был спокоен, понимал — Гжач ему не соперник. Луня мог бы в два удара заставить противника покинуть круг, но ему хотелось продемонстрировать родичам свое умение, и он раз за разом отбивал атаки Гжача, выжидая, когда тот сделает нужное. Вот Гжач попробывал отшугнуть Луню, выкинув в его сторону руку с мечом, вот ударил сверху, а вот и то, что нужно — Гжач с маху рубанул, поведя клинок вскользь, словно намереваясь снести Луне голову.
Луня резко присел, услышал, как меч прошелестел у него над головой, не выпрямляясь, шагнул на согнутых ногах вперед и ударил своим мечом снизу, плашмя, по пальцам Гжача. Этому приему его научил Зугур, и ратное искусство вагаса не подвело.
— А-а-а! — Гжач вскрикнул, тряся ушибленными пальцами, а меч его упал на снег. Вокруг одобрительно загудели, а Зугур, давно уже разделавшийся со своим противником — он попросту отвел в сторону клинок Мстюка и ударом плеча вытолкнул того за круг, радостно закричал, подбадривая Луню.
Скол, нахмурившись, потянул было из ножен меч, намереваясь выйти против вагаса, но вож удержал его и сам назначил новых поединщиков. Луня только крякнул — против него должен был выйти сам Руич, здоровенный и опытный в мечевом деле вой, да к тому же еще и родившийся в Руев день, а значит, отмеченный войским богом и носящий в душе искорку ратного умения с самого детства. Против Зугура и вовсе оказался самый искусный после вожа и воеводы мечеборец рода — Кос Свист, худой, жилистый, всегда, во всех сечах, бившийся двумя клинками, да так, что и врагов как косой косил, и стрелы отшибать успевал. Всем стало ясно — если Луня и Зугур одолеют этих своих противников, то многое из того, о чем рассказывали они про свои скитания, может оказаться правдой…
Сошлись. Руич сразу пошел давить, клинок его летал, словно воробьиное крыло, лишь поблескивая на солнце. Луня отбивался, как мог, хитрил, уходил в стороны, приседал и уворачивался, но остановиться хотя бы на миг, чтобы самому нанести атакующий удар, не мог — Руич бился на коротке, тесня своего противника к краю круга.
Зугуру пришлось еще солонее. Кос, насвистывая по своему обыкновению, попросту рисовал своими двумя короткими клинками два круга перед собой, но настолько быстро, что казалось, что он держит в руках два сверкающих полупрозрачных диска, и подойти близко к искусному вою было просто невозможно.
Луня, изловчившись, все же умудрился пару раз атаковать Руича, и тот, не ожидавший этакой прыти от сопливого отрока, даже пропустил удар, да какой! Лунин клинок блеснул совсем близко и распорол рукав короткого полушубка, задев руку Руича. Вой взревел, не от боли, а от обиды, и рванулся вперед, маша мечом с силой и проворством, и тут Луня сразу понял сеча пошла серьезная, и если он не отступит из круга, его изрубят в лохмотья. Однако сдаваться вот так, просто, было обидно, и Луня решил попробывать еще один прием из тех, которым его научил Зугур.
Отступая по кругу от Руича, Луня дождался, когда его противник будет стоять боком у самой черты круга, и кинулся вою в ноги, просунул меч между катанок и резко надавил на рукоять клинка от себя. Не ожидавший подобного Руич нелепо взмахнул рукой с мечом, едва не задев кого-то из плотно обступившей тяжев круг толпы, и упал, наполовину вывалившись за черту. Луня вскочил и отпрыгнул к центру, крутя в руке меч — а ну, подходи!
— Стой, Руич! Довольно! — вож шагнул в круг, останавливая уже совсем обезумевшего от ярости воя: — Он славно рубился, не пристало тебе на родича с такой ненавистью, как на чужинского ворога, кидаться! Пошли, Луня, вон на друга твоего поглядим!
Луня, гордый и страшно довольный, вбросил Красный меч в ножны, и шагнул было за вожем, но тут проходящий следом надутый и злой воевода Скол шибанул ученика волхва плечом, как бы и невзначай, несильно, но Луню шатнуло в сторону, а вокруг обидно засмеялись. На миг у Луни потеменело в глазах от гнева — воевода, сучий сын, никогда никому ничего не прощал, вот и его, Луни, законную победу не простил, но в следующий миг он понял, что сделает, чтобы отомстить. Протиснувшись вслед за вожем и Сколом, Луня зашел сбоку, вроде и случайно, шагнул вперед, вытягивая свою «журавелеву» шею, чтобы лучше видеть поединок Зугура с Косом, неловко так повернулся, наступил кому-то на ногу, его толкнули, рука, лежащая на рукояти, дернулось, ну, ясное дело, и ножны повело в бок. Ой, надо ж, точно промеж ног воеводе угодил тяжелый Красный меч в ножнах.
— Прощения просим, славный воевода, случай так вышел… — поклонился Луня побелевшему Сколу.
— У-м-м-м! — только и смог промычать воевода, складываясь пополам. Верно говорят — мужик лишь тогда непобедим, когда все хозяйство свое в котелок спрячет.
— Чего там? Чего случилось? — недоуменно спрашивали друг у друга роды, но разогнувшийся Скол только шипел ругательства, а Луня от греха подальше перебрался к вожу поближе и стоял молчком, про себя, впрочем, хохоча во все горло — так тебе и надо, воевода, учись видеть дальше носа!
Зугур и Кос рубились долго. Хотя род бился двумя клинками, а вагас от второго меча отказался, но одним он мог только сдерживать натиск Свиста, не более того.
— Славно бьется вагас! И ты славно бился. — негромко сказал Луне вож, не поворачивая головы: — Он тебя учил?
Луня кивнул, да мол, он.
И все же быть бы Зугуру побежденным, не появись на другом конце оврага дозорный на лызунках. Вой стримглав скатился со склона, и еще издали начал кричать что-то. Вот он ближе, ближе, вот уже стали слышны над враз притихшей толпой слова:
— Беда, вож! Ары ахеев у Леповой рощи побили, два дня назад!
Роды расступились, давая вою дорогу. Вож шагнул ему навстречь:
— Говори, Вазич!
Тот, переводя дух, хлебнул квасу из поданой кем-то из баб крынки, утер губы и выпалил:
— Ахеи по Ходу шли, десятка четыре, с нами говорить хотели. Ары, с сотню почти, у Лепы их нагнали, ну, и изрубили всех. Нас-то в дозоре всего десяток, постреляли мы из луков, в лесу ховаясь, но не выдержали — отошли. А уж потом, в темноте, вернулись, и одного живого нашли. Он по нашенски через пень в колоду, но сумел сказать, что сын вождя ахейского, и дело у них было до тебя, вож, зело важное и спешное. Ребята, Удич и Стриг-Лапун, на санках его везут, а я вперед побежал — упредить. Только плох ахей, боюсь, не дотянет — ему копьем брюхо проткнули, помирает он…
Вож нахмурился, махнул окружавшим его воям:
— Идите навстречь, подмогните! Вазич, укажи дорогу!
Потом вож повернулся к остальным:
— Все, роды, без меня веселитесь! Скол, пошли ахея встречать, чую я важные вести он везет.
Вож, воевода и с полстони воев ушли, и праздник затих как-то сам собой. Люди словно бы почувствовали — не время сейчас веселиться, война. Зугур и Луня в числе прочих побрели к своей землянке, однако усидеть на месте не смогли, терпения хватило только перекусить да обмыться после тяжей.
— Зугур, пошли к дружинному балагану, может, узнаем чего! — предложил Луня, и вагас согласился. Но едва они шагнули к дверям, как навстречу им в землянку ввалился Шык, весь в снегу, борода в инеи.
— Здраве будь, дяденька, с возвращением! — Луня поклонился волхву: Легка ль была дорога твоя?
Шык дернул щекой:
— Не легка, не тяжела! На-ка лызунки, оботри от снега. Ахея раненого только к полуночи привезут, я вожа встретил — он нас звал.
— А ты сам-то где пропадал? — спросил Зугур, усаживаясь на лавку и пододвигая к Шыку горшок с неостывшей еще кашей и кувшин с взваром. Волхв взялся за еду, и только утолив первый голод, ответил:
— К Волкам я бегал, волхва Хромого Чара повидать. Ну, а заодно и с вожем тамошним переговорить. Через семидицу придут сюда Волки, дружина придет, восемь сотен воев, во главе с вожем и Чар придет, будет в ратных делах волховством помогать. Признали волки главенство Бора над всеми родскими ратями, и готовы на аров и иных ворогов идти. Это и есть то мое чудо, о котором вож наш просил. Но только вы про это — ц-ц-ц! Молчок! Пусть апосля все узнают, когда уже уйдем мы…
Шык закончил говорить и более основательно занялся горшком с кашей. Луня только покачал головой — ай да волхв, один, через леса, зимой чуть не тот конец родских земель сбегал, да еще и уговорил самый, почитай, сильный после медведей-Влесов род принять руку Бора! Остальные рода, на Волков глядя, тоже дружины дадут — быть арам битыми, ей-ей, быть!
К полуночи, как и предсказывал Шык, в дружинный балаган привезли раненого ахея. Луня только глянул на заострившееся, белое, словно бы даже прозрачное лицо совсем молодого еще парня, что лежал на легких санках, укутанный в медвежьи шкуры, и сразу понял — не жилец.
Ахей бредил, его колотил озноб, временами он совсем терял сознание, и лишь по неровному дыханию, по легкому парку над запекшимися, черными губами можно было понять, что жизнь все же теплится в израненном теле.
Юношу сняли с санок и перенесли в балаган, где уложили на застеленные шкурами полати. Вож нагнулся к ахею, но тот в очередной раз впал в беспамятсво, и ничего не смог сказать.
— А ну-ка, выйдите все отсюда! — неожиданно властно прозвучал голос Шыка. Волхв в сопровождении Луни и Зугура шагал через толпу дружинников к ложу умирающего.
— А ты не нукай, не запряг! — огрызнулся кто-то из воев, но Шык лишь глянул на острослова, и тот, побелев, бросился вон из горницы, на ходу зажимая рот, а миг спустя все услышали могучий блев за дверями — волхв слыл мастером на такие прошибы, не терпя дерзость и неподчтение.
Второй раз повторять не пришлось — дружинники, топоча и гремя оружием, покинули балаган, остались только вож, две бабки-занхарки, воевода да волхв со своими спутниками. Ну, и ахей, само собой.
Шык, не обращая ни на кого внимания, присел возле умирающего, откинул шкуры, задрал рубаху, ножом разрезал льняную тряпицу, что охватывала весь живот парня. Бабки только ахнули — открылась зияющая рана, черная по краям, дурно пахнущая, с алыми кровяными подтеками и какими-то сукровичными пузырями в центре. Луню замутило, но он продолжал смотреть — мало ли, может и ему с таким столкнуться придется, избави, конечно, Род…
Так, все правильно, дозорные вои сделали все, что смогли — промыли глубокую рану, положили пук белого мха, чтобы зараза не заводилась, забинтовали. Одного не знали они — не лечат такие раны, не в силах никакое чародейство вернуть к жизни человека, у которого все кишки пробиты, перемешаны, порваны, порезаны четырехперым наконечником арского конного копья…
Шык встал, глянул на вожа:
— Он не будет жить. Он умрет, причем вряд ли дотянет до рассвета. Душа его уже на пути в иной мир…
И знахарки закивали — прав волхв, так и есть.
Вож свел брови, вспухли на мгновение желваки на щеках, потом он спросил:
— А он успеет что-нибудь сказать?
— По своей воли — нет! — покачал головой волхв: — Разве что я его заставлю, но тогда умрет он еще быстрее…
Бор сперва колебался, но он не был бы вожем самого сильного рода, если бы не умел принимать решения, причем принимать их быстро, уверенно, и во благо рода.
— Хорошо. Пусть он говорит. — вож сел на лавку. Шык повернулся к ученику:
— Луня! Помнишь, что делал Вед, когда надо было разговорить Гендиода?
Луня кивнул:
— Два пера сороки и сава-трава!
— Тащи, мигом!
* * *
Шык, как некогда Вед, воткнул сорочьи перья себе в волосы, растер в ладонях принесенную Луней сухую траву, присыпал ею свалявшиеся кудри ахея, закрыл глаза и повел рукою над его головой. Какое-то время ничего не происходило. В горнице стояла тишина, лишь потрескивали лучины, а шипели дрова в очагах, но вот тело ахея выгнулось дугой, по нему пробежала судорога, а из раны потек пузырящийся зеленоватый гной пополам с кровью.
— Говори! — резко выкрикнул волхв, отдергивая руку. И полумертвый юноша заговорил, низким и тяжелым голосом. Зугур взялся переводить:
— От царя ахеев Арокла привет славным родам в лесах их… У нас неспокойно, ары, хуры, цоги и иные, объединившись, нападают на наши земли, сжигают селения, уводят в полон мужчин, остальных же убивают лютой смертью… Плодятся в горах лихи, море яриться, топит челны наши и заливает поля… Пелаги уходят от наших границ на север и на запад, в дикие земли… Было нам от старухи Пифы пророчество, в коем говорится, что в ваших землях… живут ныне трое мужей, которым по силам унять смуту, остановить войны и мир на землю вернуть… Просим мы найти тех мужей и помочь им, и готовы заплатить любую цену за деяния их, от нас скрытые, но великие, ибо если цель велика, то и деяние велико…
Ахей замолчал, хрипя и дергаясь, на черных губах пузырилась кровавая пена. Знахарки не выдержали, отвернулись, Шык скрипнул зубами и вновь приказал:
— Говори еще!
Но юноша так и не смог больше ничего сказать. Он резко дернулся, вскинул руки, но они тут же бессильно опали, тело затряслось в агонии, и вскоре дух ахея отправился туда, где ему надлежало быть. В тишине прозвучал негромкий голос вожа:
— Бабы! Ступайте к Даре, надо готовить все к погребению и тризне. И позовите четверых воев, пусть несут тело в горницу Мары…
Когда умершего унесли, вож спросил:
— Когда выходить думайте, Шык?
— Завтра. — коротко ответил волхв.
— На лызунках пойдете?
— На них.
— Ну, Род вам в помошь, и все тресветлые боги в защиту! — вож встал: Все, что пожелаете — оружие, припасы, одежа — все, что есть у нас, можете брать.
Щык, а за ним и Луня с Зугуром, поклонившись вожу и воеводе, молча вышли из горницы и отправились к себе — перед дальней дорогой надо было поспать…
ИНТЕРЛЮДИЯ II
В укромной долинке у подножия взметнувших свои пики к самому солнцу Омских гор, среди густых зарослей увитых диким виноградом кустов жасмина, надежно скрытый от чужих взоров, стоял невысокий, крытый шкурами шатер.
Рядом, подогнув под себя голенастые ноги, отдыхали две мохнатые верблюдицы, навьюченные потрепанными дорожными мешками.
В шатре, на войлочных циновках, разделенные едва теплившимся костерком в очаговой яме, сидели двое — шаман лури Бжваг, кутавшийся, не смотря на жару, в мохнатую шубу, и молодой джав по имени Вирушан, в забрызганной грязью и кровью богатой одежде. Джав слыл в странах восхода могучим чародеем, заклинателем демонов и творцом дождей.
Читать бесплатно другие книги:
