Слуги Карающего Огня Волков Сергей

Глава Вторая

Личина Войны

До вечера ушли далеко, обойдя по берегу несколько полукруглых заливов, окаймленных скалистыми, невысокими горами. Шык тревожился — ни следа человека не видел он вокруг, а ведь присутствие ахеев уже должно было чувствоваться! Однако камни были мертвы, и уныло свистел меж ними морской ветер, навевая тоску.

Ночь, день, снова ночь — время шло быстро. Остался где-то далеко на востоке гремский колдун, канул во тьму, оставленный один на один со своею страшной участью. Там же осталось тело мертвого лиха, а клыки его, висевшие на шее у каждого из членов совсем уже небольшого отряда, напоминали теперь не об ужасе, пережитом в схватке с их хозяином, а просто об одном из случаев, приключившихся во время долгого пути. Сколько их было, сколько будет? Про то лишь богам и ведомо…

Путники кое-как переправились через впадающую в море с полуночи реку, широкую и полноводную. Судя по арскому Чертежу, это была та самая Аась-га, которую осенью пересекали Шык и Луня. Там, на севере, возле Ледяного хребта, Аась-га показалась Луне широкой и могучей, но тут, в конце своего пути, вобрав в себя воду многих притоков, река разлилась на семь-восемь сотен шагов в ширину, и если бы не связанный из найденных на морском берегу бревен плотик, путники вряд ли смогли пересечь ее.

Вскоре Зугур обнаружил следы еще одного лиха, а потом — еще двух. Но эти не охотились за отрядниками — они прошли по побережью пару дней назад, и цель их была где-то там, впереди, на западе.

— Не иначе, учуяли что-то, твари страховидные! — задумчиво сказал Шык, узнав о следах: — Как бы впереди нас не поджидала еще одна беда…

И как в воду смотрел волхв! На утро за дальними скалами на западе поднялись дымные столбы — горело дерево, горело жарко и мощно! Фарн, указывая на дымы секирой, сказал что-то по-арски, и волхв с Зугуром согласно кивнули, помрачнев.

— Чего там, дяденька? — спросил Луня, про себя уже сообразив, ЧТО.

— Селение там горит. — глухо ответил волхв: — Ахейское селение… Вот и к ним горе пришло. Надо схоронится, дозор выслать, разведать, что к чему. Зугур, пойдешь?

— И я, дяденька! — Луня дернул волхва за рукав, посмотрел на вагаса: Возьмешь, Зугур?

— Возьму. — кивнул тот, развязывая тесемки, что держали рукоять меча в ножнах, и проверяя — легко ли вынимается клинок.

Разведчики взяли луки, вывернули мехом наружу плащи — грязный, свалявшийся мех мог спрятать человека в лесу, горах или в степи лучше чародейного заклятия. Шык с Фарном затаились в трех сотнях шагов от берега, среди камней и деревьев, в неприметной берложке под изогнутым, замшелым стволом южного дерева, волхв провел три дальних обережных круга — на всякий случай. Уговорились, что к вечеру Луня с Зугуром должны вернуться.

До скал, из-за которых поднимались дымы, разведчики добрались еще до полудня, но долго ползали меж каменных глыб, стараясь незамеченными подобраться поближе. Наконец Луне посчастливилось найти ложбинку, заросшую колючими кустами, по которой они с Зугуром и выползли на гребень скалы, увидев, наконец, горящие селение ахеев.

Селение было небольшим — три-четыре десятка плетеных из сучьев и виноградных лозы хижин, загоны для коз, хранилища для зерна. Горели почти все постройки, там и сям виднелись мечущиеся между пожарищ остророгие козы. На большой площадке посреди селения лежали вповалку трупы ахеев, все больше женщины и дети, около сотни. Вокруг крутились на конях низкорослые люди с пиками и топорами. Часть из них, спешившись, рыскала с факелами меж еще целых хижин, поджигая сухие кровли. Кто-то тащил мешки и тюки с немудреным ахейским скарбом — грузить на стоящие у окраины селения телеги. Рядом топталась колонна связанных попарно мужчин, нагих, с мешками на головах. Потом их погнали прочь из селения.

— Рабы. — коротко бросил Зугур. И тут внимание разведчиков привлекли крики и хохот, доносящиеся от одной из хижин. Там трое находчиков возились с истошно вопившей ахейкой.

— Не смотри туда! — сурово приказал Зугур Луне: — Счету обучен? Попробуй сосчитать этих… что напали.

Луня начал считать, но глаза его против воли всякий раз возвращались к насильникам — Луня уже понял, что трое мужчин насилуют побежденную, грубо теша свою похоть. Вот, наконец, последний поднялся с распятой на земле женщины, что глухо рыдала, закрываясь руками, что-то сказал своим, все трое захохотали, а потом разом взметнулись три копья, и изнасилованная женщина умерла, разделив судьбу своих сородичей. Луня отвернулся, чтобы не видеть всего этого. Вот она, мерзкая личина войны, кровавая и поганая…

— Это хуры! — уверенно сказал Зугур: — Уши начали резать, выблядки зуловские! Вот только…

— Что? — прошептал потрясенный всем увиденным Луня.

— Никогда хуры верхом не ездили… Не было такого. Э, поглянь-ка, Луня! А это кто? А?!

На окраине пылающего селения, где нагруженные награбленным возы уже начали вытягиваться в линию, и влекомые волами, втягиваться в узкую лощину, ведущую из селения, среди конных и пеших хуров появился высокий всадник в островерхом бронзовом шлеме, черном кожаном плаще, с длинным мечом на боку. Властным жестом высокий подозвал к себе возящихся с мертвыми ахеями воинов — ко мне, мол, отдал несколько коротких приказов, и хуры, бросив истязать трупы побежденных, последовали вслед за ушедшей колонной рабов и возами. Вскоре в разграбленном селении ахеев никого не осталось…

— Это был ар. — деревянным голосом сказал Зугур, садясь на камни. Вид у вагаса был обескураженный. Но Луня уже и сам понял — аров трудно спутать с другими — рост, одежда, оружие, стать и та особая властная манера говорить выдала бы ара, даже если бы он ночью в бане, натертый сажей, лежал под лавкой — по любимому присловию Луниной бабки.

— Никогда допреж такого не бывало! — Зугур вскочил и в сильном возбуждении заходил по каменному пяточку перед сидящим Луней: — Ну, воевали раньше, ну, селения разоряли, ну в полон уводили… Но чтоб так! Чтобы всех баб и детей убить, снасильничав сперва, а мужиков увести! И чтобы ары этакое делали… Худо, брат Луня! Ой, худо!

— Зугур! Падай! — диким шепотом прошипел вдруг Луня, дергая вагаса за край мехового плаща. Зугур сообразил быстро — оборвал себя на полуслове, рухнул, как подкошенный, перевернулся на живот, и посмотрел туда, куда указывал побледневший Луня. Воистину, было от чего побледнеть!

С крутых скал, что прикрывали селения ахеей от морских ветров, рыча и вертя отвратительными головами с ощеренными пастями, спускались к пылающим домам трое лихов.

— Вот куда они шли! Учуяли, твари, поживу! Пошли, Луня, уходим отсюда. Не след нам глядеть, что тут будет твориться…

Разведчики ползком покинули свое укрывище, продрались через кусты, и дальше понеслись во весь рост, спеша до заката успеть к своим. А за их спинами, в селении ахеев, лихи добрались до мертвых, и началось отвратное всякому людскому глазу пировище.

— Они, змеиный помет, поллуны там жировать будут. — мрачно буркнул Зугур, когда они с Луней уже выбрались за скалы и побежали вдоль полосы прибоя по мокрой гальке.

— Их убить надо! — так же мрачно, в тон Зугуру, сказал Луня. Вагас сплюнул:

— Против трех лихов целой дружиной надо, иначе — как вы, роды, говорите? — кости можно складывать?

— Просто — костьми лечь. — пробормотал Луня, и добавил, уже громче: Тогда побежали быстрее, вон, солнце уже к закату клонится…

* * *

Известие о разграблении селения ахеев, о убийствах и о зверствах находчиков потрясло Шыка и Фарна, а когда волхв услышал о том, что теперь в селении лихи пожирают мертвечину, то только горестно всплеснул руками:

— Что ж это… Род-заступник, вразуми меня, безголового, как мир людской к основам вернуть?

Зугур жестко прервал слова волхва:

— Это еще не все, Шык! Хурам, что убили ахеев, приказывал ар!

— Ар?! — волхв отшатнулся, с гневом и удивлением глядя на Зугура, потом повернулся к Луне, словно в надежде услышать иное, но ученик только утвердительно нагнул голову — да, ар это.

Шык сел на камень, обхватил голову руками и сидел так довольно долго Фарн успел развести костер, зажарить нанизанные на прутья куски убитой накануне морской птицы, путники вяло поели, наточили и почистили оружие, а волхв все сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, что-то бормоча про себя. Луня не выдержал, подошел:

— Дяденька, ты б поел, а? На пустой желудок и мысли тягостней! Давай, дяденька, я вон кусок припас…

— Я понял! — неожиданно сказал волхв, выпрямился и обвел всех горящими глазами: — Я все понял! Ары захватывают рабов для строительства своих градов, берут только мужчин — чтобы не возится с остальными! Наверняка они заключили союз с хурами — чужими руками жар загребать сподручнее, это точно! О, Влес-предок, почему ж так-то все обернулось? Не иначе, Любо это Троерукий все содеял! Он — и те, кто Сва-астику поклоняются! Вот так-то. Корень зла, корень надо искать, но где?! Что же это, мы в Зул-кадаше зазря пластались, зазря людей положили… Хозяин зулский, выходит, не одним зулам хозяин — и ары ему теперь подвластны?

Волхв замолчал, а потом сказал уже другим голосом:

— Ладно, давайте ночевать, утром думать будем, на свежую голову, как дальше идти — прямо-то дорога закрыта, да и на север не свернуть — вся степь, небось, друг за другом охотится! Ох, лышко-лышенько…

Ночь прошла тревожно. Из-за скалистой гряды, у подножья которой ночевали путники, то и дело доносились далекие отзвуки барабанов — кто-то оповещал кого-то о чем-то, но кто, кого, и о чем? После полуночи на востоке, где-то там, где остался несчастный Гроум, неожиданно встало мертвенно-бледное зарево, потухло, а затем долго блистали в небе какие-то вспышки, словно кто-то кидал гигантские раскаленные угли об древесные стволы…

Утром все встали не выспавшимися, но Шык тем не менее усадил своих спутников в кружок и начал обстоятельное толковище — как им прорваться на Ход?

Соображали и так, и эдак, рассматривали Чертеж, мерили расстояние, прикидывали — и ничего не получалось! Как не крути, а все одно надо было выходить в степи, и брести по ним пешими, а это значит, что любой конный разъезд хуров или аров в миг захомутает путников, а там поди, докажи, что ты не выхухоль!

— Эх, коней бы нам! — вздохнул Зугур, пнув мешок с упряжью, что таскал с собой от самого Зул-кадаша: — Мы бы степи проскочили в три дня, и мимо гор цогских — на север, по Ходу! Да только где сейчас коней взять… Война, каждое копыто на счету!

То, что в степи полыхала война, не для кого уже не было секретом. Ары, видимо, решили под корень извести вагасов и ахеев, а может, и другие народы, и тогда война нынешняя явно становилась самой ужасной из всех людских войн, ибо вела к уничтожению целых народов.

— Дяденька, а как же у нас-то? — жалобно спросил Луня, встревоженный и испуганный. Шык покачал головой, по своему обыкновению — не знаю, мол.

Волхв расстелил на камнях Чертеж, ткнул пальцем в наколотую на коже синюю линию:

— Вот река Ва, что мимо цогских гор из наших земель течет и в море впадает где-то неподалеку. Сколько до устья — не знаю, а только вот тут, возле цогских предгорий, рядом с рекой одно из колен Хода проходит… Вот туда бы нам попасть.

Фарн, для которого то Зугур, то Шык время от времени переводили то, о чем шел разговор, вдруг радостно хлопнул в ладоши и быстро заговорил по-арски, руками подкрепляя свои слова. Шык удивленно поднял брови, Зугур махнул рукой, но Фарн не отступал — он объяснял, доказывал, и его сильные, волосатые руки летали в воздухе, рисуя какие-то диковенные линии, плавные, округлые, летящие…

— Чего он? — спросил Луня у Зугура, но вагас только махнул рукой:

— Блажит. Говорит, что на челне по морю можно плыть, что он может. А потом по этой вашей большой реке на челне можно подняться вверх, до пересечения реки с Ходом. Говорит, так быстрее и безопаснее. Да только где мы челн-то этот возьмем, этроская его дубья голова?

Луня задумался. Челн — это интересно, и в общем-то просто. Нашел дерево потолще, взялся за топор поухватистей, раз-два, и через пять дней вот тебе и челн! Сушить его, конечно, по умному, надо еще луну с лишком, смолить, заговоры накладывать, дымами окуривать, но в случае чего можно и сразу плыть, ничего, не потонет. Вот только что ж это за дерево должно быть, чтобы из него получился такой челн, что четырех здоровых мужиков на морской волне выдержит и не опрокинется?

— А может, плот построить? — робко предложил Луня, и оживленно тараторящие меж собой по-арски Шык, Зугур и Фарн разом смолкли и уставились на него.

— Построить, говоришь? — с сомнением спросил Шык, повернулся к Фарну, спросил у этроса что-то, потом улыбнулся: — А нехай, будем строить! Только не плот, а лодью, челн, да не простой, а такой, на котором корья плавают, корья-бла, по-ихнему.

— А долбить-то чем? — удивился Луня: — У нас и долбаков-то нету!

— Обойдемся! Я кое-что умею, а уж Фарн много больше меня про мореходные дела знает! — заверил Луню вдруг загоревшийся идеей постройки челна Шык, и только один Зугур хмуро пробормотал, что лучше бы все же коней попробовать захватить, на конях — оно надежнее…

Глава Третья

Родомысль

Почти три семидицы четверо усталых путников строили челн-лодью на берегу укромной, закрытой от ветров и стороннего взгляда бухточки. Фарн и Зугур первым делом свалили четыре могучих кедра, что росли среди своих сородичей на вершине округлой горы. Валили крайних, чтобы вытягивать к морю было удобнее. Луня с Шыком быстро пообрубали ветки, макушки, и вскоре, впрягшись в переделанные из конской сбруи лямки, люди по одному вытягали бревна на край обрыва, нависавшего над синевой бухты.

Стволы с шумом и плеском попадали в прозрачную воду, следом за ними сиганул с обрыва Фарн — этрос не боялся ни высоты, ни воды, да к тому же надо было кому-то связать стволы вместе и приготовить их к вытягиванию на берег.

Когда кедровые бревна уже подсохли на шуршучей гальке, началось самое трудное — надо было щепить и обтесывать доски. Три дня, не разгибаясь, трудились люди, вбивая каменные клинья, осторожно отслаивая от бревнин ровные, длинные пласты древесной плоти в три-четыре пальца толщиной.

Потом Фарн и Шык долго тесали и гнули меж валунов нагретый над дымным костром остов-брус, а Зугур и Луня ножами ошкуривали доски, убирая все заусенцы и ровняя края. Когда все было готово, к гнутому брусу насадили по одной доске, деревянными гвоздями из твердого, как камень, самшита прибили концы, вставили распорки. Поверх первых досок легли вторые, затем следующие, и так — до последнего, восьмого ряда. Все, основное дело было сделано — щелястый челн был готов.

— Теперь дело за малым… — устало проговорил как-то вечером волхв, вытирая пот со лба: — Смолы-живицы добыть достаточно, просмолить его и снутра, и снаружи. И весла выстругать — рулевку-правило и пару гребковых.

Но тут Фарн, который помогал Шыку во всем, неожиданно заявил, что знает другой способ плыть по морю — без весел. Следующим днем этрос долго бродил по верховому лесу, пока не срубил молодой кипарис с прямым и длинным стволом. Укрепив оголенный от веток ствол кипариса посреди челна, Фарн привязал его для остойчивости веревками, а потом приладил наверху, поперек ствола, сосновый дрын в два человеческих роста длиной.

— Это зачем все? — поинтересовался через Шыка Луня, но этрос только улыбнулся, потрепал рода по светлым волосам и ушел в лес.

— Правильно он делает, ветрило мастерит! — пояснил Зугуру и Луне Шык: — А нам, други, надо за живицей и мхом идти, челн конопатить да смолить.

Два дня, без малого, собирали кедровую живицу. Все облепленные смолой, собирали ее, прозрачную и духовитую, на козьи шкуры, тащили вниз, грели на плоских камнях, разводя снизу огонь, и обмазывали проконопаченные мховыми жгутами борта. Фарн все это время плел из полос коры что-то вроде большой циновки. Луне было очень любопытно — что ж за ветрило такое ладит этрос, но пока он ничего не понимал.

Тяжек труд тех, кто корабь (так переиначил на свой лад корьское слово Луня) строит! Семь потов сошло с отрядников, они пропахли смолой и дымом, на руках у всех кровавили мозоли — еще бы, инструмента никакого, боевая секира Фарна, ножи да мечи, а надо бы долбаков штуки четыре, тесал столько же, да топоров добрых, древорубных — вот тогда бы дело быстрее сладили. Ну, да с Родовой помощью, и так осилили…

Все время, пока строился корабь, Луня еще и охотничал — не по его рукам было многое из того, что делали Фарн и Зугур, мощи не хватало. Да и при такой могутной работе жрать людям надо от пуза. Благо, верховые приморские леса изобиловали непуганой дичью, которая даже от звуков Фарновой секиры не разбегалась. А однажды Луне подвезло выследит стадо диких длиннорогих коз, загнать его в каменный мешок меж скал, и теперь, соорудив загородь, люди каждый день были со свежатиной. Да и шкуры коз пригодились — на них таскали живицу и кучи мха, из них шили одежу — на севере, в родских лесах сейчас лютовала зима, снега по уши под каждой елкой, и если тут, на берегу теплого моря, путники еще выдерживали ночные холодные ветра в своих вытертых плащах и дырявых портах, то севернее им придется туго — это все понимали.

Два дня безделили из-за сильных дождей. Закатный ветер нагнал тяжелых, темно-серых туч, и лило из них, как из банных ушат. Отрядники устроили в лесу какой-никакой стан, сложили шалаш, и отсиживались — уж больно студеным и сильным был двухдневный ливень.

На третий день, когда наконец распогодилось, Луня, Зугур и Фарн отправились на охоту — козы, что сидели в загоне, пригодятся еще, а сейчас, когда вокруг все мокро и на раскисшей земле хорошо видны все звериные следы, можно быстро и без особых усилий добыть оленя или косулю, или кабанчика.

Охотники минули верховой лес, и начали спускаться со скалистых приморских горушек на поросшую лесом плосковину. Правда, плосковиной ее можно было считать лишь в здешних скалистых и гористых краях, а в польевых северных землях эти бесконечные холмы, заросшие лесом, точно окрестили бы какими-нибудь увалами, буграми или даже нагорьем…

Луня, как самый лесной и следопытный из их охотничьей троицы, шел впереди Зугура и Фарна, внимательно приглядываясь к мокрой земле, травинкам, веткам кустов и стволам деревьев. Вскоре после того, как охотники спустились с горы и вошли в лес, Луня нашел следы кабаньего семейства — секача, нескольких свиней и с десяток «этоголетошних» подсвинков.

Подождав своих спутников, Луня показал им следы, и охотники бросились в погоню. Настигли кабанов на небольшой полянке, где те собирали опавшие еще осенью с громадного кашатана плоды.

— Зугур! Заходи по кустам справа! — шепотом приказал Луня, Фарну показал жестом — тут сиди, и тихо! Луню на охоте слушались — Зева явно благоволила к молодому роду. Сам Луня, после того, как разогнал охотников по местам, двинулся в обход полянки слева, готовя лук и прикидывая, кого из подсвинков валить первым.

Но вдруг беззаботно похрюкивающие кабаны вскинули пятакастые морды, секач тревожно зашевелил ушами, утробно грюкнул, и вот уже косматые звери начали набирать скорость, убегая с поляны. «Не иначе Зугур, лабибуда степная, шумнул в кустах и спугнул!», — с отчаянием подумал Луня, выскочил из своего укрывища за стволом дерева и выпустил две стрелы вслед удирающим кабанам, надеясь хотя бы подранить кого-нибудь, а потом разыскать по кровавому следу и добить. Не попал, конечно…

Луня, громко треща кустами, — а от кого теперь таиться? вышел на поляну, и уже собрался кликнуть Фарна и Зугура, и идти подбирать улетевшие в высокую, не смотря на зимнее время, траву стрелы, как вдруг за его спиной послышались голоса, звуки шагов, и миг спустя на поляну шагнули те, кто в действительности спугнул кабанов.

Луня обернулся да так и замер возле толстенного ствола векового каштана — хуры! Пятеро, все при оружии, в шеломах и со щитами! Влип Луня, попал, как куря в ощип!

А хуры, нечистое семя, заприметив молодого парня с луком, прикрылись на всякий случай своими плетеными из лозы и обтянутыми толстой черной кожей щитами, выставили копья и двинулись на Луню. «Вот и смертушка пришла!», — с какой-то тоскливой обреченностью подумал ученик волхва, но тут из кустов, с рычанием вертя секиру над головой, выскочил Фарн, а из-за ствола каштана появился Зугур с мечом наголо.

Хуры остановились, загорготали что-то по своему.

— Утекем, может? — предложил побратимам Луня — уж слишком неравными были силы. Два меча, два лука и секира против пяти копий, мечей и щитов. Не выстоять, не одолеть.

— Нет! — Зугур, жутко ощеревшись, воткнул свой меч в землю и потянул из-за плеча лук: — Это же АРСКИЕ хуры! Мы убежим, а они подмогу приведут. Рано или поздно найдут нас, там, на берегу, а челн-то наш не готов еще! Биться будем, на смерть биться — из них ни один уйти не должен!

То, что хуры арские, Луня и сам видел. Бронзовые пластины броней, шеломы, копья — все арской работы. Наверняка эти пятеро воинов принимали участие в нападении на то ахейское селение, может быть, кто-то из них насильничал ахейку. «С такими разговор короткий — привязать за ноги к двум коням и пустить лошадей вскач по луговине, чтоб знали, твари, каково девок бесчестить!», — подумал Луня.

— Сперва стрелами их бить будем! — прошипел Зугур: — Луня, цель в рожи или по ногам бей! Как до мечей дойдет, от дерева далеко не отходи, спину стволом прикрывай! Ну, бей!!!

Луня и Зугур вскинули луки, дружно запели тетивы, и заточенные до игольной остроты стрелы полетели в хуров. Луня выпустил уже с десяток, когда понял, что все это — без толку. Хуры, пригнувшись и ловко прикрываясь щитами, ловили на них все, что выстреливали из луков вагас и молодой род. К тому же за это время вороги умудрились подойти совсем близко, на десять шагов, и неожиданно с дикими криками бросились вперед, выставив копья.

— За меч! — рявкнул Зугур, отбрасывая лук. Луня выхватил из ножен свой клинок и цогский кинжал, Фарн со свистом крутанул секиру, прыгнул навстречу копейным жалам, отбил нацеленную в грудь бронзу, отскочил назад. Хуры, по прежнему прикрываясь щитами, ударили с трех сторон, и побратимам пришлось туго.

Зугур вертелся волчком, отбивая удары копий, попытался срубить наконечник, но хур вовремя отдернул копье, а потом сам ударил, едва не проткнув вагаса насквозь, и только звериная ловкость уберегла Зугура от гибели.

Луню двое нападавших прижали к дереву, и ученик волхва еле-еле успевал отводить копейные навершия в сторону. Зато Фарн, против которого по счастливому случаю оказался всего один противник, лихо уклонился от копья, а потом со всей своей немалой силы ударил тяжелой секирой прямо в центр черного щита, которым прикрылся хур.

Лопнула кожа, затрещали разрубленные лозовые прутья. Хур закричал лезвие секиры рассекло не только щит, но и держащую его руку. Фарн не стал медлить, резко, двумя руками, надавил на рукоять, чуть повел вверх и торчащее меж лезвий секиры четырехгранное острие на пять пальцев вошло хуру под подбородок. Воин обмяк, на губах его запузырилась кровь, и он рухнул навзничь, под ноги ратящихся.

— Фарн — Луня!! — проорал этросу Зугур, отступая под ударами двух своих противников. Лунины дела и впрямь были плохи. Один из хуров почти прижал его щитом к дереву, а другой, зайдя сбоку, уже вскинул руку с копьем вверх, целя в грудь. Луня бестолково рубил мечом и кинжалом трещащий щит, но дотянуться до щитоносца не мог. Еще миг — и все, конец, но тут Фарн, подоспевший сбоку, одним ударом отсек хуру руку, Луня успел увернуться от летевшего в него копья, прыгнул на бросившего его второго хура, тот выхватил меч, но тут преимущество было уже не на его стороне — в «голой» мечевой рубке Луня, не смотря на возраст, мог бы поспорить со многими взрослыми мужами.

Фарн одним ударом добил раненого им воина, и вертя секирой, бросился на помощь Зугуру — вагас уже был ранен в ногу, и сдерживал натиск двоих своих противников с великим трудом. Как там все обернулось — Луня не видел. Все его внимание было приковано к оказавшемуся против него хуру с мечом. Луня бился двумя клинками, но у хура был щит, что примерно уравнивало шансы.

Хур атаковал первым, но эта атака сразу показала Луне, что его противник мало что смыслит в искусстве мечевого боя. Меч — не булава, им бестолково махать, целя снести голову, не след — весь правый бок открывается. Луня подловил кинжалом клинок хура, со скрежетом отвел его в сторону, ткнул Красным мечом возле самой кромки щита, и с омерзением почувствовал трепет раздираемой лезвием меча плоти. Хур вскрикнул, заваливаясь на бок.

И разом наступила тишина. Луня, весь еще в горячке битвы, затравленно озирался, выставив окровавленный меч, словно ожидал нападения, но нападать было некому — все пятеро хуров, в лужах собственной крови, валялись на мокрой траве, а чуть в стороне возвышались Фарн и Зугур. Осилили!

Рана Зугура оказалась неопасной. Бронзовый наконечник хурского, а вернее, арского копья лишь пропорол кожу, не задев ни сухожилий, ни крупных кровоносящих жил. Фарн и Луня вообще вышли из тяжкой сечи невредимыми. Перевязав вагасу ногу, побратимы уселись на черные щиты поверженых врагов трава вокруг так и не просохла, и немного передохнули.

— Ну, братья, а теперь за дело! — скомандовал наконец Зугур. А дело предстояло нелегкое, не по тяжести, а по хитроумности — надо было замести следы побоища, чтобы соплеменники погибших, начни они искать своих, ничего бы не заподозрили. Но вот как это сделать? Вся поляна истоптана, кругом кровь, трава примята, а местами и взрыта ногами бившихся тут…

Долго думали отрядники, и наконец Луне пришла в голову простая и замечательная мысль: изобразить все так, будто хуры поубивали друг друга! И пусть потом те, кто найдет их, гадают — что случилось на роковой полянке, да как все было, что за чары помутили разум убиенных…

Справились с делом быстро — вложили в раны хуров их же копья, окровавили мечи, потом осторожно замели свои следы, и покинули кровавую полянку. Лишь древний каштан остался на ней немым свидетелем боя, но он вряд ли мог кому-то что-то поведать.

Шык, узнав о ратовище с хурами, встревожился не на шутку. Выговорив всем за неосторожность и неумную лихость, волхв, не дав побратимам толком передохнуть, велел браться за работу — надо было спешить. Если хуры повадились шляться по окрестным лесам, то нападения можно было ждать в любой момент…

* * *

Наконец корабь был готов. Блестящие от смолы бока его походили на бока диковенной ляги, грязно-серые, с разводами и торчащими из швов меж досок космами мха. Фарн взгромоздил на попереченку свое ветрило, увязал его так, чтобы можно было, потянув за веревку, двигать сплетенную из коры циновку так и сяк. Шык собственноручно вытесал правило-рулевку, и два широколапых весла, а потом, отыскав меж скал невесть как оказавшийся здесь дубок, кривой и корявый, вырезал из толстого сука личину Великого Рода и торжественно, под слова наговора, приладил бога на нос суденышка.

— Нарекаю лодью сию Родомыслью, чтобы летала она по волнам, как мысль Великого Рода по всей земле летает! — торжественно проговорил, нет, даже не проговорил, а пропел волхв, подняв к небу руки.

Фарн освятил корабь по своему. Растерев красную глину, звериный жир и смолу, он изготовил бурую краску и намалевал ею на бортах возле носа два гневливых зрака — отпугивать от лодьи морскую нечисть.

Накоптив козьего мяса, собрав все, что могло пригодится в долгой дороге по морю, запасясь водой, живицей и деревянными обрубками — чинить борта, если вдруг прохудятся, ранним погожим утром путники поднавалились и столкнули неказистый корабь на воду.

Волна ударила в борт, лодья накренилась, пошла боком, но не перевернулась, как втайне, не очень то веривший во всю эту затею с плаванием, думал Зугур, а довольно уверенно закачалась на прибрежной ряби.

— Ну, Чуры-пращуры, благословите на вход и на выход! — сказал Шык, и первым полез через борт.

Отплыли. Легкий ветерок ударил в кривоватое ветрило, и потащил Родомысль вперед. Шык взялся править, Фарн сидел под ветрилом, дергая за привязанные к нему веревки — чтобы ветер толкал корабь, как надо. Для Луни и Зугура дело тоже нашлось — они должны были сидеть, привалившись к правому борту, чтобы корабь шел ровно, иначе его все время заворачивало от берега, в открытое море. Видать, неопытные челноделы чего-то не так устроили, не так сложили. Но это ладно, с опытом придет. А пока плывет лодья, не течет почти, и хвала богам!

* * *

Вскоре мимо просмоленных бортов проплыли те самые скалы, за которыми было сожженное селение ахеев. Никому не захотелось приставать здесь к берегу. Лихи, скорее всего, уже покинули ужасное место, но груды обглоданных ими человеческих костей и обгорелые остовы хижин еще долго буду отпугивать случайных путников от этих мест.

Луня про себя удивился — тогда, с Зугуром, они полдня бежали, чтобы пройти расстояние, которое Родомысль одолела за время, покуда солнце на небе на три пальца сдвинулось! Эдак быстрее, чем на арпаке, получается! Луня перегнулся через дремлющего Зугура и спросил у Шыка:

— Дяденька, а сколь нам плыть до реки-то нашей?

— Не знаю. — ответил волхв, помолчал, и добавил: — Много думал я про то, как расстояния на арском Чертеже мерить, и всякий раз у меня по разному выходит. Конный путь — он ведь разный всегда, можно шагом ехать, а можно нестись так, как мы по Зул-кадашу, не к лиху будь он помянут. Вот и гадаю то ли пять ден нам плыть, а то ли все десять.

Шык вел корабь, стараясь всегда видеть справа побережье — в открытое море заплывать было не то чтобы боязно — вроде и волна не высока, и небо чистое, но волхв больше всего боялся потерять направление.

К вечеру хотели сделать остановку, пристав к берегу, но среди скал остроглазый Зугур в сумерках различил дымы костров, и путники решили не рисковать. Так и плыли всю ночь, вдоль темного берега, а наутро, когда Зугур сменил утомившегося за ночь Шыка и взялся за правило, Луня увидал на берегу диковенные каменные столбы. Словно бы взял великан три плоских камешка, каждый со скалу величиной, два стоймя поставил, а третий сверху положил!

— Что это, Зугур? — полюбопытствовал Луня, указывая на розовые в рассветных лучах камни.

— Не знаю… — пожал плечами вагас: — Тут, вдоль моря, много таких бывает. Пелаги говорят — в их землях еще больше. Будто бы были какие-то повелители морей в древние времена, они и ставили эти знаки, вроде порубежных отметин. Пелаги эти камни называют дольменами, каменными столами…

Луня еще раз посмотрел на медленно проплывающий мимо один из дольменов, и вдруг почувствовал недобрую, мутную силу, что исходила от камней. Давно, очень давно не чуял Луня чародейства, став после Змиуловых чар словно бы слепым, весь долгий бег через Зул-кадаш, все время, пока шли они через горы, а потом по берегу, Луня воспринимал мир так, как и любой человек, и лишь теперь, вновь, зашевелились в нем прежние способности, способности, за которые Шык и выбрал его среди многих и многих родских отроков себе в ученики. Наконец-то, хвала богам, чарное чуево вернулось к Луне, и он почувствовал себя так, как, наверное, чувствовал бы себя глухой, вдруг вновь услыхавший все звуки мира…

Морская дорога утомляла хуже пешей. Монотонное качание судна вызывало тошноту. Зугур сидел совсем белый и крепился, что есть мочи, чтобы не опоганить море. Шыку и Луне тоже было не сладко, и лишь один Фарн чувствовал себя в своих санях — он все время улыбался, сверкая глазами, изредка принимался петь что-то на своем протяжном, словно крики чаек, языке, часто вставал, грозя перевернуть корабь, осматривал море, и ветер развевал его рыжеватую бороду.

А когда в недалеких волнах вдруг появились спины диковенных острорылых рыбин, каждая — с подсвинка величиной, этрос и вовсе завопил от радости и мало что не бросился к острорылым целоваться. Он долго говорил с рыбами по своему, а те, словно понимая, крутились вокруг лодьи, стрекотали, высовывая из воды веселые, зубастые морды.

Луня спросил у Шыка — что за диво, человек с рыбами разговаривает, а волхв серьезно ответил:

— То не рыбы, Лунька. Слышал я от ахеев, и от Веда до этого, что это звери морские, обликом на рыб похожие. Ахеи говорят, что в них вселяются души потонувших в море, а этросы верят, что каждый из них был вот таким зверем, и после смерти снова им станет…

— Чудно! — покрутил головой Зугур, прислушивавшийся к разговору родов: — Выходит, Фарн сейчас и с предками своими, и с потомками сразу говорит! Чудно!

Море, такое спокойное и ласковое, уже начинало нравиться Луне простором, неторопливой простотой и в то же время неизмеримой глубиной, глубиной и вод, и чувств, которые оно вызывало у человека. Изредка, перегнувшись через борт, Луня различал в пронизанных солнечными лучами глубинах под лодьей смутные, бестелесные тени морской нежити, но за все время плавания никто из них не посягнул на освященную по обряду двух народов Родомысль.

А вот само море показало свой нрав, и это едва не стоил новоявленным мореходам жизни.

* * *

Буря налетела неожиданно — никто из путников и не заметил, как маленькое, вытянутое облачка на востоке вдруг во мгновение ока выросло в огромную, черно-синюю тучу, похожую на крылья огромного орла, и туча эта затмила все небо, зловеще клубясь по краям, а в самой глубине ее мерцали молнии, предвещая грозу.

Резко ударил ветер, так, что Фарн чуть не выпустил из рук веревку, ветрило хлопнуло о мачту, надулось, треща и сыпя шелухой коры, корабь накренился, едва не черпнув бортом воды.

— К берегу! К берегу давай! — закричал Шык сидевшему на правиле Зугуру, а сам начал помогать Фарну снимать ветрило и складывать его на дне суденышка. Луня бестолково заметался, старясь помочь то одному, то второму, но Шык, сверкнув глазами, наградил ученика увесистой затрещиной и проорал, перекрикивая шум воды и ветра:

— Весло хватай! Греби к берегу! Скорее!

Луня вытянул из кучи барахла на дне лодьи весло, встал на одно колено у борта и принялся изо всех сил грести, оглядываясь поминутно на стремительно приближающийся шквал, несущий с собой дождь и огромные волны, украшенные поверху шапками белой, пузырчатой пены.

Шквал накрыл Родомысль, когда до берега оставался один полет стрелы. Волны подхватили утлое суденышко, и борта стразу же застонали, как живые. Всех мгновенно промочило — огромные, пенистые валы захлестывали лодью, и было похоже, что на этом плаванию приходит конец, но тут Шык, который, едва шквал настиг путников, бросил возиться с неудобным ветрилом и скрючился на носу, творя чары, а потом вдруг выпрямился, уперся ногами в дно Родомысли, вытянул руки к берегу и словно потащил его на себя, а вернее — себя на него.

Вокруг носа лодьи вспенились буруны, все ощутили сильный толчок, потом другой, и вот уже корабь днищем заскреб по прибрежным камням.

Глава Четвертая

Призраки дольменов

— Ай да волхв! — радостно воскликнул изумленный и испуганный Зугур, вслед за Луней и Фарном спрыгивая в взбаламученную прибрежную воду. Шык, обессиленный после могучего чародейства, сидел на носу и тяжело дышал сейчас волхв был слабее ребенка.

Путники втроем, поднатужившись, выволокли свое судно на берег, оттащили его, насколько смогли, от бешено бросающейся на камни воды, быстро разгрузили, и тут хлестанул ливень такой силы, что Луне погрезилось, будто это море перевернулось и рухнуло всеми своими водами обратно, в каменную чашу ложа, а заодно — и им на головы.

Спасаться от потоков воды было бессмысленно, но сидеть под холодными струями тоже малорадостно, и все начали искать укрывище. Берег здесь был таким же скалистым, как и везде, а в трех сотнях шагов возвышался меж скал еще один громадный дольмен, угрюмый и отчего-то пугающий своим видом. Угрюмый-то угрюмый, а все же под каменной плитой было более-менее сухо, и путники перебрались туда и перетащили свои пожитки.

Луня сидел, привалившись спиной к холодному, мокрому камню, а в душе его крепла уверенность, что место это поганое, и чем скорее они уйдут из-под дольмена, тем лучше. Луня не мог объяснить, почему ему так думается, просто блазнилась всякая нечисть, да сердце давило все сильнее и сильнее. Однако более опытный и ученый в ТАКИХ делах Шык сидел спокойной, полузакрыв глаза, отдыхая после своего последнего чародейства, и Луня постепенно начал успокаиваться.

Путники просидели под дольменом почти весь день, пожевали вяленой козлятины, кое-как обсушились, Зугур даже попытался развести костер, но не нашел ни одной мало-мальски сухой щепочки, хотя заглядывал под камни и корни кустов, росших вокруг. Нет, вода успела вымочить все, и вымочить основательно…

Дождь и не думал прекращаться, а между тем вечерело, а вместе с темнотой пришел и пронизывающий холод. Луня бормотал заговоры против Лихи Раден — он был весь мокрый, особенно ноги и спина, и если сейчас прицепятся Радены — все, считай, не жилец. Неожиданно сквозь шелест дождя послышался голос. Он шел отовсюду, со всех сторон, и произносил странные, непонятные и жуткие слова, словно бы читая заклятие.

— Э, что это?! — вскочил было Зугур, вытягивая из ножен меч, но Шык, тоже вставший на ноги, молча усадил вагаса обратно и показал пальцем на губы — тихо, молчи! Волхв внимательно вслушивался в слова, которые, казалось, просизносил сам дождь, вслушивался и кивал, понимая и запоминая.

Ударила молния, гром загрохотал с такой мощью, что у Луни заложило уши, а когда все стихло, он вдруг понял, что призрачный голос исчез, умолк, сгинул. И тут заговорил волхв:

— Худо дело. Нежить этих камней, духи похороненных здесь людей, древних воителей и жрецов, запертые в дольменах, требуют жертву за то, что мы дерзнули нарушить их покой!

— К-какую еще жертву? — дрожа от холода и страха, спросил Луня.

— Они хотят душу одного из нас… — угрюмо ответил Шык: — Но самое ужасное не это — я бы смог усмирить, усыпить, развеять на четыре ветра десяток древних духов, к тому же уже заклятых этими вот камнями. Все гораздо хуже… Эти поганцы грозят поведать о нас тому, кто недавно взывал ко всей нежити земной, разыскивая четверых путников. Двух родов, вагаса и этроса!

— Нас, то есть? — удивился Зугур: — И кто ж это такой, разорви орлы его печень?

— А ты не догадываешься? — Шык покачал головой: — Это тот, за кем мы и собрались охотится! Мы — за ним, а он — за нами! Вот так, други! Он ищет нас, а когда найдет… Боюсь, мощь его за прошедшее время возросла, или он действительно бог — возвать ко всем духам земли даже Веду не под силу, а арский маг могучее, чем я, в чарных делах…

— Надо уходить. — твердо сказал Зугур: — Брать ноги в руки — и вперед. Тут больше нельзя оставаться — того и гляди, этот камень рухнет на голову. Или ты решил откупиться, волхв?

Шык резко шагнул к вагасу, схватил его за плечо, повернул и рявкнул в самое ухо:

— Ты верно ополоумел, Зугур из Зеленого коша? Я не плачу душами друзей за право жить самому! Запомни это!

И добавил уже более спокойно:

— А уходить действительно пора, и чем скорее…

Договорить он не успел — ледяное шипение раздалось со всех сторон, в лица людей пахнуло склепным холодом, и серые, прозрачные тени поплыли вокруг дольмена, прошиваемые насквозь струями дождя.

— Сгиньте, отродья! — закричал, неожиданно для самого себя, Луня, вскинул руки и напрягся, стараясь отогнать пугающих призраков. Неожиданно он почувствовал, как с кончиков его пальцев начинает течь, струится, бить что-то теплое, горячее, обжигающее, невыносимо жаркое…

— Тряхни! — услышал сквозь звон в ушах Луня голос Шыка: — Руками тряхни, чучело! Сожжешь сам себя!

Луня, уже крича от боли, тряхнул кистями рук — и тут же с пальцев его сорвались и ударили в пляшущие серые тени, в мокрые камни и просто в дождь странные огненные шарики, похожие на шаровые молоньи, что Пер пускает в неугодных ему людей.

— Слава Влесу, у тебя получилось! — обрадовано вскричал Шык, вытаскивая Луню из-под дольмена под дождь, к остальным: — Но где ты научился, Лунька? Я что, во сне говорил тебе это заклятие?

— К-какое з-заклятие?! — дрожа теперь уже от пережитого, промямлил Луня: — Я п-просто х-хотел… чтобы эт-ти, с-серые… сгинули…

Шык недоуменно посмотрел на ученика, потом недоумение сменилось удивлением — и даже страхом, как показалось Луне.

— Пошли отсюда! — сказал наконец волхв и повел спутников сквозь лабиринт скал прочь от моря и мокрых, зловещих дольменов, окруженных призрачными хороводами навеки прикованных к камням серых теней…

* * *

Дождь шел всю ночь, и весь следующий день. Лишь к вечеру небо прояснилось, зато с севера подул по зимнему холодный ветер, и на камнях образовалась ледяная корочка.

— Видать, и тут зима бывает! — прошипел Зугур, кутаясь в мокрые, остро воняющие козлятиной шкуры, когда путники решили выбраться из сооруженного вчера на скорую руку кривоватого шалаша у подножия одной из скал и вернуться к лодье.

Не одному Зугуру приходилось туго — все сильно промокли и замерзли. Фарн шмыгал носом и кашлял, Шык еле волочил ноги, а Луня чувствовал, что Тряса все таки прицепилась к нему.

Оскальзываясь на обледеневших камнях, спотыкаясь, кашляя и сморкаясь на ходу, путники выбрались на морской берег. В темнеющем небе на востоке уже зажглись первые звездочки, серые волны с шумом накатывались на камни, уныло свистел в прибрежной заледеневшей траве северный студеный ветер. «Вот тебе и Южной море!», — с тоской подумал Луня, вместе с остальными подходя к стоящей меж камней Родомысли.

Лодья была совершенно невредима, но когда люди подошли вплотную, то каждый невольно и изумленно вскрикнул! Просмоленные борта не пропускали воду, и Родомысль стояла, до самого краешка залитая дождевой водой, словно громадная деревянная чаша, чаша, из которой лишь лихам пить впору.

Луня заглянул в прозрачную, отстоявшуюся воду, увидел свое отражение. Вот он, значит, теперь какой — чумазый, с пробивающимся над верхней губой пушком, лохматый, волосья мало что не до плеч, на щеке царапина, а глаза… Глаза на птичьи похожи, живет в них усталость — это в его-то невеликие лета!

Луня отошел от лодьи, сел на камень, стал смотреть на звезды. После вдруг получившегося у него вчера огневого чародейства Луня неожиданно понял — все, веселуха в его жизни кончилась, видать, и учеба его у Шыка к концу близиться. Начинается самостоятельная жизнь, и жизнь эта обещает быть горькой!

Зугур с Фарном тем временем, поудивлявшись дождевому чуду, решили пополнить запасы пресной воды, благо, ходить за ней никуда не надо. Шык бродил окрест, смотрел на море, на дальние западные скалы, что быстро темнели в надвигающемся мраке, что-то бормотал, но к Луне не подходил понимал, что ученику сейчас надо в самом себе разобраться, душу взбаламученную успокоить.

Уже совсем стемнело, когда осушенный корабь был готов к дальнейшему плаванию. Правда, разбухшее от воды дерево сильно отяжелело, и четверым путникам пришлось вырубить слеги, чтобы сдвинуть Родомысль с места, но это так — мелкая заминка, и вот уже качается лодья на волнах, заброшены в нее дорожные мешки и оружие, Фарн натягивает мокрое ветрило и…

— Стойте! — Луня, вскочив на ноги, указал на темнеющий берег: Глядите!

Все обернулись.

— Мать-Кобылица, это что ж за… — начал было Зугур, но осекся на полуслове, словно поняв — что, а вернее — КОГО он видит.

На мокрых камнях в сотне шагов от лодьи стояло огромное чудовище, и вид его был ужасен. Гнилая плоть ломтями отваливалась от толстенных костей, огромный череп почти обнажился, безгубая пасть щерилась гребенкой острых зубов, когтистые лапы тянулись к путникам.

— Это тот лих, что мы завалили в самом начале пути вдоль моря! уверенно сказал Шык: — Навом стал! Надо же! Лих — и навом!

— Выходит, он за нами все это время шел? — удивленно спросил Зугур, но волхв покачал головой:

— Не все. Гнил он себе спокойненько, а дух его летал поодаль. Летал себе, летал, пока не услышал призыв нашего главного супротивника. Вот тогда-то, ден десять назад, я мыслю, и встал этот костяк, и поперся по берегу — за нами. День и ночь шагал, падаль. Хорошо хоть, он сегодня пришел — прошлой ночью он передушил бы нас всех тепленькими…

— Скорее уж — мокренькими! — подал голос Луня, все засмеялись, но Зугур сразу закашлялся, и блеснув глазами, рявкнул:

— Чего, ждать будем, пока на нас кинется? Поплыли, Фарн!

Этрос повернул ветрило, ловя ветер, и Родомысль стремительно заскользила по черной воде, удаляясь от берега. Оживший лих поднял лапы, шагнул вперед, и переступая через камни, вошел в морские волны.

— Он что, так за нами и будет… идти? И по дну морскому? — спросил Зугур у волхва. Шык, разглядывавший пучки лечебных трав, извлеченных из котомки, не ответил — он думал, как лечить отрядников, а то мокрые, холодные, на ветру, через пару дней все они слягут. Зугур хмыкнул и полез со своими вопросами к Луне, но тому тоже было не до лиха — ну ожил, ну пришел, ну в воду вошел — эко дело. Морские рыбешки, раки всякие и прочья мелочь живо плоть гнилую по волоконцам растеребят, а остальное само развалиться.

О другом думал Луня — как вызнать про супротивника, его же чары используя. Вот кабы можно было сотворить духа, и его глазами глядеть, как там, в «том», в духовом мире, все устроено, и какие там пути-дороги, куда ведут они, и кто там хозяйничает… Там и до супостата добраться недолго!

Луня полез со своими мыслями к Шыку, но волхв сунул ему сушеные листья бережника и ромашковый цвет — жуй, а не то сляжешь! Луня послушно начал жевать горькое месиво, сглатывая терпкую слюну, потом его укачало, и он уснул, а во сне видел себя духом — летал, где хотел, сквозь деревья и камни проходил, и под землю заглядывал, и за облака, а того, кого искал, так и не нашел…

А утром, проснувшись, Луня понял, что сильно занедужил. Вместе с ним слег Фарн — этроса свалила грудная немощь, а Луню трясло и колотило, словно он голым на мороз вышел. А тут еще, как на грех, устье реки Ва впереди появилось — все одно к одному…

— Пристать надо. — решил Шык: — Костер сложить, отваров разных приготовить, обогреться и просушиться. А уж потом вверх по реке пойдем, там все время грести надо будет, болесным невмочь! Зугур, давай, к берегу!

* * *

На берегу Зугур первым делом запалил огромный кострище — греться и калить камни. От просыхающих шкур и одежды валил пар, Шык кипятил в котелке целебные отвары, поил Луню с Фарном, пил сам, и лишь вагасу, крепкому зоровьем, знахарская помощь не понадобилась.

Тряса покинула Лунино тело, но прежде с молодого рода сошло семь потов, и Луня чувствовал себя совсем ослабшим. А вот с Фарном случилась беда — Груда крепко присосалась к этросу, он кашлял, сплевывая на камни пузырящуюся мокроту, дышал хрипло, со свистом, словно в груди у него был прохудившийся кузнечный мех. Волхв хмурился, творил чары, отгоняя болезнь, но к вечеру Фарну стало еще хуже, и он впал в забытье.

— Однако, худо дело! — озабоченно сказал Шык, внимательно глядя на лежащего этроса: — Так он и к праотцам может отправится! В баню бы его… Ну да ладно, последнее средство испытаем!

Волхв извлек из своей котомки деревянную бутыль, откупорил вырезанную из сучка пробку — и вокруг распространился резкий, злой дух сивухи-дуроголовки. Шык налил в глиняную кружку мутного зелья, велел Зугур разжать зубы болезного, и резким движением влил содержимое кружки в рот этроса, тут же зажав его ладонью.

— Черное пойло глотай на здоровье, болесть чтоб уняло, в груди чтоб чисто стало! — нараспев сказал Волхв, с трудом удерживая выгнувшееся дугой тело Фарна. Этрос судорожно глотнул, закашлялся, заперхал, пытаясь руками разодрать себе горло, но Зугур с Луней были уже тут как тут — навалились, вцепившись в запястья, удержали Фарна от самовредительства.