Слуги Карающего Огня Волков Сергей
Луня в числе первых подбежал к озеру и в ужасе отпрянул, криком предостерегая остальных — все озерцо было покрыто пауками! Жирный пепел, что падал с неба, плавал по поверхности воды почти-что сплошным ковром, словно ряска на лесных родских прудах, а поверх этой черной ряски ползали, перебирая мерзкими мохнатыми лапками, пауки, сотни, десятки сотен, сотни сотен пауков. Луня еще никогда не видывал таких — с кисть руки взрослого мужчины величиной, серовато-черные, они казались порождением самих гор, словно бы падающий с небес пепел превращался тут, на поверхности озера, в этих отвратительных созданий…
Шык, разглядев, в чем дело, велел всем отойти от воды и отвести коней — укусы пауков могли быть ядовитыми. Путники объехали паучье озеро далеко стороной, и устремились дальше — должны же были когда-нибудь закончится и эти дрожащие огненные горы, и эти удушливые, жаркие пески?! О том, что там, в конце пути, их ждет, может быть, еще более страшные испытания, встреча с зулами, а то и с чем-нибудь похуже, никто не думал. Главное — быстрее проехать ЭТО место…
Всему на свете приходит конец, рано или поздно. Ничто не вечно на земле, смертны люди и звери, нелюдь и даже бессмертные духи и боги имеют свой предел, часто оставаясь лишь в памяти людской призрачными сгустками добра или зла…
Луня вспомнил, что так говорил Шык, объясняя ученику, что такое Время. И волхв был прав. На второй день пути от паучьего озера развеялась черная марь в небе, отступили на восток Голубые Пески, отдалились вершины Проснувшихся, и отряд выехал на бескрайнюю равнину, поросшую настоящей, живой травой. На горизонте виднелись купы каких-то незнакомых Луне деревьев, у их подножий зоркие глаза Зугура разглядели даже пасущееся стадо то ли диких коней, то ли антилоп. Страшный путь вдоль меж гор и песков закончился — путники вышли к полночной границе Зул-кадаша. Пришло время большого привала — и коням, и людям надо было отдохнуть.
Проехав еще полдня, разбили стан в небольшой рощице стройных голоствольных деревьев с косматыми кронами. Чу, Зугур и Сур отправились на разведку и заодно — на охоту, припасы у отрядников вышли подчистую. Фарн и близнецы-пелаги, собрав всю имевшуюся в отряде посуду, поехали по воду — на востоке виднелись серебристые купы ив, которые растут лишь у рек и озер. Луня развьючивал лошадей, треножил их и отпускал пастись — жесткая трава годилась неприхотливым арпакам в пищу, особенно после многих дней бескормицы.
Шык помог гремскому колдуну отвязать раненного Терла и уложить тело великана на шерстяной плащ. Рана в боку уже почти затянулась, но к грему прицепились Тряса и Жара, он бредил, обливаясь потом, и обоим чародеям приходилось стараться изо всех сил, чтобы сохранить жизнь силачу.
Шык сменил повязку, присыпав рану толченными листьями подорожника, заговорил Лихих Раден, что мучали тело и душу грема, а колдун к тому времени вскипятил травный отвар и влил обжигающее питье в рот больному, разжав стиснутые зубы костяным ножом. Закончив знахарить, род и грем уселись поодаль от уснувшего Терла, и Шык задал давно мучавший его вопрос:
— Скажи, грем, почему ты здесь?
Колдун сузил свои красноватые от бессоницы глаза, но не промолчал, по своему обыкновению, а неожиданно ответил:
— Ты знаешь это не хуже меня, волхв Шык, прозванный Костяной Иглой! Твой ученик при нашей встрече сказал правильно — по одни грибы идем.
Шык внимательно посмотрел на колдуна и снова спросил:
— Что надеешься найти ты здесь, в Зул-кадаше, грем?
— Я хочу убить Новый Мир! — просто и в то же время непонятно ответил тот, и не дав волхву задать новый вопрос, заговорил вновь:
— Я Гроум, сын Йира, старший над всеми колдунами и ведунами гремских племен. В начале минувшего лета мое искусство открыло мне, что далеко на полудне, за горами хуров, о которых мы знаем лишь понаслышке, в корчах и судорогах земных начал рождаться Новый Мир, Мир, в котором не будет места ни одному народу из Мира Нынешнего. Две зимы и два лета будет мучаться Земля, и лишь после третьей зимы, в день Большого Солнца, Новый Мир родится! Не желаю я, чтобы было так, потому и пришел сюда, пришел и принес с собой Смерть Нового Мира, Ортайг, отравную воду из Реки Забвения, что течет глубоко под нашими Ледяными горами. В поход со мной вышло тридцать три смельчака, тридцать три лучших наших воина. Сейчас остался лишь один, да и его жизнь висит на шерстяной нитки над огненной пропастью… Небо прислало вас мне на помощь, и я выжил, и теперь исполню предначертанное Лоно Земли, что пытается разрешиться от бремени, уже близко, я чую его! Скоро все закончится, и Прежний Мир будет спасен!
Шык, с изумлением проглядев на колдуна, покачал головой:
— Воистину сказано — каждый мудр своей мудростью, а умеющий понять мудр вдвойне! Почему ж ты, Груом-колдун, не откликнулся на зов арского мага Веда? По той же причине призывал он тебя, его знания глубже твоих, и на многое бы ты смог взглянуть по другому, если бы приехал в Звездную Башню!
— Ары… Мудрые и могучие, что гнушаются знаться с другими народами, видя в них лишь рабов… — Груом усмехнулся: — В былые времена ары первыми поняли, что жить у подножия Меру нельзя, и ушли на юг. А мы, да и вы, роды, долго еще жили во мраке вечной ночи… Я не верю арам, как и вам, но сейчас, наверное, принял бы любую помощь — слишком быстро и разительно изменился мир, слишком легко и ненужно погибли мои спутники. Не прошу я тебя, Костяная Игла, но все же — ЧТО нас всех ожидает, и почему ТЫ здесь?
Шык еще раз внимательно посмотрел в глаза грема, кивнул подошедшему Луне — садись, послушай, и начал говорить… Говорил он долго, подробно рассказывая обо всем, связаном с Великой Бедой, что ожидала Землю. По мере того, как Гроум узнавал все больше и больше, лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Наконец, когда волхв умолк, грем в печали закрыл глаза.
— Значит, все зря… — услышал Луня шепот колдуна: — Они погибли напрасно. Беды следует ждать совсем с другой стороны, она придет с неба… Новый Мир все равно родится, и я не смогу ему помешать.
— Сможешь! — Шык сказал это и крепко сжал руку Гроума: — Вернее, сможем, если мы будем действовать общно, связно и дружно! Сперва мы остановим зулов, что ярят Карающий Огонь, чарами они это делают или еще как, не знаю, но мы их остановим! А потом мы разыщем того поганца, который и надумал этот… как ты говоришь, Новый Мир! Найдем — и убьем! Я предлагаю тебе небывалое, грем, но ведь и ты хотел свершить такое? Так почему же ты молчишь?
Гроум подтянул к себе лежавший поодаль в траве посох — костяной, витой, чем-то похожий на Костяную Иглу Шыка.
— Этот посох… — негромко начал говорить грем: — Дали мне боги. Они вручили его мне, когда я, трех зим от роду, провалился под лед у морского берега и тонул, захлебываясь и крича от страха. Я уже совсем было перестал бороться, перестал дышать, перестал махать своими крохотными руками, погружаясь в ледяную пучину, но тут откуда-то снизу, из темной глубины всплыло что-то большое, гладкое, и неожиданно теплое, похожее на небольшого кита, и этот морской зверь держал во рту мой посох. Я ухватился за посох двумя рученками, а морской зверь подхватил меня и выбросил на лед, где моя мать уже попрощалась со мной, ибо в наших обычаях не спасть тех, кого Великое Море зовет к себе… Но я был спасен, и Одноглазый Гра, что считался самым могучим колдуном за все время, пока гремы жили на земле, предрек: «Один он выбран морем, и жить он должен один, ходить один, есть и спать один…». Мне выстроили хижину на берегу моря, и с трех лет, слышишь, род, с трех — я всегда один. Много чего ужасного, странного, и славного свершил я за свою долгую жизнь, но все это я делал один…
— Времена нынче уж больно страшные, грем. Да и до моря твоего далеко. Ты говоришь — один… Но ведь не один ты сюда шел, не один собирался пробиться к… к тому месту! Что ты молчишь? — Шык, казалось, начал яриться, по крайней мере, Луня различил в голосе волхва грозные нотки. Гроум, однако и бровью не повел. Он держал в руках свой чудной посох, разглядывал его с таким видом, словно видел впервый. Время шло, и Луне показалось, что где-то далеко-далеко звенит невидимая нить, звенит, готовая лопнуть…
Р-раз! Гроум резким движением сломал посох об колено и швырнул его обломки в костер. Шык и Луня одновременно вскрикнули — костяные обломки вспыхнули зеленоватым, ярким пламенем, и всем послышался печальный и жалобный голос неведомого зверя, что прощался сейчас с гремом.
— Я выбрал… — просто сказал Гроум: — Ведь и ты заменил кость бронзой, Шык! Дальше мы будем все делать вместе, и боги помогут нам. Я выбрал!
* * *
Целую семидицу отряд отдыхал на краю Зул-кадаша. Огромные стада круторогих животных, похожих на обычных туров, только голокожих, давали путникам мясо, неподалеку протекала речушка, словом, после ужасов пути вдоль Проснувшихся гор несколько дней спокойной жизни радовали людей, и многим казалось, что все главные беды их похода уже позади.
Излечился и встал на ноги Терл. Рана его еще давала о себе знать, но приступы горячечной трясучки прошли, и когда грем впервые поднялся, он тут же разыскал в куче походного скарба свой громадный каменный молот, выбрал из кучи заготовленных для костра дров полено потолще, углубил его одним концом в землю, а потом молниеносным ударом, с молодецким хаканием, вбил по самую верхушку, словно заточенный колышек. Фарн, самый здоровый и крепкий из отрядников, сколько потом не пытался, так и не смог выдрать полено из каменистой земли…
Зугур, которого, казалось, утомляла спокойная жизнь, предпринял, вдвоем с Чу, два дальних похода в земли зулов, надеясь обнаружить врага, но тщетно. На восход в полудне езды начинались пески, а на три дня пути на закат и на полдень равнина была пустынной, если не считать обширных звериных стад. Помимо копытных, встретили люди и хищников — пятнистых, похожих на высоких, прогонистых короткошерстных барсов животных. Зугур сказал, что вагасы их называют гирка, а ахеи — гепардами.
На восьмой дней отдыха Шык собрал отряд на совет — пора было решать, что делать дальше. Отрядники сели вкруг костра, волхв откупорил кувшин с арским медом, наполнил чашу и пустил вкруговую. Первым заговорил Гроум:
— Когда я и воины мои покидали наши горы, Мать Мудрых, А-кка, дала мне Моуна, Нюхающую Рыбу…
Колдун вынул из-за пазухи небольшой амулет, каменную рыбку, висевшую на черном шнурке:
— Моун всегда указывает носом на то место, где находится Лоно Земное. Я же предлагаю поскорее дойти до него и оборвать земные муки. А потом мы все пойдем к своим народам, и понесем им Слово о Великом Лихе, дабы вожди наши могли решить, что делать дальше — спасаться в горах, или принять волю богов. Я сказал!
Шык кивнул, обвел пристальным взглядом всех сидящих, и заговорил:
— То, что ты назвал Лоном Земным, я мыслю несколько по иному — скорее это какое-то место, где Карающий Огонь вырывается на поверхность. Но как ни назови горшок, а лишь бы воду в него можно было налить. Я согласен — сперва мы должны успокоить Карающий, и твой Моун, грем, нам в этом сильно поможет, как и твоя вода из Реки Забвения. А затем все же надо искать лиходея, того, что заварил всю эту кашу. Отряду придется разделиться — мы с Луней двинемся назад, в Ар-Зум, чтобы вместе с Ведом изучать собранные в Звездной Башне писмена разных народов — возможно, они помогут нам. Остальных же я не в праве неволить — каждый вернется домой и упердит своих. Я сказал.
После чародеев говорили отрядники, но слова их не многим отличались от слов Гроума и Шыка, один только дотошный Сур поинтересовался:
— А как же зулы? Слышал я, биться с ними трудно? Вряд ли пропустят нас нелюди и дадут свершить задуманное!
Шык достал жезл Бжвага, воздел его в поднятой руке, чтобы всем было видно:
— Вот эта вещь обережет нас и поможет нам! Она отведет зулам глаза, затмит слух и затуманит разум — они не увидят нас!
На том и закончилось толковище. Отрядники точили оружие, подгоняли ремни упряжи, увязывали тюки — Нюхающая Рыба указала на закат и полдень, в самую сердцевину Зул-кадаша, и вот ранним утром, едва на востоке забрезжил рассвет, отряд уже сидел в седлах — предстоял путь в неизвестность, и Луня, исподволь оглядывая отрядников, заметил у всех на лицах мрачную решимость решимость пройти выпавший путь до конца.
Глава Семнадцатая
Карающий Огонь
Четыре дня мчались кони по холмистой равнине, поросшей чудными, неизвестными на севере деревьями, окруженные табунами диких коней, стадами антилоп, диких коров, и мохнатых зубров. По ночам в темноте, тревожа дозоры, ухали и выли хищники, частенько встречались и следы их ночных пришеств — тучи отвратительных голошеих стервятников кружились над кучами обглоданных костей, и сухой ветер свистел в пустых глазницах белых черепов.
На пятый день дозорные, что всегда шли в полудне пути впереди отряда, принесли весть о зулах. В закатной стороне, среди красных скал и голых каменистых холмов, высилось что-то вроде крепости зулов — огромные утесы окаймляли там вершину горы, и над той горой поднимался дым, а вокруг во множесте лежали на теплых камнях сами зулы.
Моун, Нюхающая Рыба, последнее время прямо таки рвалась со шнура, указывая на приближение рокового места, и Шык приказал готовится к последнему броску, выслал вперед самых опытных дозорных, окурил дымом священного костра жезл Бжавга, а Гроум тем временм колдовал над каменной бутылью с Орайг, водой из Реки Забвения, что должна была, по его мысле, положить конец рождению Нового Мира, а по мысли Шыка — усмирить, усыпить Карающий Огонь…
Ночь в предверии деяния прошла на удивление спокойно — ни что живое не подходило близко к твердыне зулов, сами же они, уверенные в своей безопастности и могуществе, не несли никакой дальней стражи, и отрядников никто не тревожил. Утром Шык разбудил всех сам, и объявил, что пойдут они пешими — зулам ненавистны все теплокровные, и если дойдет до битвы, отряд лишь зазря потеряет коней, а так жезл Бжвага укроет людей от опасности.
Как не просился Луня, как не рвался, все же его оставили охаранять арпаков.
— На твою долю еще хватит! — похлопал его на прощание Зугур, а Чу, улыбнувшись, пообещал, если суждено вернуться живым, взять Луню с собой охотится на гепардов. Так и ушли, помахав на прощание руками, за холмы, и Луня остался один. На всякий случай он не стал треножить коней, а сделал длинный повод и закрепил один его конец за ствол старого, увешаного гнездами птиц, дерева. Вдруг погоня, так одним движением всех арпаков освободить можно, вскакивай в седло — и ходу!
Нельзя сказать, что Луню сильно обидело то, что его не взяли — все же он был самым молодым и неопытным в отряде, а таких на войне всегда берегли, и удел юношей в дружине на первых порах — кашеварить, ходить за лошадьми, обустраивать станы да собирать дрова — так исстари заведено.
Только одно сильно огорчало Луню — Шык даже не попрощался с ним, даже не взглянул в сторону ученика, все возился перед отходом со своим жезлом. Оно и понятно — в этом жезле вся надежда, и умом Луня и сам понимал это. Умом — понимал, а сердцем — обижался. И тревожился — и за побратимов, и за наставника-волхва, и даже за еще недавно так ненавистных гремов…
Медленно тянулось время. Было тепло, но не жарко — зима все же, в родных лесх сугробы уже лежат, небось, а тут, в треклятом Зул-кадаше, теплынь, ровно на дворе середина лета. Луня покидал в ствол дерева берский топорик, пострелял из лука, перекусил, помахал мечом — теперь прадедов клинок уже не казался ему таким тяжелым, как вначале похода — руки окрепли, и загрубели, мозоли на ладонях сделались, ровно каменные.
Луня все время представлял, что происходит сейчас там, на ближних подступах к зулской крепости. Наверняка отрядники долго подкрадывлись, стараясь подобраться как можно ближе незамеченными. Потом в дело пошел жезл, если только он, во славу всех светлых богов, и впрямь сможет отвести глаза зулам. Вот отрядники уже внутри каменных стен, вот они видят…
— Д-о-о-о-н-н-г!! — протяжно и низко разлился окрест низкий и тягучий звук. И сразу за ним еще:
— До-о-онг!
Вздрогнула земля под ногами, глубинный гул прокатился в недрах ее.
«Началось!», — понял Луня, и сердце у него бешеного забилось. Он не выдержал, проворно вскарабкался на вершину дерева, к которому привязал конец повода, и начал напряженно всматриваться в красноватые холмы, за которыми скрылись отрядники. Ну, ну когда же?..
Прошло еще довольно много времени, солнце на полторы ладони сместилось на небосколоне, заваливаясь к закату, когда зоркие Лунины глаза заметили меж холмов какое-то шевеление. Идут! Или нет? Или… Точно, идут, вернее, бегут, торопятся, двое тащат одного, высокий — это Терл, тоже сгибается под чьим-то телом. Не уж-то побили наших?! Луня кубарем скатился с ветки, на которой сидел, отвязал коней и повел их на встречу отряду — вдруг погоня, тут каждое мгновение на счету.
И ведь как чувствовал!
— Беда, Лунька! — задыхаясь от бега, проорал издали Шык: — Коней давай, уходить надо!
Луня быстро отвязал продетый сквозь узды арпаков ремень, освободил лошадей, и подбежавшие отрядники начали запрыгивать в седла. Зугур и Фарн закинули на коня хрипящего, покрытого кровью Чу, вагас споро примотал тело ремнями. Терл бросил попрек своего седла безжизненное тело Сура. Луне хватило одного взгляда, чтобы понять — Сур мертв, достали его проклятые!
А сзади уже накатывалось противное, многоголосое завывание:
— Зу-у-ул! Зу-ул!
Спрашивать, что да как, было некогда — копыта арпаков ударили в пыль, и отряд начал уходить от погони, устремляясь на восход. Через некоторое время Луня оглянулся — посмотреть, что там, позади, оглянулся — и испугался! Из ложбин между холмами выносились зулы, и было их никак не меньше полутора, а то и двух сотен!
Ящеры мчались, высоко поднимая задние лапы, а передние, с длинными, загнутыми когтями, тянули вперед, словно уже были готовы вцепиться в живую плоть ненавистных им теплокровных. От отряда их отделяла сотня шагов, но нелюди и не думали сдаваться — вопя: «З-у-у-л! Зу-у-ул!», они неслись, едва ли уступая арпакам в скорости.
— Мать-Заступница Мокошь, Род Великий, Влес-Предок, обороните и защите, не дайте сгинуть на поганой чужбине! — взмолился Луня, стуча зубами и нахлестывая коня, но тут слева, наперерез отряду из-за холма выкатились новые массы зулов — еще с сотню, и стало уже не до поминания богов — зулы отрезали, отсекали отряд от пути назад, гоня на полдень, в неизвестные, пустынные земли.
Мчались, летели весь день. В горячке бешеной скачки умер Чу — попросту истек кровью, и теперь тело его болталось на спине коня, словно тряпичный куколь, что вяжут роды из соломы и мешковины на праздник Лады. Темнело, но зулы и не думали отставать. Три сотни ящеров, самое меньшее, бежало за отчаянно пытавшимися оторваться от них людьми, гоня отряд все дальше и дальше в глубины неведомых земель.
Ночью попробывали свернуть на восход и едва не поплатились жизнями всех отрядников — зулы широко раскинули охват загонного полукруга, и лишь стремительность арпаков унесла людей от кривых когтей нелюди. Луня на скаку успел выпустить пару стрел, даже умудрился попасть в одного зула, но тот даже не обратил на торчащую из груди стрелу никакого внимания — так и мчался с ней, сверкая в темноте желтыми глазами.
Глаза эти, светящиеся, напоминающие совиные, были еще более ужасными, чем не прекращающийся вопль зулов, и оглянувшись пару раз, Луня едва не свалился под копыта арпака от страха — все пространство позади отряда было заполнено призрачно мерцающими парными огоньками!
Местность менялась — кончились холмы, под копыта коней ложилась теперь привольная степь, поросшая жесткой, короткой травой.
— Жаль, бурьяна нет… Пал бы пустить! — проорал на скаку Зугур, и указал рукой на запад: — Там… река вроде! Может, попытаем счастья?!
Шык только кивнул — он был стар, и бешеная скачка выматывала его сильнее, чем остальных, хотя туже всех, пожалуй, приходилось Гроуму непривычны к коню грем держался в седле лишь благодаря ремню, которым он догадался обвязать себя, пропустив петлю под брюхом арпака.
Отрядники начали заворачивать коней на закат. Зулы, широким полумесяцем охватывая отряд, слишком растянули восточную его сторону, пресекая все попытки людей уйти туда, откуда они приехали несколько дней назад. Западное крыло погони, напротив, сбилось в кучу, и шло почти-что позади отряда. Путь на закат был свободен, главное — надо было проскочить под носом бегущих зулов, чтобы они не успели повернуть раньше. Днем людская задумка была бы замечена зулами сразу же, но ночью они лишь видели впереди себя темную массу всадников да слышали топот копыт. На это и надеялся Зугур, неожиданно скомандовав поворот. Арпаки, приседая на задние ноги, вздымая тучи пыли вперемешку с мелкими камнями, повернули и теперь отряд мчался уже не на полдень, а на закат, проскользнув под самым носом замешкавшихся зулов.
На рассвете измученные до самой крайности отрядники увидели впереди бурую стену камышей — чутье не подвела степняка Зугура — отряд приближался к плавням какой-то реки.
Всадники с налету вломились в ломкую, шуршащую стену, под копытами коней вспенилась мутная вода. Арпаки потянулись к влаге, но все в отряде знали — несколько глотков, и кони, запалившись, падут. Отчаянно лупя лошадей палками, древками копий, ножнами мечей, люди гнали их все дальше и дальше, а Зугур, чуть приотстав, высекал искру — сухой камыш должен был вспыхнуть дружно и стена огня преградила бы путь зулам.
Камыш действительно занялся быстро и пошел полыхать, с треском поглощаемый огнем. В гуле пожарища стихли вопли неутомимых в погоне зулов, дым застил глаза, взошедшее солнце плыло в нем, словно кошмарный зулский глаз, жестокое и страшное.
Кони по грудь перешли неглубокую протоку и вновь вынесли всадников на твердую землю.
— Отрываемся! — прокричал Зугур: — А не то настигнут!
И вновь скакали, загоняя и без того усталых коней, пересекли еще две протоки, запалили еще две камышовые стены, и лишь к полудню остановились.
— Ну, кажись, оторвались! — Зугур спрыгнул с коня, и повел его шагом по кругу, чтобы арпака постепенно остыл, чтобы не дало сбой и не разорвалось бешено колотившееся от долгой неистовой скачки лошадиное сердце. Остальные сделали то же, потом долго обтирали пот и грязь с конских спин, и лишь когда лошади были обихожены, люди позволили себе упасть на землю и закрыть глаза.
Отдых был кратким — погоня висела на плечах, тут не до сна. Быстро поели. Луня пытался вызнать, что же произошло в крепости зулов, но люди были слишком измучены, чтобы отвечать. Лишь Гроум, оторвавшись от куска вяленого мяса, коротко сказал:
— Мы выполнили то, зачем шли! Новый Мир не родится, Карающий Огонь уснул! А потом кто-то, кто стоял у дыры в земле, сломал колдовской жезл, что был у твоего волхва, зулы увидели нас и бросились…
— Этот кто-то… не был зулом, размотай его кишки небесный вихрь по семи пустыням! — буркнул Зугур, лежа на спине: — Шык кинул в него свою бронзовую булаву, но тот увернулся — и повелел ящерам убить нас. Сур погиб сразу — прыгнувший зул порвал ему горло. Чу прижали между камней, он отстреливался, но и его достали. Если бы не Терл, вообще бы не ушли… Как пошел махать своим молотом, от этих зулов только лапы да хвосты полетели!
Шык, который, едва только отряд остановился, упал на землю и пролежал так почти все время, наконец приподнялся, отпил воды из баклаги, сел, оттер ладонью пыль и грязь с лица и жестом поманил к себе Луню:
— Лунька, видел я его… Злыдня этого… Это вообще не живь… Дух, а скорее — авата, воплощение бога, по-арски. Только вот что за бог это, разорви его молоньи? А зулы… они на посылках у него, служат. И кормили они Карающий… людьми живыми, смекаешь? Там, между скал, в земле дыра была, в ней и жил Карающий. Когда мы подошли, Гроум вылил в дыру воду свою, зачарованную, и Карающий… уснул. И тут хозяин зулский… жезл Бжвага расколол! Вот и все…
Шык умолк, снова глотнул водицы и принялся переобуваться, перематывать онучи — в такой круговерти сотрешь ноги, и все, считай, что к Маре добровольно отправился, да еще и отрядников за собой утянешь. Сам не ходок — остальным обуза.
Чуть отдохнувшие люди поднимались, отлично понимая — разлеживаться им никто не даст. Погибших Чу и Сура погребли быстро и без лишних обрядов. Отрядники мечами нарезали охапки камыша, обложили ими тела, Гроум и Шык сотворили огонь, и вскоре вместе с дымом унеслись в иные миры души Сура и Чу. Прах погребенных развеяли над рекой — пусть унесет в далекие морские дали…
Побратимы лишились двоих из своего братства.
И еще не остыли пепелища погребальных костров, как сквозь дым горящих вдали камышей до слуха отрядников донеслось ненавистное:
— Зу-у-ул! Зу-у-ул!
— На конь, други! — закричал Шык: — Поклажу бросайте, ночевники, шатры, посуду. Берем только еду, воду и оружие! Ворог близко!
Едва успели раскидать тюки и хлестнуть коней, как на дальней стороне узкой полоски земли, что разделяла две протоки, показались первые зулы. Путь на полдень и закат был отрезан.
* * *
Шел третий день погони. Третий день горстка людей пыталась оторваться от орды кровожадных нелюдей, жаждавших их смерти. Лишь две передышки подарили боги отрядникам за это время — зулы постоянно висели на хвосте, их вопли стали уже чем-то привычным и перестали пугать так, как в первый день. Кони держались на последнем приделе своих сил, два арпака пало — не выдержали выносливые сердца, а одного пришлось убить — конь сломал ногу, угодив копытом в змеиную нору, и Зугур, прикрыв ладонью грустный лошадиный глаз, коротким ударом меча в сердце прекратил мучение животного.
Однажды далеко впереди показались горы, невысокие и скалистые. За ними, если верить лежащему в котомке волхва Чертежу Земли, должно было быть море, но зулы теперь постоянно отжимали отряд от его побережья, не давая людям пробиться туда. Повернув во время метаний по плавням, вот уже второй день отряд скакал на полнуночь, уклоняясь к закату, и Шык почему-то был уверен, что впереди их ждет засада.
Все чаще и чаще среди отрядников заходили разговоры о том, чтобы остановиться и грудью сшибиться с врагом — бегство без надежды на спасение выматывало. Казалось, уж лучше встретить смерть лицом к лицу, и в жаркой рубке постараться взять как можно больше вражеских жизней.
На седьмой день погони пали еще три арпака. Теперь коней осталось десять — на восемь людей. Когда число коней и людей сравняется, смерть придет и к отрядникам, ибо без отдыха даже неутомимые арпаки не смогут бежать больше одного дня.
Так и случилось на девятый день — арпак Марвина на всем скаку кубарем покатился по траве, ломая кости себе и всаднику. Барвин, скакавший последним, заметив это, поспешил к брату, а за ним повернул своего коня и верный воинской чести великан Терл. Пока Барвин поднимал тело брата с земли, а грем, прикрывая пелагов, вертел над ними свой молот, лавина зулов, несущаяся в сотне шагов позади, словно бы прыгнув вперед, накрыла людей. Крики, хряськ ударов, миг — и все кончилось — желтоглазые ящеры уже мчались дальше.
Луня, Шык, Гроум, Зугур и Фарн, видившие смерть друзей, побратимов и соплеменников, ничем не смогли им помочь — и много раз корили потом себя за то, что не решились погибнуть вместе с ними. Но богам было угодно иное, и вот уже всего лишь пятеро оставшихся отрядников уходили от погони, без надежды и веры в спасение. Не даром выли и плакали Желя и Карна, не даром…
* * *
На десятый день пал последний вьючный арпак.
— Вот и наш смертный день приходит! — прохрипел на коротком привале Шык. Ночью путникам удалось оторваться от преследователей, и теперь они наслаждались мигом покоя, расположившись на вершине высокого холма. Зулы уже появились на горизонте, и казавшееся отсюда множеством движущихся букашек их воинство неуклонно приближалось. Пора было в седла.
— Если к полудню достигнем вон тех гор… — Гроум указал на цепь синеющих вдали вершин: — То спасемся…
Никто не стал спрашивать грема, почему он так сказал — люди верили в любую возможность отсрочить гибель, пусть и самую призрачную.
— А если… ударить по всем зулам… ну, громовым заклятием, или огневым? — с трудом разлепляя запекшиеся губы, спросил Луня у волхва. Шык, исхудавший за время погони сверх всякой меры, отрицательно покачал головой:
— Ну, прибьем мы десяток, ну два, если силы с Гроумом объединим. А остальные нас в клочья разорвут. Да и время для заклятий время нужно, не поспеем, думал я уже… Все, пора, други!
И снова скачка, и снова хрипят арпаки, екают селезенками, и снова доносится сзади мерный топот сотен когтистых лап и многоголосый вопль «Зу-у-ул!» вязнет в ушах. А синие вершины так далеки, так недоступны…
К вечеру впервые за все время погони, на небе появились облака, быстро сгустившиеся в серые тучи. Упали в степную пыль первые капли дождя. Слегка похолодало. Луня вспомнил слова Веда о том, что ящеры не выносят холода, и не могут быстро двигаться, когда у людей при дыхании изо рта начинает вылетать пар. Вот почему гремский колдун сказал о горах! Там чем выше — тем холоднее, там И В САМОМ ДЕЛЕ МОЖНО СПАСТИСЬ!
Зулы не настигли отряд и в этот день, а ночью с близкого уже моря подул сырой и холодный ветер, и ночью же умер арпак Луни. Конь просто подогнул под себя ноги, лег и закрыл глаза. Луня поцеловал тяжелую конскую голову в беловатую звездочку между глаз, закинул на спину притороченный к седлу сад с луком, и вопросительно посмотрел на волхва — кажется, час последней битвы пришел!
Волхв же был занят, казалось, совсем бесполезным делом — прикрывая ладонью от сильных порывов ветра огонек лучины, он внимательно разглядывал извлеченный из котомки Чертеж Земли, словно хотел разглядеть на нем начертанный богами ответ на вопрос — что дальше? Изредка Шык о чем-то советовался с Зугуром, а рядом топтался не понимающий по-родски Фарн, сжимая в руках свою обоюдоострую бронзовую секиру. Конь Фарна тоже мог умереть в любой миг, и этроса интресовало, что решат остальные. Один лишь грем сидел в стороне, безучасный ко всему на свете, и негромко напевал что-то на своем языке — после смерти Терла Гроум совсем перестал вникать в общие дела и впал в такое же примерно состояние, в каком был Луня после чар Змиула.
— Это закатные оконечности Спящих гор! — наконец уверенно и громко сказал Шык, и всем послышалась радость в голосе волхва.
— Мы ж от них на юг уходили, как они тут-то очутились? — вяло спросил Луня, главным образом для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.
— Зулы гнали нас сперва на полдень, потом мы ушли к закату, а потом, в плавнях, повернули на полночь! — Шык потряс Чертежом, стряхивая с него капли дождя: — Мы сделали круг, обойдя почти весь Зул-кадаш, и вот теперь вышли на его закатную границу! Прямо к закату от этого места в дне пути берег Южного моря, а на полночь — Спящие горы. Между ними и морем можно прорваться в Великую Степь, Зугур говорит, там есть тропа!
— Есть! — хрипло подтвердил вагас: — На конях не пройти, да только коней мы потеряли, считай — им поллуны отъедаться надо, а так еще день, и все падут!
— До гор мы не дойдем… — вдруг подал голос молчавший весь разговор Гроум: — Не поспеем… Слышите, опять завопили, жабы! Смерть идет, люди, смерть по наши головы! А-а!
Колдун вскочил, крича что-то, размахивая руками, полы его плаща разлетелись в разные стороны, и тут низко-низко над головами путников ударил гром и блеснула ослепительная молния!
Гроза, зимой!
«Не иначе, усердием богов сотворено сие!», — пронеслось в голове Луни, и он с изумлением принялся разглядывать низкие, черные тучи, словно хотел увидеть в разрывах клубящегося мрака летящих по небу отца дождей Похвиста, а то и метателя молоний-огниц Пера.
Но не пролетали над растерянными, усталями и измученными людьми могучие боги, зато дождь после молниевых сполохов сразу усилился, стало холодно. Вода ледяными струйками потекла под рубаху Луне, отяжелела одежда. За шумом дождя перестал быть слышен клич приближавшихся зулов.
— Холод! — Зугур первым сообразил, в чем дело: — Идет холод с гор! Вперед, быстрее, и мы спасемся!
Он почти что волоком потащил упирающегося Гроума к коню, Луне махнул рукой — садись позади меня, подтолкнул Фарна, дернул за рукав Шыка, и вот уже четыре изможденных арпака поскакали к невидимым в темноте горам, неся на своих натруженных спинах пятерых таких же измученных людей.
Скакали всю ночь. В темноте, за пеленой косо бившего в землю дождя было плохо видно, но горы сильно приблизились, судя по камням, попадавшимся повсюду, и по то и дело возникавшим из темноты на пути всадников скалам. Потом умер конь Фарна, просто упал и даже не бил ногами в агонии — смерть мгновенно прибрала конскую душу, облегчив страдания несчастного животного. Почти сразу же за конем Фарна пал и скакун Гроума. Животные не выдержали первыми, хотя Луне и подумалось, что всю основную тяж их бешеного бегства приняли на себя именно арпаки…
Зулы, не смотря на похолодание, не очень-то отстали от людей. Нет-нет, да и прорывался сквозь шорох дождевых струй их надсадный клич «Зу-ул! Зу-ул!». Надо было спешить, спешить из последних сил — никому не хотелось умирать на пороге спасения, и люди заставили себя подняться и двигаться вперед.
Зугур усадил полубезумного Гроума в седло вместо себя, Фарну велел держаться за ногу Шыка, сам схватился за латаный Лунин поршень, и так то ли ехали, то ли бежали, до самого рассвета…
А на рассвете пошел снег. Случилось это настолько внезапно и неожиданно, что Луня едва не свалился с коня — из серого, туманного утра выплыли прямо на путников огромные, черные тучи, похожие на напитанные водой овчины, ударил ветер, и понеслись, закружились, замелькали повсюду белые хлопья. Поднялась метель, настоящая зимняя метель, и под ногами стали буквально на глазах расти сугробы. «Точно, без богов не обошлось!», — решил Луня, прикрывая глаза от секущего по ним мокрого снега.
Страдая от холода, насковзь промокшие путники вместе с двумя оставшимися конями забились в какую-то щель между скалами, натянули на себя все, что осталось у них в котомках, и молили всех богов, и своих, и чужих, лишь об одном — чтобы нежданный снегопад заморозил поганых зулов, отмстил за погибших товарищей…
Снег кончил идти к полудню. Шык разбудил пригревшегося и уснувшего Луню, и вслед за Фарном и Горумом роды начали выбираться из снежного плена — их расщелину завалило почти на человеческий рост. Зугур остался сидеть на камнях, в самой глубине. Он плакал и не стеснялся слез — ночью умерли последние кони, и вагас прощался с ними.
Откопались. Метель утихла, и взглядам выбравшихся из-под снежной пелены людей предстала белая до самого горизонта, холмистая предгорная равнина, та самая, по которой они вчера бежали, ехали, скакали, без надежды на спасение, с кошмарным врагом на плечах. Теперь все было иначе. Снег словно забелил, растворил все страхи, всю боль потерь, весь ужас и всю усталость. Захотелось жить, захотелось вернуться домой, выспаться на теплой печке, отведать теплого жита, попить парного молока из глиняной крынки, и снова — спать, в тепле, под мохнатой медвежьей шкурой…
Лунино внимание привлекли ряды одинаковых, невысоких снежных холмиков, которыми был усеян весь склон ближайшего скалистого холма.
— Это что… зулы?! — испугано спросил он у остальных. Все переглянулись — две сотни шагов отделяли сейчас людей от тех, кто поллуны почти без устали, сна и отдыха гнал их по своей земле, повинуясь воле неведомого хозяина. Гнал, гнал — и загнал, вот только не уж-то снег действительно остановил грозных ящеров, когда добыча уже была у них в руках? Луня на глаз прикинул — зулов было около четырех сотен.
— Надо убираться отсюда, други! — Пробурчал сумрачный Зугур, выбравшись следом за остальными из расщелины: — Не ровен час, оживут эти твари, тогда все, нам всем тут конец придет!
— Не оживут! — вдруг ощерился Гроум, выхватил из рук Фарна секиру, и прежде чем его смогли задержать, шагнул через снежный гребень вниз, и пошел, высоко и смешно поднимая ноги, по глубокому снегу прямо на занесенных зулов. Он что-то кричал, размахивая и потрясая руками, он драл свою бороду, далеко в сторону отшвырнул шапку, дав ветру трепать свои седые волосы…
— Тронулся колдун! — прошептал Зугур, но тут Гроум достиг, наконец, засыпанных снегом зулов, и началось что-то невообразимое!
По воле колдуна по всему склону пронесся вдруг рукотворный вихрь небывалой силы, сметая снег с камней, скал и с лежащих на них зулов. Гроум подошел к крайнему и ткнул его острием на конце секиры. Ящер был жив, он слабо пошевелился, попытался отползти, но его тут же настиг удар блеснувшего оружия, развалив напополам. Однако Гроум скоро понял, что с секирой ему пришлось бы ходить меж оцепеневших врагов очень долго, и он оставил ее торчать меж камней, а сам, подняв руки, занялся чародейством.
Никогда еще Луня не видел такой ворожбы! Огромные ледяные скалы по воле Гроума вырастали вдруг из снега, вырастали, чтобы в тот же миг, в крошеве ледяных брызг, обрушиться и раздавить скорчившихся ящеров. Удары невидимых молотов вбивали тела зулов в камень, оставляя лишь огромные пятна слабосветящейся зеленоватой крови, огонь и каменные вихри кидали ящеров из сторону в сторону, испепеляя их, раздирая на части, размазывая по камням внутренности… Вскоре весь склон был покрыт кусками тел мертвых зулов, скалы вокруг светились от их холодной зеленой крови, а посреди всего этого стоял, опершись на секиру Фарна, гремский колдун, и на губах его играла зловещая улыбка — он все же отомстил за смерть соплеменников, пусть и не тому, кто был виновен в их гибели, ну так хотя бы его прислужникам!
— Вот и все! — просто и буднично подытожил Шык: — Ну что, Лунька, теперь — в погоню за зулским хозяином?
ИНТЕРЛЮДИЯ I
Землю трясло. Дрожала твердь, колебались скалы. Воды морей порождали исполинские волны, которые смывали целые селения, даже если они отстояли от берега в полудне пути.
Всюду горели леса, и дым пожаров застилал небо. Обезумевшие животные метались меж пылающих дубрав, сбивались в стада, и в тщетной надежде спастись бросались в воды рек и озер, где и тонули.
По степям двигались огромные стаи зеленой саранчи, пожирая на своем пути все — и траву, и кусты, и даже черноземный слой самой земли, превращая его в серую мелкую пыль.
В горах, не смотря на позднюю осень, шли проливные дожди, и многие реки вышли из берегов, затопив обширные земли, никогда не ведавшие о наводнениях.
Карающий Огонь терзал весь сущий мир, пугая, калеча и истребляя его обитателей. Но пуще всех страдали люди, самые разумные и умелые из жителей земных, ибо Карающий зажигал в их умах безумие, уподобляя род человеческий всем остальным живым тварям.
По всей Земле, там, где раньше мирный охотник, табунщик или оратарь вершил свои неспешные труды, ныне грохотали боевые барабаны, ревели рога, полыхали костры, и отряды воинов рыскали окрест в поисках врагов, подлинных или мнимых.
Дружины кельт-пелагов, подняв на шестах восьмиконечные знаки бога войны, двинулись в поход на ивров, полудиких жителей крайней закатной оконечности обитаемых земель, и песни кельских жрецов заглушали стоны и вопли убиваемых на порогах собственных хижин несчастных.
В землях этросов возникла смута, род пошел на род, и там, где вчера еще в теплых речных заводях нежились этросские красавицы, ныне их мужья, отцы и братья насмерть резались друг с другом, обагряя прозрачные воды кровью.
Земли ахеев постиг неурод, и ахеи целыми коленами уходили в горы, уплывали на утлых челнах и плотах на мелкие острова, в изобилии имевшиеся в Южных морях, и во множестве гибли от осенних штормов, от голода, холода, диких зверей и болезней.
Белые цоги, ночные убийцы, засели в своих горах, и совершали набеги на ослабленные и истерзанные битвами с хурами коши вагасов. Пленных цоги вели в деревянные капища, что стоят одиноко среди гигантских деревьев заповедных дубрав, и там вскрывали им жилы, пили кровь и щедро кропили ею лики своих жутких божеств, а когда пленников не хватало, в жертву приносили детей и жен своего же племени, и плач стоял по потаенным горным цогским селениям.
Вагасы, разметанные по всей Великой Степи, преследуемые хурами, растерявшие и коней, и людей, и весь кочевой скарб, иногда в отчаянии и боевом безумии вдесятером бросались на конные сотни находников, и в кровавой, неистовой рубке гибли, беря за одну свою жизнь две-три вражьих, но мести не получалось — оставшие без защитников и кормильцев вагасские семьи легко попадались в руки аров, нагрянувших вдруг в Великую Степь, и те в вволю тешились с захваченным «людским скотом», как называл плененных вагасов Ар-шер Любо Троерукий.
Основные силы аров неожидано соединились с хурами и разбив остатки вагасов, тянулись к северу, к темным родским лесам, и вряд ли в гости к родам вел свою армию Любо…
А сами роды, что ни день, сталкивались на лесных полянах то с корьевскими войскими отрядами, то с неведомыми находниками, рыскавшими в поисках добычи, а то и с дикой нелюдью, повылезавшей отовсюду, не смотря на холода. И вроде осень, время мирное, торговое, но ни одного обоза или каравана не шло по Великому Ходу, и родские вожы ломали головы, рассылали бродников-лазутчиков, пытаясь понять — что творится в мире?
А творилась в мире Великая Смута, и старый арский маг в синем плаще, что стоял на вершине Звездной Башни, притулившейся над обрывом у одной из полночных вершин Серединного хребта, знал это. Знал — но не мог ничего сделать, и слезы текли из некогда ясных и мудрых, а ныне — слабых и покрасневших очей его…
Маг не мог видеть глазами, что происходит сейчас вдалеке от него, или происходило недавно, но другое, колдовское зрение помогало ему, и он знал, что Дом Корча по ту сторону гор стоит пустым и разграбленным, что в Зул-кадаше четыре сотни зулов гонят горстку храбрецов по сухим и безводным степям к верной смерти, что Карающий Огонь, усыпленный в одном месте, жарко полыхает во многих иных, и никакой Реки Забвения не хватит, чтобы залить его.
Маг готовился к собственной смерти, ибо долг его был исполнен, а иного смысла жизни он не видел. Он отпустил оставшихся слуг, уничтожил многое из своего магического имущества — чтобы не попало после его смерти в чужие руки. Он поселил на дне пропасти, прямо под Звездной Башней, жуткое существо, сотворив его из духа горного барса и пламени костра. В назначенный час это существо должно будет испепелить своим дыханием сухое, старческое тело, закутанное в синий плащ. Тело бросится с башни вниз, а душа взметнется в высь, в иные миры, в иные дали.
Все это случится скоро, очень скоро — но не сейчас. Маг ждал важных вестей с восхода, из страны Лури, ждал гонца или посланца, но никто не спешил к одинокой башне по каменистой дороге, что вилась над обрывом, и темнело лицо Великого Веда, и самые мрачные думы одолевали его разум.
Иные вести с восхода достигали иногда Звездной Башни. Народ шу наседал на джавов, но смуглолицые жители полуденных стран у Бесцветных морей стойко сражались, отбивая наскоки находчиков. Жители Ор-х-гвана точили кривые клинки, но пока не ясно, на кого указует им Великий Жрец, что доносит до людей волю богов. Лури уходили в потаенные горные долины, а омы собирали войска, и ветер трепал их тростниковые знамена с красными знаками войны по всем перевалам полуденных отрогов Омских гор.
И в восходных землях, и в полуденных жарких странах, и на холодной полуночи, и в стороне загадочного заката — везде и всюду люди убивали людей, убивали себе подобных, тогда как никогда олень не убивает оленя, тигр не ест тигра, медведь не задирает медведя…
Вед устал ждать едва ли не больше, чем устал жить, но он не мог уйти, не получив послания, и он продолжал ждать — без надежды, без веры, но — с уверенностью, что ДОЛЖЕН ДОЖДАТЬСЯ!
Тяжелая, жуткая и кровавая осень опустилась в тот год на обитаемый мир, а за ней шла еще более тяжкая зима, и едва ли люди помнили худшее время, но никто не задумался над этим — безумие Карающего Огня жило в каждом, одних толкая на кровь, других — на бесчестие, третьих — на смерть, а кое-кого и на предательство.
Пятеро усталых и оборванных путников пробирались той порой по закатной стороне некогда Спящих, затем Проснувшихся, а ныне, стараниями этих людей Вновь Уснувших, гор. Никому из смертных не было до них дела, ибо никто и не числил их среди живущих, но кое-кто из бессмертных, богов и духов, внимательно следил за маленьким отрядом ничего не подозревающих людей, следил, но до поры, до времени — в тайне…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВЛАДЫКА
Глава Первая
Море
Маленький костерок, пляшущий меж сложенных в виде очага плоских камней еле-еле освещал лица сидевших в пещере людей. Фарн точил лезвия секиры, Зугур, тихо напевая себе под нос что-то на своем языке, чинил конскую сбрую, Шык раскладывал на куске черной кожи амулеты, брал их поочередно в руки, нашептывал деревянным, костяным и каменным фигуркам какие-то слова, гладил и складывал в котомку. Луня дремал, привалившись спиной к камням, а Гроум просто смотрел в огонь, и тонкогубый рот его кривила время от времени недобрая усмешка, но какие воспоминания посещали колдуна, что тревожило или веселило его — для всех оставалось загадкой. Гроум все больше и больше замыкался в себе, душа его, изможденная тяжелым походом и старостью, мучалась, кричала по ночам, и Луня слышал этот крик сквозь сон — словно бы где-то совсем рядом кричал попавшийся в силок заяц, а пара хорей уже кружила вокруг обреченного зверька…
Прошло восемь дней с того страшного утра, когда посланный неведомыми богами снегопад усыпил, обездвижел воинство зулов, а Гроум в порыве слепой ярости вбил кости и плоть четырех сотен ящеров в камни и скалы. Все это время путники пробирались через мертвые горы, уснувшие теперь уже надолго.
В диком бешенстве своем, когда трескалась земля, а из вершин черных, скалистых пиков текли реки расплавленного камня, распугали горы все живое на много дней пути вокруг, и ушли из зеленых, а ныне почерневших и обугленных долин и люди, и звери, улетели птицы, уползли гады. Нескоро еще вернется сюда жизнь…
Путникам приходилось туго. Во время бешеной скачки через Зул-кадаш потеряли они всех своих коней, а с ними — и все припасы, теплую одежду, еду и множество мелких, зачастую и ненужных вещей, без которых, однако, когда придет час, не обойтись.
Но эти потери не жгли сердце, не ложились тенью печали на душу — горше мук телесных были муки скорби по погибшем на страшном пути — Чу, Сур, Терл, братья-пелаги Марвин и Барвин… Их уже не вернешь, не воскресишь никаким чародейством. Зулы сполна заплатили за жизни отрядников, но разве можно равнять в цене людскую жизнь и жизнь нелюдей? И оттого становилось еще тоскливее — уже ничего не исправишь, не вернешь…
Как всегда бывает, когда, напрягая все силы, рвешься к какой-нибудь цели, и достигаешь ее наконец, после наступает расплата. Опустошенная душа плачет, демоны царапают сердце своими острыми когтями, и мир видится серым и тусклым. Так, по крайней мере, думал Луня, сквозь опущенные ресницы глядя на костер, наблюдая расплывающиеся в сощуренных глазах лучи, разноцветные и яркие, такие веселые, словно и не было ничего, словно он дома, и смотрит в очаг, отдыхая после удачной охоты…
Словно подслушав Лунины мысли, Зугур отложил кожаную сбрую — вагас сберег ее, не смотря на то, что все лошади пали, и таскал с собой, — и сказал:
— Третий день не едим ничего. Скоро ветер нас валить начнет. Шык, скоро мы выйдем в степь? Там я хоть суслика, да добуду…
Волхв устало поднял на Зугура взгляд своих выцветших от времени глаз:
— По Чертежу — через два дня, но рисунок гор там не точный, может, и позже, может и раньше… Ты же тропу обещал, где она?
— Тут так все искорежило. — Зугур пожал плечами.
— Камни кончаться раньше. — подал голос сидящий неподвижно грем: — Но в степи нас ждет встреча с людьми — хуры, что жили здесь прежде, а теперь ушли, убоявшись гнева гор, снова стекаются к их подножиям. Мы усыпили горы, и хуры думают, возвращаться им назад или нет. Нам лучше не встречаться с ними…
Луня вспомнил попавшееся несколько дней назад им на пути хурское поселение — два десятка каменных хижин, высокую башню между ними. Гнев гор пощадил постройки, лишь потрескались сложенные из плитняка стены да кое-где вывалились двери, и путники забрели внутрь, надеясь найти пищу. Луня теперь никогда не забудет деревянные столбы, стоявшие в каждой хижине. Вершины столбов увенчивали резные личины хурских богов, а к гладким бокам костяными иглами были приколоты уши, множество сморщенных, истлевших, и свежих, еще не свернувшихся ракушками человеческих ушей… Да, с таким народом лучше не встречаться.
— Завтра мы пойдем на запад, выйдем к морю. Я слышал, хуры не любят моря, и не подходят к нему близко. — Шык развернул наколотый на тонко выделанной коже арскими умельцами Чертеж Земли, повел узловатым пальцем по линии берега Южного моря: — Если нам повезет, день-другой пути по побережью, и мы встретим ахеев. С ними проще договориться, и потом — от многих их поселений берут начала рукава Великого Хода, что ведут на полночь. Для нас с Луней это путь сперва домой, потом в Ар-Зум, к Веду, к его знаниям. Для Гроума — к Ледяному хребту, если он, конечно, захочет вернуться, а Зугур с Фарном вольны выбирать…
— Я пойду с вами, да и Фарн тоже! — спокойно сказал Зугур, блеснув глазами: — Видать, не судьба мне на родину вернуться. Все время вокруг ходим, а никак не завернем — так и быть по сему! С Фарном мы уж говорили про это — его дома никто не ждет, он хочет мир поглядеть, да опять же и злобится люто на зулского хозяина, а мы ведь за его головой собираемся?
— Но в Ар-Зум вам нельзя, а мы с Луней сперва должны с Ведом толковать — вдруг сможет он зацепку какую дать, про Зул-кадаш вон вспомнил же! — Шык свернул кожу, на которой раскладывал амулеты, и повернулся к Зугуру. Вагас усмехнулся:
— За это не переживай, волхв, в Ар-Зум мы не полезем, в неволю опять не больно-то охота — у Корча пересидим, пока вы в Звездной Башне будете измысливать, что да как.
На том и порешили, и лишь один Гроум, как обычно, отмолчался, и для остальных так и осталось загадкой, что решил старый грем. Однако его странные пророчества, мощь его чар и вода из Реки Забвения, колдовской Ортайг, что принес он с собой с Ледяного хребта, помогли отряду усмирить Карающий Огонь, выжить и уйти из Зул-кадаша, и поэтому ни волхв, ни остальные не наседали на Гроума. Идет колдун с ними — хорошо, не идет — его воля…
До моря пришлось пробираться глухими, засыпанными пеплом и залитыми застывшим камнем ущельями. Ни Шык, ни Луня, моря никогда не видевшие, даже не поняли сначала, что за полоска воды блеснула впереди, между скал. А потом, уже стоя на мелкой, обкатанной гальке, прислушиваясь к шороху прибоя, глядя на бескрайнюю даль, где играли на воде солнечные блики, постепенной сливаясь в золотую нить, за которой уже начиналось небо, вдыхая соленый ветер, дивились роды — сколько же воды на земле, и как чудно и дивно устроили этот мир боги, сделав воду соленой и поместив ее в одном месте!
Фарн на берегу совершил странный обряд — он, не смотря на холодный ветер, разделся донага, вошел в воду по самую шею, и вскинув руки, долго и протяжно пел на своем языке. Зугур пояснил Луне, что этросы всегда связывали свою жизнь с морем, и без соленой пучины их племя не сможет существовать. Сам вагас тоже омыл в волнах прибоя руки и ноги, коснулся ими висков и стряхнул капли обратно в пенистые буруны — поклонился духу соленой воды.
И только угрюмый Гроум, как сидел в сторонке на камне, похожий на нахохлившуюся ворону, так и остался сидеть. Море его, по сути заново рожденного в холодных волнах, не трогало и не занимало — воды и вода…
К вечеру того же дня Фарн умудрился, расплетя подол своей вязаной рубахи, соорудить рыболовную снасть, согнул из нагретой бронзовой иглы крючок, наковырял под корнями жестких кустарников каких-то личинок, и поймал трех довольно больших рыбин. Луня, полазив по окрестным скалам, подстрелил небольшую, серую птицу с длинным клювом, похожую на удода, и хотя мясо птицы сильно отдавало рыбой, путники устроили пир — после пяти дней поста это была первая живность, которую удалось добыть!
Ночевали прямо на берегу, на шуршащей гальке, набросав на нее кучи веток и завернувшись в плащи. Ночь прошла спокойно, а утром ушедший на разведку Зугур принес дурные вести — их выследил лих, его следы и помет вагас нашел неподалеку от стана путников.
— Ночью лих не видит ничего, вот и сидел, ждал, пока рассветет, а утром его спугнул кто-то. Но он придет, обязательно придет. Судя по помету, он давно ничего не ел, и голод заставит его забыть об осторожности. Если он застанет нас врасплох, то убьет кого-нибудь прежде, чем мы успеем взяться за оружие! Надо стеречься, и не подходить близко к скалам.
Луня вспомнил огромный череп лиха на колу возле вожевой хоромины в родном городище. Вот оно значит как, и с лихом придется стакнуться! Ну что ж, лих так лих, нехай на себя пеняет! Луня давно уже перестал пугаться, узнавая о какой-нибудь напасти, ожидающей путников, и даже испытывал теперь нетерпение — скорей бы все началось, чтобы скорее закончиться.
Лих пришел на рассвете следующего дня, и разбуженные дозорным Фарном люди с ужасом глядели на мелькающую за камнями горбатую спину и безволосую голову с одним-единственным глазом посредине морщинистого лба. Лих был огромен, в три человеческих роста высотой, а руки его по толщине не уступили бы телу здоровяка Фарна. Губастый рот чудища был приоткрыт, с желтых, длинных клыков капала вязкая слюна. Чудище чуяло добычу и было очень голодно.
Череп лиха, виденный Луней дома, казался куда как меньше башки вот этого, живого страшилища!
— Ну все, теперь стерегитесь! — проговорил негромко Зугур, поднимая с камней копье: — Если он броситься — разбегайтесь вроссыпь! Луня, из лука без толку не пуляй, не свалишь его стрелами, разозлишь только.
— А если в глаз! — загорелся Луня, прикидывая, что с десяти шагов он бы попал.
— Нет! — Зугур покачал головой: — И в глаз лиха не убить, а ослепший, он так взъярится — не дай видеть никому. Нас на звук ловить станет! Ого, кажись, двинулся, бурдюк дырявый!
Лих и в самом деле, шумно сопя, начал перелезать через увитую плющом гряду невысоких валунов, заросших кустами, подбираясь поближе к людям. Путников он не боялся, да и голод подстегивал чудовищного великана, торопил, заставляя забыть об осторожности.
Шык, сложив из пальцев фиговину, ткнул ей в сторону чудища — на! Лих ровно споткнулся, икнул, зашарил вокруг себя ручищами, ловя кого-то в кустах вокруг себя. Луня догадался — волхв наслал морок, отвлекая лиха. Теперь самое время уходить…
— Если что — бить в шею! — услышали все шепот Зугура. Луня глянул на лиха — и предостерегающе закричал — враг бросился в атаку, стряхнув с себя морок, насланный Шыком!
— Россыпью! Россыпью! Грем, не стой, порвет он тебя раньше, чем ты чары свои бросишь! — Зугур, отчаянно крича, отбегал к морю, Фарн отступал вдоль берега в другую сторону, выставив перед собой секиру, Шык и Луня прижались к камням слева, и лишь один Гроум остался сидеть там, где сидел. Лих одним гигантским прыжком перемахнул через громадный валун и очутился возле гремского колдуна. Радостный рев огласил окрестности — лих уже предвкушал, что добыча у него в пасти, что он уже перемалывает ее кости во рту, глотает теплую кровь…
— Нельзя его бросать! — закричал Луня, и напрочь забыв все наставления Зугура, бросился назад, на выручку Гроуму, на ходу пуска в морщинистую спину лиха стрелу за стрелой. Лих взревел от боли, повернулся, вскидывая ручища — схватить мелкую и колючую двуногую тварь, оторвать ей голову! Шаг, другой — и вот уже живая громада высится над Луней, уже видно маленький, налитый кровью — и совершенно лишенный искры мысли глаз, глаз алчного зверя, видящего перед собой мясо!
Луня всадил в это глаз стрелу и тут же упал, задетый рукой чудовища. Лих завыл, пытаясь вытащить древко из окровавленной глазницы.
— Отползай! — прокричал Луне подбежавший Зугур, изо всех сил всаживая копье с трехгранным бронзовым наконечником под мышку лиху. Сзади с грозным боевым кличем навалился на исполина Фарн, пытаясь ударами секиры перебить чудищу хребет. Луня, откатившись по мокрой гальке к самой воде, вскочил, выхватывая меч — ну, вроде наша берет!
Не тут-то было! Лихом одним взмахом рук отшвырнул от себя и Зугура, и Фарна, и сделал это так проворно, что и копье, и секира остались торчать в его окровавленном теле. С яростным ревом, от которого, казалось, потрескались скалы, лих упал на колени, и начал быстро шарить вокруг себя руками, прислушиваясь к окружающим его звукам. Словно раздразненный кабан-секач, рыскал он вдоль берега, бросая то влево, то вправо, и лишь чудом не задел бегущего со всех ног к скалам Фарна.
Тут, наконец, Шык, что плел все это время заклятие, бросил свои чары, и лих замер, обездвиженный, попытался встать, словно бы разрывая невидимую сеть, ревя и рыча, поднялся уже на одно колено, но Луня, перестав без толку тратить стрелы, сорвал с пояса берский топорик, и подбежав к лиху почти вплотную, бросил оружие, целясь в шею пониже уха.
Целый фонтан темной крови ударил в небо, обильно оросив прибрежные скалы. Лих задергался, его пальцы, каждый с Лунину руку толщиной, заскребли по гальке, он рванулся, но опутывающие чары держали крепко, и громадное тело рухнуло наконец на камни, но еще долго билось в агонии, истекая кровью, рыча и содрогаясь…
— Совладали… — тяжело сказал Шык, усаживаясь на камень. Подбежал Зугур, весь в крови лиха — фонтан из яремной вены, отворенный берским топориком, окатил вагаса с ног до головы. Подошел угрюмый Фарн, подволакивая ногу — лих все же задел его, когда отшвыривал от себя. Встал и грем. Он, как и вагас, был весь в крови умирающего рядом чудовища, но если Зугуру кровь лиха была омерзительна, и он уже смывал ее с себя, зайдя по колено в воду, то Гроум выглядел торжествующим. Он облизывал пальцы, глаза его горели жутким огнем, так что остальные невольно отшатнулись, а Шык сказал:
Читать бесплатно другие книги:
