Слуги Карающего Огня Волков Сергей
— Не упоминай… — простонал Змиул. И вдруг зашипел, словно подземельная жаба: — Ты умрешь!.. Умрешь…
— Нет, подлюка, это ты умрешь! — крикнул Луня, бросаясь вперед. Прадедов меч пронзил пустоту, а тень Змиула уже колыхалась в стороне раненый, ослабевший, он все еще был достаточно силен.
«Мечом тут много не навоюешь!», — сообразил Луня: «А если вот так попробывать…».
Подняв амулет Яра, Луня шагнул к колышащемуся в стороне Змиулу, громко призывая ненавистного Повелителю Теней бога солнца на подмогу. Змиул зашипел, истончаясь, попытался обрывком серой тени шмыгнуть за раскаленные скалы, но яркий солнечный луч, вырвашийся из Ярова зрака, зацепил его, и истошный вопль потряс стены пещеры:
— Ты убил меня! А-а-а! Убил! Повелитель, услышь! Гибну я! Гибну… Ги-и-и…
Язычки пламени охватили лоскут тени, сжигая его, словно обрывок бересты. Вопль Змиула оборвался, перешел в сипение, в свист — и затих совсем.
— Ишь ты — «Повелитель, услышь меня!», — усмехнулся Луня: — Видать, не услышал!
Оглядевшись по сторонам — куда делся Костяшка, Луня отвязал от пояса каменную драгонову чашу, и начал по багровым от жара камням спускаться к озеру. Вскоре он понял, что едва ли выдержит — одежда уже начинала тлеть, трещали, куржавясь, волосы. Ну, еще шаг, еще, еще… Вот оно, озеро, теперь зачерпнуть.
— А-а-а! — Луня закричал от боли — капельки расплавленного камня попали ему на руки, выжигая черные следы. Бегом, подпрыгивая и перехватывая почти раскаленную чашу из руки в руку, Луня бросил прочь от озера, и бежал долго-долго, пока даже багровые отблески огненного озера не погасли на подземельных сводах…
Потом Луня лежал на камнях, дул на обоженные руки, поливая их водой из баклажки, вычесывал из волос палево — не гоже роду сожженным ходить, просто отдыхал, прикрыв глаза. Чаша, укрытая крышкой, стояла неподалеку, и стенки ее слабо светились багровым — в ней жил своей жизнью кипящий камень, драгонова смерть.
Откуда не возьмись, появился Костяшка, начал бегать вокруг, звать пора, мол, пошли! Луня с досады даже плюнул в костяного человечка провались ты, зараза, отдохнуть не даешь после такого дела! Однако вскоре все же пришлось встать — действительно, пора было в обратный путь. Луня обмотал одежой обоженные руки, подхватил горячую чашу и зашагал следом за проворным Костяшкой, озираясь по сторонам в поисках глины — когда шел вниз, ее было вокруг, на стенах подземных нор, видимо-невидимо.
Глину Луня вскоре нашел, и размочив остатками воды коричневый комок в ладони, тщательно замазал края каменной крышки чаши — теперь кипящий камень не остынет, все, как надо, будет, получит змей крылатый свое питье и помрет, как миленький!
Вот только с дорогой творилось что-то странное. По времени выходило, что пещера невеличников уже давно должна была попасться Луне на пути, однако темные ходы и гроты, по которым вел его Костяшка, вовсе не походили на те, по которым они шли туда, вниз, к озеру. Луня вспомнил слова мохноухого старика про то, что обратной дороги нет, и сильно призадумался а вдруг и правда, не смотря на то, что он добыл глоток кипящего камня и одолел Змиула, Костяшка заведет его в такие подземные дебри, откуда и не выберешься никогда?
Под ногами вновь захлюпало — появилась вода, верный признак того, что он поднимался к поверхности. Скользкие камни мешали идти, кроме того, ход, по которому двигался Луня, начал круто забирать вверх, и приходилось карабкаться, как по горе, стараясь не упустить из виду Костяшку и не выронить каменную чашу.
Свет ударил по глазам неожиданно — наверху виднелось отверстие, лаз, и слышались голоса людей. И в тот же миг костяной человечек рассыпался в прах. Луня затаился — куда ж его завел Костяшка, к кому?
— Сгинул Луня! И змей этот улетел куда-то… Пропадем мы тут, на скале этой, все! — донесся до Луни до боли знакомый причитающий голос Зугура. В битве вагас всегда был впереди всех, но и любил постонать, поплакаться, пожаловаться на нелегкую судьбину… Свои! Но как же так — путь назад занял в пятеро меньше времени, чем путь туда, к озеру? Эту загадку Луня решил оставить на потом, а пока завопил самым истошным голосом, на какой был способен:
— Братцы-ы! Братцы-ы! Я это-о!
* * *
Вскоре довольный Луня, наетый и напитый, с перевязанными чистыми тряпицами руками, лежал на мягком мху и рассказывал отрядникам про свой подземный поход. Драгона не было — он улетел вскоре после того, как Луня спустился вниз, сказав, что сам знает, когда вернуться.
Едва отрядники узнали, что в конце пути, у озера, Луню подстерегал их недобрый знакомец Змиул, Шык, вскочив, погрозил кулаком в сторону дальних гор:
— У, тварюга крылатая! На смерть парня посылал!
Больше всего Луню удивило то, что всего он провел под землей два дня и две ночи — а ему-то показалось, что и дня не прошло!
Когда все было уже говорено-переговорено, Зугур спросил:
— Ну, а чего у змея спрашивать будем и о чем просить, решили?
— Ясное дело! — пожал плечами волхв: — Давно уж все решено…
— Дяденька! — окликнул Шыка со своего мхового ложа Луня: — А можно, я вопрос ему задам — ну, про супротивника и все такое… Заслужил же я, а?
— Заслужил, заслужил! — усмехнулся Шык: — Задавай ты, это без разницы. Лишь бы толк был… О, вон летит змей, готовься, Луня!
Драгон, выставив бронзовокогтевые лапы, приземлился на скалу, окинул четверых людей своими чудными, радужными глазами, заметил стоявшую в стороне чашу и с великим облегчением выдохнул:
— Принес!
— Он-то принес, а ты пошто обманул, всей правды не сказал?! — сварливо спросил Шык, подскочив прямо к плоской голове драгона. Тот прикрыл глаза, словно в печале, и тягуче ответил, поводя головой:
— Не мог я… Я уже говорил тебе, человек, что знания мои бесполезны, ибо не могу я применять их так, как захочу!
— Врешь, поди! — с сомнением и уже безо всякого почтения к силе и мудрости хозяина гнездовища на обомшелой скале сказал Шык, а потом махнул рукой: — Ладно, чего было, то прошло! Луня тебе службу сослужил, теперь твоя очередь!
— Спрашивайте! — выдохнул драгон, и положил голову на край гнездовища, так, чтобы людям не надо было все время смотреть вверх.
— Лунька, давай! — кивнул Шык ученику. Луня встал, поморщился от боли в обоженных руках, вышел вперед, набрал побольше воздуха в грудь, и глядя прямо в радужные глаза драгона, выпалил:
— Расскажи, откуда вся нынешняя смута на земле пошла, где корень ее, и как нам ее прекратить и Небесную Гору отвести?
— Я обещал ответить на один вопрос. — тихо сказал драгон, и после небольшой паузы добавил: — Хотя все твои вопросы связаны вместе, и мудрый да разбереться! Слушайте, люди, и слушайте внимательно:
Сперва не было ничего — ни земли, ни неба, ни того, что вы зовете межзвездной бездной. Не было и самих звезд. Не было света и не было мрака. И даже того, что называется «Ничто» тоже не было. Это трудно понять и представить, но именно так было…
Потом пришел Бог. Не Род, не Мать-Кобылица, не Бо, и не какой другой, а просто — Бог, Первый из Первых, не имеющий имени, поскольку еще не было языка, и не имеющий облика, поскольку его не из чего было создать.
Первый Бог носился по пространству из края в край, и вскоре его стала одолевать скука и великие сомения — таким ли должен быть мир, в котором обитает Бог? И вот тогда он впервый попробывал сделать что-то, изменяя то, что его окружало. И зажглась в глубинах мира первая звезда…
Ее свет был так лучезарен, так ярок и светел, он так понравился Первому Богу, что он бросился вперед, зажигая на своем пути все новые и новые звезды, и они отмечали его дорогу, его путь в небе — вы и сейчас, по ночам, можете видеть звездный путь Первого Бога, по вашему — Млечный Путь…
Шли века, десятки, сотни сотен веков. Первый Бог зажег столько звезд, что заполнил ими все пространство вокруг себя, и теперь это было уже не просто пространство, а межзвездная бездна. Бог забавлялся со звездами, как хотел — он заставлял их светиться разным светом, звезды поменьше крутились вокруг звезд побольше, сталкивались, взрывались, умирали и возрождались вновь, и эти забавы Бога продолжались много-много лет.
И вот однажды ему вдруг наскучила его звездная жизнь. Первый Бог ощутил в себе потребность творить, создавать что-то новое, неизвестное еще миру, необычное и занимательное. Он остановил свой полет у одной из небольших желтых звезд, и сотворил неподалеку от нее каменный раскаленный шар — будущую Землю. Бог спустился на поверхность и занялся новой и интересной для него работой.
Он творил твердь и водную пучину, создавал песок и камни, руды и самоцветы, и восторгался своими творениями, ибо были они прекрасны. Но со временм и это наскучило Первому Богу, и тогда он решился на небывалое создать жизнь. Первые живые существа вышли неказистыми, осклизлыми и бесформенными, и разневанный Бог хотел уничтожить их, но потом одумался и принялся совершенствовать свои творения, брежено растить их, холить и лелеять.
И вот уже приобрели существа форму, и стали походить на что-то такое, что могло развлечь Первого Бога. И он, обрадованный, принялся создавать все новые и новые формы, и заселять ими воду и твердь, устраивать их жизнь так, что одни становились пищей для других, а эти, в свою очередь — для третьих, и так далее.
Так на Земле появились рыбы, птицы, ящерицы, насекомые, черви и гады. Все они, дети Первого Бога, который все еще не имел имени и не знал радости осмысленной речи, были безмозглыми, и отличались от своего создателя лишь тем, что умели создавать, воспроизводить только себе подобных — и никогда отличных от себя.
И вновь впал Первый Бог в тоску — вид созданного им уже не радовал творца. Задумался Первый Бог, и решил, что неплохо было бы назвать все, что он создал, дать имя каждой частице мироздания — и свету звезд, и пыли в межзвездной бездне, и тверди, и водам, и всему сущему в мире. Так появились слова первого, самого древнего во вселенной языка — Языка Первого Бога.
И первым словом назвал он сам себя — Владыка, ибо он владел всем миром, властвовал над ним и повелевал им так, как хотел. И думаю я, что это было его ошибкой, хотя боги и не должны ошибаться. Но не Владыкой, а Творцом должен был стать Первый Бог, и тогда судьбы мира сложились бы иначе…
С первым словом родилась и первая, самая древняя магия — Магия Слова, и Владыка, сам того не желая, начал под ее действием меняться, и внутренне, и внешне. Ему захотелось не просто зрить на творения рук и разума своего, не просто создавать или уничтожать, но — повелевать, властвовать, отдавать приказы и наслаждаться их исполнением.
И Владыка начал создавать себе слуг, наделяя каждого из них способностями творить самостоятельно. И каждому давал он имя, и каждый жил в дальнейшем в соотвествии с этим именем. Так на Земле появились другие боги — и боги камня, и боги растений, и рыбьи боги, и боги ветров, и все остальные…
Молодые и послушные воли своего творителя, боги занялись созданием того, чего желал Владыка, и за многие сотни сотен веков сделали Землю такой, какой мы видим ее сейчас. И был среди них один, который лучше других умел работать, лучше других умел угадывать желания Владыки, и лучше других воплощал их в реальности. И приблизил его Владыка, обласкал и всячески возвысил над остальными.
Время шло, и в положенный Владыкой час появились на Земле люди. Это были совсем другие люди, не такие, как вы. Они не имели разума, едва могли ходить, зато отлично бегали на четырех конечностях, и имели клыки, которыми рвали добычу. Никто из младших богов не обратил на людей внимания, и лишь тот, кого Владыка любил более всего, почему-то заинтересовался ими.
Долго наблюдал он за людьми, и в его голове созрел дерзкий план нарушить все указания Владыки и самому, тайно, сотворить нечто такое, что остальным богам было бы не под силу. Долго он думал, размышлял и прикидывал, и наконец решился. Пока Владыка отдыхал, а другие боги творили каждый свое — кто гору, кто — озеро, кто — чащобу, любимец Владыки явился к людям и вдохнул в них то, чем прежде обладали лишь боги — разум!
А сделав это, увел он людей подальше, в дикие, дремучие и непроходимые леса, где бы они могли развивать его дар, совершенствуясь в разумной жизни. И поэтому никто — ни сам Владыка, ни другие боги, не заметили перемен, произошедших с людьми.
И вновь шли века, десятки и сотни веков, и люди научились использовать орудия и огонь, делать одежду и говорить, а тот, что дал им разум, приходил к ним, и учил их, и возжегал в сердце каждого человека огонь познания, наделяя людей вечной тягой к совершенствованию, к неудовлетворению достигнутым, тягой к движению вперед во всем, чем бы человек не занимался.
Так случилось, что один из младших богов, завидовавший любимцу Владыки, выследил его, когда тот в очередной раз отправлялся к людям. Узрел он людей — и ужаснулся, ибо увидел, что они подобны богам не по возможностям, а по сути своей, хотя и бренны тела их, и неказисто созданное ими.
В великом страхе бросился завистливый бог к Владыке и поведал ему все, что видел, и страшно разгневался Владыка! Призвал он к себе любимца своего, и в гневе лишил его того, что тот подарил людям — лишил разума! И бросил Владыка безумного отныне бога в глубины земные, и запер там, а сам решил истребить всех людей, ибо противны они его воли, так как возникли не по велению Владыки.
Однако, узрев людские племена средь густых лесов, узрев дома и орудия, узрев отношения людей между собой, Владыка смилостивился — было в людях нечто такое, что тронуло душу Первого Бога, и подумав, он решил сохранить людей, но запретил им выходить из дремучих лесов и распространяться по всей земле.
А после этого усталый Владыка отправился за край Земли, оставив младших богов обустраивать мир. Сотворил Владыка себе в океане землю, а посреди той земли — огромную гору. Внутри горы, в исполинской пещере устроил Первый Бог свое ложе, и лег отдохнуть — на века…
Но не учел Владыка, что в душе каждого человека горит огонь, возженный там ныне Безумным богом, коего люди чтили, не как Владыку, а как Творца своего. Пока люди были дики, огонь этот лишь тлел, но вот человек окреп разумом своим, и тесно ему стало в лесах, отведенных ему для обитания. И люди пошли по Земле!
А Владыка спал, и младшие боги, побоявшись будить своего господина, собрались на совет — решать, что делать с людьми, ибо были они мудры и понимали, что со временем люди займут всю Землю.
Долго говорили, решали и прикидывали боги, пока, наконец, не решили уничтожить людей, напустить на их теплые леса лютый холод, заморозить и умертвить всех. И вот Земля по воле богов изменила свой лик, и мороз ударил там, где прежде было тепло, и люди стали гибнуть…
И вдруг из глубин земных восстал Безумный Бог, и в виде потоков жидкого огня выплеснулся на поверхность, и с его появлением жарко вспыхнул в груди каждого человека тот огонь, что был помещен туда давным-давно. И люди стали бороться, не убоявшись воли младших богов, и тогда сами младшие боги разделились.
Одни из них решили, выслуживаясь перед спящим Владыкой, вредить людям во всем, стараясь извести род людской, другие вообще ушли с людского пути, и имена их затерялись и забыты ныне даже самими богами, а третьи… Третьи пошли к людям и стали помогать им, управлять ими и учить их, как это делал когда-то ныне Безумный бог…
Так и появились ваши светлые боги — и родские, и вагасские, и этросские, и арские, и все остальные…
Время шло, владычество людей на Земле становилось все более прочным, а сами люди расселялись все дальше и дальше, строили дома и селения, воевали, мирились, растили хлеб и детей, и лишь изредка восставал из подземной бездны Безумный Бог, и вновь жгучий огонь неудовлетворения возгорался в людях, и шли они дальше — и разумом, и телесно, и духовно.
Но вот однажды безумец в хаотичном горении своем потревожил спящего Владыку, и в великом гневе, вышел разбуженный Первый Бог из своей усыпальницы, глянул на мир — и ужаснулся, ибо везде и повсюду увидел он людей, копошащихся, словно муравьи, изменяющих уже сейчас лик земной так, как и не могли помыслить боги.
В ярости, топнул Владыка ногой, погружая в пучину морскую свой остров, и полетел над миром, созывая младших богов на судилище — как посмели они допустить такое?! Однако не все боги явились к Владыке, многие не убоялись его гнева и остались со своими народами, готовые защищать их от ярости создателя.
И тогда Владыка призвал из глубин межзвездной бездны Небесную Гору, дабы разом покончить со всеми людьми на свете, а пока она летит, забавляясь, начал ярить Безумного Бога, чтобы тот разжигал в душах людских свой неистовый пламень сверх всякой меры, и люди тоже обезумели…
Драгон прикрыл глаза и замолчал на время, словно раздумывая — сказать еще что-то или нет. Люди терпеливо ждали, не смея прервать размышления ящера. Наконец, не открывая глаз, он заговорил вновь:
— Владыка вместе с богами, что помогают ему, сейчас находится неподалеку. Вы на время усмирили Безумного Бога, или Карающий Огонь, как вы его зовете, запечатав его ярость там, на юго-востоке отсюда, в земле зулов. Владыка видел вас, его воплощение-авата стояла над трещиной земной и забавлялось, но тут Ортайг охладил пышущий подземный жар. Владыка гневается на вас, и по его указке за вами идет большая охота. Берегитесь — он почти всемогущ, и если бы действительно захотел, то стер бы вас с Лика Земного одним движением перста. Но он скучает, ему хочется развлечься, и посему он лишь отдает указания и наблюдает. А Небесная Гора летит, и движение ее… вряд ли можно остановить… хотя… Нет, тут я бессилен — это знание для меня закрыто!
Ваша судьба, о помогшие мне, в ваших руках. Торопите время, старайтесь опираться лишь на свои силы — и тогда, возможно… Нет, и тут чернота. Все, я умолкаю…
Драгон поднял шею, вознеся свою точеную голову на высоту двух человеческих ростов и внимательно огляделся окрест, словно что-то почуяв.
— Но где нам найти этого Владыку?! — взмолился Луня.
— И как навеки усмирить Безумного Бога, что мы зовем Карающим Огнем? поддержал ученика волхв.
— И как можно одолеть этого Владыку, чтоб ему во сне икалось? пробасил Зугур.
— А можно ли призвать тех богов, что стоять за людей, нам на помощь? по-этросски спросил Фарн.
Драгон лишь покачал головой, напряженно к чему-то прислушиваясь:
— Я мог ответить только на один вопрос, и я на него ответил, и так сказав больше дозволенного, и за это меня ждет кара. Быстрее говорите ваше желание — я чую опасность и для вас, и для меня! Ну!
— Сделай так, чтобы мы оказались дома, в городище Влеса! — громко сказал Луня, перекрикивая внезапно появившийся откуда-то шум. Небо на западе стремительно темнело, поднялся ветер. Драгон распахнул свои огромные кожистые крылья, похожие на два гигантских сухих листа, и проревел:
— Буря идет! Это гнев Владыки! Он хочет уничтожить вас, ибо понял, что вам все известно и теперь вы вооружены знанием! Быстро — ко мне на спину, мы полетим!
Луня вскочил, с ужасом глядя на закат — оттуда приближался чудовищных размеров вихрь, похожий на исполинскую трубу, упирающуюся одним концом в небо, а другим — в склон горы.
— Это Звизд! Владыка наслал на нас Звизда! От него не спасешься! — в отчаянии крикнул Шык, взбираясь на жесткую спину драгона вслед за Фарном и Зугуром. Вагас уже успел соорудить из сыромятных ремней что-то вроде сбруи и набросить ее на шею ящера.
Луня хотел было взять с собой чашу с кипящим камнем, но драгон, ухватив рода зубами за ворот рубахи, мотанул шеей, и Луня полетел прямо в руки побратимов. Ящер подпрыгнул, раскидывая крылья в стороны, вцепился на лету лапами в каменные ручки чаши, и завалившись на левое крыло, начал падать с края скалы вниз, в долину.
Глава Восьмая
Хорс
У Луни, посаженном между Фарном и Зугуром, дух захватило от такого падения, но вот уже драгон выровнялся, и начал набирать высоту, мощно взмахивая крыльями. Шык, сидевший первым, ближе всех к драгоновой голове, обернулся, что-то крикнул, но порывы усиливающегося ветра швырнули ему в рот бороду, и слова волхва не долетели до отрядников.
Вцепившись в наброшенный на шею драгона ремень, Луня изловчился и выглянул из-за широкого Зугура, чтобы посмотреть, что делается позади них. Посмотрел — и чуть не поседел! Звиздов вихрь, огромная движущаяся воронка, проходя по земле, с корнем вырывала и утаскивала внутрь себя огромные цогские деревья, поднимала целые скалы, а уж мелких камней и всякого сора внутри вихря летало без счета.
Но самым страшным было то, что Звизд нагонял драгона, а бьющий со всех, казалось, сторон ветер мешал крылатому ящеру набрать скорость — Луня слышал, как с натугой били по воздуху огромные крылья, но драгон почти не двигался вперед.
Звизд уже почти настиг ящера, когда тот вдруг сложил крылья и камнем рухнул вниз, к самому подножию гор. Люди изо всех сил вцепились в ремень, стараясь не глядеть на стремительно приближающуюся землю, но тут драгон раскинул крылья и вновь попытался набрать скорость, прикрываясь от ветра склонами окрестных гор.
Луня в этом головокружительном полете уже не понимал, где небо, где земля, он только плотнее прижимался к могучему этросу, цепляясь одной рукой за ремень, а другой закрывая глаза от туч поднятого Звиздом песка, который летел со всех сторон.
И им почти удалось уйти! Отчаянное падение драгона принесло свои плоды — он разогнался, а когда набрал высоту, Звизд начал отставать, как бы заплутав меж сглаженных зеленых вершин цогских гор. И тут, неожиданно, в крыло драгону врезалось огромное бревно, выпущенное словно бы из гигантского лука.
Ящер завалился на бок, стараясь удержаться в воздухе, бил здоровым крылом, но четверо людей, висящих на нем, тянули вниз, и не осилив такую ношу, драгон начал падать — все ниже и ниже, а Звиздов вихрь уже ревел и бился в скалы совсем рядом, совсем близко.
Драгон, бессильно распластав переломленное крыло, упал на небольшую полянку у подножия невысокой горы. От удара люди кубарем полетели по устилавшим мох бурым листьям, а ящер, вытянув шею, с трудом передвинул лапой чашу со смертельным питьем к голове.
— Помогите мне! Я не сдержал своего слова, но тут не моя вина. Уходите под землю, ищите цверов-невеличников, у них есть тайные подземельные тропы в ваши края, они помогут…
С этими словами драгон еле-еле хлопнул лапой по земле, и один из замшелых камней отвалился в сторону, открывая черный зев подгорного хода.
— Быстрее! — крикнул Зугур: — Он приближается!
— Помогите! — еще раз взмолился драгон: — Я сам не сумею…
Луня, поняв, чего хочет крылатый ящер, шагнул к нему, выхватив меч, подковырнул крышку чаши, и отшатнулся от полыхнувшего в лицо жара.
— Огонь незнания, пламя безумия! — прошептал драгон: — Сделай меня свободным…
Он наклонил голову и вцепившись зубами в край чаши, запрокинул ее последним усилием вверх, делая глоток. И в тот же миг все тело драгона от кончиков крыльев до когтей на лапах вспыхнуло ослепительным пламенем, таким ярким, что люди невольно зажмурились, а когда открыли глаза, перед ними лежал лишь серый пепел…
— А теперь — быстрее! — вновь крикнул Зугур, почти силой таща путников ко входу в подземелье. Запинаясь, закрываясь руками от ветра, путники едва успели вползти по очереди в узкий лаз, как на горную полянку обрушился ветер, в миг развеявший то, что осталось от последнего на Земле драгона, в прах…
* * *
Под сводами низкой и сырой пещеры глубоко под землей раздавались людские голоса:
— И смотрите, други, как все паскудно выходит! — Зугур ударил кулаком по ладони: — Если кто нам и хочет помочь — так либо струсит, либо помешается, либо сгинет! А Владыка этот… Я так думаю — ни один человек на всей Земле не пойдет против него — побоится просто! Ну чего вы все молчите?! Долго мы еще будем по этим подземным норам шарахаться?! Шык, ты же волхв, второй день не жрали уже — ну сотвори что-нибудь или подскажи, где тут еду найти можно?
— Уймись! — сурово бросил волхв, и глаза его, невидимые в темноте, вдруг вспыхнули на миг гневливым огнем. Шык встал, шагнул в сторону — ему надоело сидеть, но подвернувшийся под ноги валун заставил волхва выругаться и плюхнуться на место. Потирая ушибленную ногу, Шык проговорил, негромко и раздосадовано:
— Ничего у нас не выйдет, други! С Владыкой Земли тягаться — что пытаться реку выпить… Не хватает у меня ни знаний, ни мудрости, ни понимания, чтобы поведать вам, что же нам делать дальше. Драгон вон сказал, что есть боги, которые не пошли за Владыкой! Ну так где ж они? И Безумный этот, Карающий Огонь который. За то, что он нам разум дал — поклон ему, конечно, низкий, но то, что он сейчас, пусть и не по воле своей, творит это ж чистое паскудство! Скоро, того и гляди, род на род поднимется, брат на брата пойдет! Мы тут сидим, там наши с наши, поди, режутся, Владыка этот забавляется, а к Земле Небесная Гора летит!
— Дяденька, уймись уж и ты тоже, и так тошно! — неожиданно крикнул Луня, и крякнувший волхв замолчал, даже не сделав ученику замечания за дерзкий тон. Все уже знали, что будет дальше — сейчас, помолчав, начнет говорить Луня, потом и его оборвут побратимы — и так все все понимают, но отчаяние давит, заставляет говорить вновь и вновь — и так по кругу. Даже молчаливый Фарн нет-нет да и вскакивал, взмахивая секирой, и начинал кричать по-арски, что он не подземная жаба, и не муравей, чтобы всякий там Владыка мог, как ему заблагорассудиться, давить его сапогом на дорожке…
Третий день блуждали путники по подземным лабиринтам. Третий день лишь изредка видели они свет — Шык засвечивал голубоватый колдовской огонек, пытаясь обнаружить какой-нибудь новый отнорок. Одно хорошо — подземные твари, словно предупредил их кто, путников не тревожили, а дурная подземельная жаба, в которой Шык признал родню чернолеским зыпям, выскочив было навстречу путникам, с шипением убралась прочь — поднятый Луней высоко вверх оберег Яра отпугнул тварь.
Невеличников нигде не было видно и следа, а припасы у путников вышли все, подчистую, а вернее, не вышли, их попросту не было — после бегства от зулов, скитаний по морскому берегу, цогской засады и внезапно возникшего Звиздова вихря у отрядников осталось лишь то, что на самих надето, оружие, да еще — чародейная котомка Шыка, с которой волхв не расставался ни на миг.
— Дяденька, а может, ты с богами поговоришь? Ведь можешь ты, а? Попроси их, пусть помогут! — голос Луни в темноте казался дрожащим и умоляющим, хотя выражения лица молодого рода никто не видел.
— Я уж взывал к ним, Луня! — с тоской ответил волхв: — И к Влесу, волховскому покровителю, и к Роду, отцу нашему, и к Яру светлоокому, и ко всем другим тожь… Молчат! А…
Шык, видимо, горестно махнул рукой в темноте — и умолк.
— Ну тогда так — назад пошли! — решительно сказал Зугур, поднимаясь: Вылезем наружу — хоть погибнем по-людски, а не то боюсь я, сожрем мы тут друг друга с голодухи…
— Не сожрете! — прогромыхал из темноты могучий голос, не голос даже, а глас. Люди повскакивали, хватаясь за оружие, Шык засветил колдовской огонь — поглядеть, что ж за гость к их стану пожаловал.
В неярком, колеблющемся голубоватом свете из тьмы выступила вперед странная фигура: темно-серый плащ, окутывавший гостя с головы до пят, широкое безбородое и безбровое лицо, бледное и усталое, большие, круглые глаза, ярко-желтые и словно бы светящиеся, как у волка. Пришелец был велик ростом, могуч и статен, на лбу его горел синий камень, вправленный в светиний обруч, а в правой руке отрядники заметили скрытую складками плаща булаву с добрую тыкву величиной.
— Ну, здраве будтье, добрые люди! — с насмешкой пророкотал желтоглазый, усмиряя свой глас до обычного, человеческого: — Насилу нашел вас, бродников, полземли облазить пришлось! Сижу вот тут, в темноте, уже с полдня, стоны ваши слушаю…
— Эй, а ты кто, дядько? — не сдержавшись, полюбопытствовал Луня, выглядывая из-за спины Фарна.
— Я-то? — искрени засмеялся желтоглазый: — Ай, Луня, а еще ученик волхва! Я — Хорс!
Шык с Луней переглянулись с изумлением — и склонились в почтенном поклоне, а глядя на них, и Зугур с Фарном поклонились — мало ли что!
— Кто такой Хорс? — шепотом спросил у Луни Зугур.
— Бог родский! Бог Ночного Солнца, Волчий Пастух, Победитель Змея, что солнышко проглотил! — так же шепотом ответил ученик волхва, досадуя на себя за то, что посмел прервать бога.
— Что ж это за бог такой? Если светлый, то почему тогда волков пасет? — не унимался Зугур. Луня дернул вагаса за рукав:
— Тише ты! По-твоему, лучше было бы, чтобы их темный бог пас? Заели б тогда совсем…
— Ну, присядем, други, покалякаем! — не обращая внимания на шепот, предложил Хорс, повел рукой — и камни под ногами вмиг обернулись удобными скамьями, а вместо тусклого синего огонька, что трепетал над головой волхва, пещеру залил мягкий, приятный глазу серебристый свет — таким светит полная Луна в летнюю ночь.
Уселись. Все молчали, и Хорс, по-прежнему ухмыляясь, тоже молчал, внимательно разглядывая четверых людей, словно пытался поподробнее вызнать — кто такие, что за душой имеют…
— Э-э… — смущаясь, протянул Шык: — Боже, позволь спросить тебя…
— Ты, волхв, не «божкай», зови по имени. — скривился Хорс: — А что до вопроса твоего, так я угадать попробую: хочешь спросить ты, за кого стою я, чью руку держу? Не простой это вопрос, но отвечу я тебе так: Не по нраву мне, что Владыка после своей сурочей спячки очнулся и задумал людей извести по прихоти своей дурной! Ибо кажется мне, да и не только мне, что выжил он из ума, тронулся маленько, а умалишенных пристало не владыками звать, а дураками! Вот такой у меня будет для тебя ответ, волхв.
— Крутенько загнул! А скажи-ка, Хорс… — без тени смущения, ему что, чужой же бог, спросил Зугур: — Ты нас искал для чего? Если просто так, разговоры разговаривать, то лучше уходи! Нам помощь нужна, и совет мудрый…
— Дерзок ты, Зугур из Зеленого коша! Дерзок и горяч, а посему помолчи-ка пока! — Хорс, брезгливо дернув оскалившимся ртом, повел рукой, и губы вагаса словно склеились, сжались так, что и не разомкнуть. Зугур попробывал было вскочить, чуть не за меч схватился, но под взглядом немигающих желтых зраков Хорса рухнул на скамью и замер, зло сверкая глазами…
Шык дернулся было помочь, вступиться, но потом овладел собой, успокоился и вымолвил:
— А все же, зачем ты искал нас, о Хорс?
Бог усмехнулся:
— Настырные вы, люди… Кабы не Главная Мировая Сила, не в жизнь я бы с вами не связался!
— Что за Сила такая? — тихонько спросил у волхва Луня. Тот лишь досадливо дернул плечом:
— Судьбина! Никшни!
Хорс меж тем продолжил:
— После того, как очнулся от своего сна Владыка, призвал он нас, богов, к себе на правилище — решать, как людей лучше извести, стереть вас с Лика Земного. А только не все боги на то правилище явились. Приползли к Владыке в основном низкие да коварные, трусливые да злобные. Ну, и ослабевшие, конечно… Другие ж решили — за род людской постоять, беду неминучую отвести.
Сильно разгневался Владыка, узнав про такое. Призвал он Небесную Гору на ваши головы, и собрался карать богов-ослушников. Да только не очень-то его боги испугались. Открою я вам, други, тайну, о которой и драгон не знает… вернее, не знал. Любой бог, темный ли, светлый — все едино, со временем силу теряет. Кто-то раньше, кто-то позже, но теряет, наступает предел его деяний. А уж после остается от некогда всесильного бога лишь дух безмолвный, немощный и безтелесный. Вот и у Владыки этот предел наступает, от того он яриться, от того беситься и злобствует. И оттого же и мы отважились на него подняться!
Собрали мы рать богов и двинулись на Владыку, но силен, очень силен еще старик! Да и приспешников у него нашлось поболе наших. Словом, побили нас, аккурат в средине лета. И началось…
Владыка Карающий Огонь взъярил, тех из нас, кто в битве не погиб, разогнал по краям Земли-Матушки, а потом вместе с подручниками своими за забавы взялся. Арскому мужу Любо затмил он растревоженный Карающим Огнем разум, внушил мысли дурные, про власть над всеми народами и странами. Хуров из их земель выгнал, на вагасов натравил. Про это вы знаете. А вот вам новые вести, чернее прежних:
Правителем у аров боле не Бодан, нет старика, удавил его Любо, во сне удавил, подушкой. Ныне Троерукий сам правит, и под его колено согнули головы хуры, и многие восточные племена. Вагасы отказались, и за это пошли ары с хурами на них войной. Ныне вдесятеро меньше стало на земле вагасов…
Зугур дернулся, заскрежетал зубами, но сказать ничего не смог запечатанные волей Хорса губы не разжимались. А бог продолжал говорить, и слова его черными камнями падали на души людей:
— Соединенное воинство Любо выгнало вагасов из Великой Степи прямо под южные родские границы. Любо отправил гонцов, повелев родам ударить по вагасам с севера. Бор Крепкая Рука собрал совет всех родов, и на том совете решили — никто еще родам не указывал, что делать, и не будет такого вовсе!
Любо только того и надо было — с вагасами он и после разобраться сумеет, ослаблены они, а вот роды вольнолюбивые давно у Троерукого попрек глотки стояли. Словом, напали ары, быстро и тайно. Не все роды оказались смелыми да прямыми — род Рыси и род Куницы почти целиком перешли на сторону Любо. Кровавая сеча была на родских рубежах, и не выстояли роды, отошли в леса.
Любо рати свои в дебри не повел — там снежно сейчас, да и не привычны ни ары, ни хуры в лесах биться, а изменников-родов все ж маловато будет, чтобы с соплеменниками совладать. Пока воевали, Любо и корья успел под себя подмять. Гремы же послов арских убили, но им за Ледяным хребтом воля, их гнев аров не коснулся, но мыслю я, не надолго это, поможет Владыка Любо и гремов одолеть. Чуды ушли в самые дремучие леса, схоронились, и сидят сейчас над промороженными болотинами, выжидают. Цоги, а в первую очередь боги их, руку Владыки приняли еще раньше аров, и ныне рати их стерегут южные родские границы. Ахеи, узнав о большой войне, разбрелись, кто куда. Большей частью они остались в своих селениях, решив, что беда стороной пройдет, другие на закат подались, в земли этросов и кельт-пелагов. Третьи уже головы сложили…
Любо же, по пути еще раз сильно потрепав вагасов и ахеев, вернулся в степи, и ныне строит первый из градов, что замышлял ранее по наущению Владыки. Только ставит он его не там, где собирался, а полуденнее Черного леса, на севере Великой Степи, у реки Влага. Оттуда и степи держать сподручно, и до родов рукой подать. Град назвал Любо Ар-ка-аим, Мощь и Сила Аров, в переводе…
Владыка, совершив все это, упивается сейчас своими выдумками. А что супротивные ему боги разбиты, люди заняты грызней междусобойной, Небесная Гора летит, время идет. И тут являетесь вы! Сперва вы от Веда узнаете правду о Небесной Горе, потом усыпляете вкупе с гремами Карающий Огонь, убиваете тьму зулов, и все это — в разрез Владыкиной воли! Вот он и взбеленился. А самое главное — боится он вас, боится и ненавидит, еще более всех остальных. Если бы случилось все это до его сна многовекового, стер бы он вас, а попутно и горный хребет какой-нибудь, не раздумывая, но не те ныне силы у Владыки, совсем не те…
И главное! Я не даром про Судьбину говорил. Это такая Сила, коей и сам Владыка, и мы все, боги, и вы, смертные, подвластны. Нема, глуха, слепа и безмозгла Судьбина, нельзя ее не вразумить, не умилостивить, не разжалобить. Лишь изредка являет она свою волю, но воля эта всегда исполняется, потому что не зависит она ни от кого…
Лишь один Бог Света и Пророческой Правды, многомудрый Белун, может иногда поведать о грядущей воле Судьбины. И вот в самый черный час, когда побили нас рати богов Владыки, и бежали мы, спасаясь, вдруг крикнул Белун: «За реками, за морями, за далекими горами, в земле чужой, дикой и диковенной, в сердце горы высокой, в зале каменном, стоит на груде костей людских сосуд. Не из глины он, не из камня, не из меди или дерева — сплетен тот сосуд из слез людских, крови человеческой, из болей и страданий, из бед и несчастий. В сосуде том хранится Могуч-Камень, и если разбить его, то околеет Владыка окоянный, а Небесная Гора в прах рассыпется, и все беды наши кончатся!
Но ни кому не дастся Могуч-Камень, никого не послушается, окромя только троих путников из земель северных, что Кар-Огонь усмирить смогли, гнева Владыкиного не убоявшись. Лишь они, и по воле своей, дойдут до горы заповедной, возьмут Могуч-Камень, и среди леса Черного, в Чернобоговом обиталище на утесе высоченном, отыщут молот златой, им только, да в том месте заповедном, смогут они разбить погибель Владыкову. И сгибнет тогда Владыка, и прахом Небесная гора рассыпется, и все другие неблагие творения его, и мир перемениться, и новые боги родятся…».
Хорс замолчал, оглядел угрюмые лица сидевших людей, потом спросил:
— Разве не про вас говорил Белун?
Шык потемнел лицом, но промолчал, как бы уступая право говорить Луне. Тот поерзал-поерзал, и наконец выдавил из себя:
— Нас же четверо… Белун-то только про троих сказал. Да и если взаправду — главным усмиряльщиком Огня-то Карающего этого Гроум был, он воду отравную принес, с него и спрос за то деяние.
Шык, внимательно глядевший на бога, кивнул — так и есть, мол. Хорс вздохнул, и простой человеческий вздох словно принизил бога, приблизил его к людям. Затем он сказал:
— Следов грема Гроума нет ни на земле, среди живых, ни на небе, среди мертвых. Куда увели его душу духи убитых зулов, мне не ведомо. Но думаю я, что из сидящих предо мною в число тех трех, о коих Белун баял, трое и входят. Вы мне другое скажите, люди — пойдете, отважитесь?
Хорс одним взмахом руки снял с Зугура заклятие молчания, и замер, весь во внимании — решалась судьба мира!
Люди молчали, и молчали долго. Наконец Шык, вздохнув не менее тяжко, чем Хорс до этого, кивнул:
— Пойду! Луня?
Молодой род тоже кивнул, но не стал ничего говорить. Следом за ним сказал Зугур:
— Иду.
И Фарн нагнул голову, давая понять, что и он согласен. По своей воле, как и говорил Белун…
Снова посидели молча, потом стали задавать вопросы, первым из которых был — куда идти? Где гора эта заповедная, сколько лун пути до нее?
Хорс ответил — Белун в пророческом сне видел ту гору, и не мало сил стоило Волчьему Пастуху потом по одному образу найти гору аж на другом краю земли!
Выходило, что путь предстоял не то, чтобы не близкий, а самый дальний из земных — на Ту Сторону Земного Лика, в дикие землм за море-окиян, по Мосту Народов, а потом все на юг, на юг…
Если прикидывать с запасом, учитывая все трудности далекого пути, выходило, что путники, выступив ближе к весне, и двигаясь в обход Ар-Зума, к концу лета должны быть у Моста Народов, а к середине следующей зимы достичь заветной горы — если по дороги не встретится никаких неодолимых препятствий. Тогда ближе к осени следующего года они вернутся, а там еще предстоит поход в Черный лес!
— Ох, лыхо-лышенко, и чего ж я не помер маленьким? — в тоске спросил сам у себя Луня, узнав, куда придется идти. Ему никто не ответил…
* * *
Хорс потаенными, скрытыми в самых недрах гор ходами вывел людей на северную окраину цогских владений. Здесь лежали снега, было холодно, выли ветра и волки по лесам вторили им, нагоняя тоску. Отсюда путникам предстоял путь на полуночь — перед дальней дорогой надо было навестить своих, запастись припасами, да и отдохнуть не мешало — полугодовое почти странствие сильно измотало людей, особенно Шыка с Луней, ведь они выехали из дому еще летом…
Шык к тому же надеялся набрать дружину охочих до дальних странствий воев-родов — путь через весь мир, половина которого охвачена войной, вряд ли будет спокойным, наверняка кое-где придется прорываться с боем. Вот только не пойдут скорее всего вои — не потому, что страшно, а потому, что землю родную надо защищать — война, ныне каждый меч на счету.
В заваленной снегом почти по пояс пригорной долинке Хорс остановил идущих за ним людей и сказал, указывая своей громадной булавой на север:
— Поедете лесом, никуда не сворачивая. Через два дня минуете замерзшую реку Ва, а еще через три будете у своих! Ну, да кони ваши сами знают, куда бежать, не заплутаете!
— Это какие ж такие кони? Из пеньков он их, что ли, сделает? сумрачно пробормотал кутающийся на ледяном ветру в облезлую куртку из козьей шерсти Зугур. Хорс, услыхав, о чем говорит вагас, усмехнулся, заложил в рот четыре пальца и свистнул так, что у людей заложило в ушах, а с ближайших деревьев осыпался снег.
— Во-он ваши кони! Они вас и довезут! Смотрите, не обижайте их дорогой, да на ночь пастись отпускайте, не то оголодают! — рассмеялся Хорс, а из леса к замершим в снегу людям уже мчались четыре здоровенных, с теленка каждый, матерых волчары, свирепо скаля зубы.
— Таких обидишь! Э-эй, дядько Хорс, а не загрызут нас… твои лошадки? — опасливо спросил Луня, косясь на застывших рядом волков.
— Не загрызут! Не бойтесь ничего, я буду следить за вами! Прощевайте пока, скоро свидимся! — Хорс вскинул в прощальном жесте свою булаву, удалясь в снежном вихре куда-то вверх, и вскоре за роем снежинок его перестало быть видно…
— Ну, чего стоять, поехали, что ли? — проворчал Шык, заправил бороду в вырез рубахи — чтобы шею грела, запахнул поплотнее такую же вытертую, как и у Зугура, куртку и первым отважно полез на крайнего волка. Волк оскалился, зарычал, капая слюной на снег, но противится воле Пастуха, что пригнал его сюда, не осмелился.
Глядя на Шыка, и остальные сели на волков, волхв свистнул, и вскоре следы четырех серых хищников меж заснеженных деревьев замела вьюга…
Луне ехать на волке неожиданно понравилось, даже больше, чем на лошади. Сквозь серый жесткий мех приятно чувствовалось тепло могучего хищника, что зимой было как нельзя кстати, а в скорости волки едва ли уступали арпакам, при этом легко проходили по таким сугробам, где кони потонули бы по самое брюхо.
На ночь люди отрывали себе в снегу глубокую, до спящей травы, яму, разводили костер, прогревая замерзшую землю, а потом спали, тесно прижавшись друг к другу. Пара куропаток, подстреленных Луней, да добытый Зугуром из норы спящий барсук — вот вся еда, которой удалось разжиться за время пятидневного пути. Волки, на ночь убегавшие куда-то, находили себе пропитание сами, и судя по их тяжелым поутру животам, пропитание это было куда обильнее людского.
Как и обещал Хорс, через два дня по льду пересекли Великую Реку Ва, а еще через три волки домчали путников до приметной лесной поляны, посреди которой возвышался огромный, раскидистый дуб. Отсюда до городища Влеса было всего-ничего — меньше четверти светового дня пути пешком.
Глава Девятая
Разоренный дом…
Терпеливо дождавшись, пока люди слезут с их спин, четверка волков дружно взвыла, словно прощаясь, и мигом исчезла среди заснеженных стволов. Путники остались одни.
— Ну, вот мы и дома! — Шык низко поклонился родной земле на все ее четыре стороны, выпрямился, чутко прислушиваясь к звукам зимнего, замороженного Коледом, леса, потом спросил:
— Чего там Хорс говорил, в леса наши ушли? Лунька, как думаешь, к Сырым оврагам, или на Гиблые болота?
— Я, дяденька, думаю — к городищу надо идти! Если уходили не спешно, всяко зарубки да затесы оставить должны были. По ним и догадаемся.
— Ну, будь по твоему. — кивнул волхв: — Пошли к городищу.
Проваливаясь в рыхлый снег, путники к вечеру доковыляли до городища. Луня, хотя и понимал, что оно наверняка покинуто и разграблено, все же был ошеломлен тем, что предстало взорам отрядников.
От кругового частокола, могучего и казавшегося нерушимым, осталось лишь с пару десятков торчащих вкривь и вкось бревен, сожженные ворота торчали из-под снега обугленными балками, изб же не было вовсе — лишь кучки углей, пепел да зола, как выяснил раскопавший снег Луня.
И в уцелевших частоколинах, и в балках ворот во множестве сидели стрелы — в основном хурские и арские, но и родских хватало. Сейчас уже было не понять — то ли роды-изменники шли вместе с чужеземными находчиками на приступ городища, то ли свои отстреливаясь, насажали стрел в бревнины…
— Дяденька, что ж это?! Пожгли все, поганцы! Где ж жить-то теперь станем? — со слезами на глазах спрашивал Луня, плетясь за мрачным и насупленным Шыком, который, закрыв глаза и вытянув ладони, обходил все городище, ища под снегом погибших и непогребенных родичей.
Фарн и Зугур топтались в сторонке, угрюмо озирали разоренное и сожженное городище, изредка негромко переговариваясь о чем-то.
Мертвых Шык не нашел, и это несколько успокоило всех — значит, роды где-то наподалеку, значит, возвращались они на пожарище — собрать оружие, погрести павших. Луня, перестав причитать, выбрался за частокольный круг и обошел все городище кругом, внимательно осматривая древесные стволы в поисках заметных лишь своим знаков. И нашел, разглядел на морщинистой коре старого вяза чуть видные в накатывающихся сумерках насечки — три вертикальных и одна волнистая, поперек.
— Нашел! — крикнул он остальным: — В Сырых оврагах они!
До Сырых оврагов летом ходу — два дня, а зимой, по снегу и все три выйдет. Решили ночевать возле городища, а поутру, сплетя снегоступы, двигаться к своим.
Всю ночь Луня, ворочаясь в холодной и тесной снежной яме, не мог заснуть, не смотря на усталость. Вот и в его дом пришла, вот и его задело, да еще как, жестокая придурь неведомого Владыки, и это только начало! А потом, когда прилетит Небесная Гора, будет еще хуже — смерть ожидает всех людей на земле, только они, четверо, вернее, трое, смогут спасти землю, спасти людей и всех живущих под небесами зверей, птиц, тварей.
Потом мысли сами собой переползли на другое. Луне подумалось о Руне, о Доме Старого Корча, и сердце облилось кровью — если уж здесь такое твориться, то что же тогда там, под носом у нового правителя аров, чтоб его кишки на колеса всех телег намотало! Жива ли Руна, цела ли? Помнит ли еще его, или давно уже живет в вонючей хижине какого-нибудь поганого хура, готовит ему еду и греет постель?
От этой мысли у Луни внутри просто перевернулось все, захотелось вскочить и босиком по снегу бежать на помощь Корчевой внучке, бежать, рубить, колоть, резать ненавистных ворогов, мстя за разорение родного дома, за Руну, за себя, за все…
Но вместо этого предстоял им далекий путь в такие неведомые дали, куда и ворон костей не заносил, и биться им придется и с людми, и со слугами Владыки, а по итогу-то — и с ним самим! Да, весело…
С такими «веселыми» мыслями под утро забылся Луня тревожным сном, а когда вскоре Шык растолкал ученика — рассвет, пора уже снегоступы ладить, встал Луня с тяжелой головой, молчаливый и злой.
Пока нарезали ивовых прутьев, пока вымочили их в кипятке, неяркое зимнее солнышко поднялось над вершинами деревьев. Снегоступы плели Шык и Луня — Фарн в лесу рубил дрова для костра, а Зугур, не владевший сим немудреным, по сути, умением, был на подхвате, костер поддерживал, топил снег в котелке, вымачивал ивовые хлыстины. За работой Шык вдруг спросил у вагаса:
— Скажи, Зугур, вот ты с нами бродничаешь, горе мыкаешь, а твой народ в беде и разоре. Не думал ты, что там, в степях, ныне твое место, на коне лихом, с острым мечом и длинным копьем?
Читать бесплатно другие книги:
