Владыки Земли Волков Сергей

Глава седьмая

Посланник Хорса

Это и вправду оказались Шык и Зугур — сидели у костерка на поваленной деревине, говорили о чем-то. Луня с Птахом, пройдя норой корневиков, очутились в ста шагах от стана путников, на всякий случай тайком подкрались — а вдруг все ж чужие? Но все опаски растаяли, когда Луня услыхал, как Зугур говорит:

— Вот и пропал Лунька! И нас швырнуло, Владыко ведает куда! Не сможем мы с ним совладать, Шык! Пропал наш поход…

Луня шагнул к догорающему костру, громко сказал:

— Не пропал, Зугур! Вот он я, Луня, живой и целый!

Шык вскочил, Зугур схватился за секиру… и впервые в жизни выронил оружие из рук!

— Лунька! Жив, бродило!

Шык обнял ученика:

— Хвала Влесу, нашел ты нас! А Зугур уж развел мари: и Луня пропал, и все пропало…

— Все и впрямь пропало, дяденька! — перестал улыбаться Луня: — Но про то потом. Не один я.

Птах следом за Луней подошел к костру:

— Здраве будьте, путнички! И Шык-волхв, и… Зумур?

— Зугур! — обижено поправил Птаха вагас.

— Во-во, и Зугур-вой! Приглашаю вас к нам, погостить, отдохнуть!

— Вот уж диво дивное! — удивленно проговорил Шык, вглядываясь в бородатого мужика, неожиданно вышедшего из леса вслед за пропавшим учеником: — Никак… Птах?! Корча-Хозяина младшой сын! Вот не чаял… А как отец?

— Помер батя-то. — посуровел Птах: — В позапрошлый год, на самый Яров день помер. А Дом наш хуры сожгли. Теперя вот тут живем…

И словно спохватившись, махнул рукой, отгоняя печаль и снова улыбнулся:

— Пожалуй, дядько Шык…

— Погодь, погодь, Птах! — перебил волхв Корчева сына: — Чего-то попутал ты. Мы ж и Корча-Хозяина, и тебя в добром здравии в Дому вашем видали, когда вот с ним, с Луней, гостевали у вас, осенью дело было…

— Это ты погодь, дядько Шык! — вскричал Птах: — Аль запамятовал — тому два года с лихом минуло! Или че?!

Птах недоуменно переводил взгляд с Шыка на Луню и обратно. Волхв нахмурился:

— Морок на тебя наслан, Птах! Али не Птах ты вовсе?

— Птах, дяденька. — ответил вместо опешившего сына Корча Луня: — И не морок это. Два года отнял у нас Ортайг проклятый. И не обошлось, мыслю я, тут без Владыкиной пакости. Опоздали мы. Придет на Землю Небесная гора, в этот год придет, на Яров день…

* * *

Все старшие Корчи, Шык, Луня и Зугур в великой печали сидели за столом в срубленой Птахом и Выйком избе. Ночь катилась к концу, сквозь духовые прорубы в ставнях виднелось сереющее небо, шумели деревья под знобким утренним ветром, налетавшим с недалекого Серединного Хребта.

Чуть тронута была еда и даже не пригублено питье — не до того. Когда Шык без утайки поведал Корчам все, что приключилось с ним, Луней и Зугуром за минувшее время, когда открыл, где таится корень зла, и кто всему виновник, когда рассказал, какие беды ждут Землю и всех, на ней живущих, помертвели Корчи, затихли.

Чувствуя неладное, тихонько разбрелись по постелям и полатям ребятишки, а старшие так и сидели в тишине с черновестными гостями, и всяк думал о своем, и все — об общем…

Первым не выдержал Выек. Он, до конца не веря и не понимая всего, о чем поведал родский волхв, вдруг вскочил, саданул кулаком по столешнице и закричал, срывая голос:

— Чего сидите?! Делать надо чего-то! Биться надо, бежать надо, спасать ребетят надо! Что, лихоманка вас скрутила какая, а?!

— Сядь!! — рявкнул, не поднимая головы, Птах: — Ором беду не одолеешь! Сядь и смолкни! Не дурней тебя люди собрались, все, небось, смекают, что к чему!

Выек, сверкая бешено выпученными глазами, открыл было рот, чтобы ответить своему дядьке, и слова, видать, заготовил обидные, такие, что старшим говорить неуместно, но Шык тихонько щелкнул пальцами, из-под густых бровей мельком глянул на парня, и Выек сразу потух, злоба его угасла, и он тяжело опустился на широкую лавку.

Снова замолчали. Луня понимал, чуял, почти что слышал, какие у кого мысли ворочались в голове.

Ну, Шык и Зугур, понятно, огорошенные сидят, для них весть о том, что два года потеряны, упущены, утекли колдовской черной Ортайговой водицей, самая страшная, самая ужасная. И мир теперь не спасти, и надежды нет, и все прахом…

Птах за семью переживает пуще, чем за всю Землю остальную. За детей, за жену, за брата немощного, за его жену и детей, за племянника Выйка и мать его Уллу. Птах бы жизни своей не пожалел, лишь бы жили они все, спокойно и безбедно. Да вот только жертва такая ничего не исправит, никому не поможет.

То же, примерно, и другие Корчи думают. Все… Все, кроме двоих! Выек все еще кипит, внутри, потихоньку, и ищет выход для пара своего. Ему бы сейчас в лес, да к арам поближе, он бы не раздумывая, в сечу кинулся. И не важно, что ары простые больно-то и не виновны, мало того, они и сами смерть примут, когда время придет. Выйку враг нужен, настоящий, живой, человеческий или нелюдской — не суть. И если не найдет парень врага во вне, то он его в доме искать станет.

«А ведь это Огонь Карающий!», — вдруг подумал Луня: «Ведь это он заставляет Выйка яриться! Я и сам ровно в полусне, мысля за мыслю цепляется после того, как тут, в этом времени очутился! Видать, за два года растравил Владыка Карающий так, что теперь с ним сладу вовсе нет.»

А второй из Корчевой семьи, кто про другое думает — Руна. Сидит, плечи ссутулила, губы кусает. Луне женские мысли понимать труднее, чем мужеские, однако и тут почудилось — горюет Руна не о гибели мира, и не о семье родной даже, горюет она о нем, о Луне, и о счастии их несбыточном.

Луня покраснел — все ж нехорошо мысли чужие слушать, да еще у любушки своей. А может, и пригрезилось ему все? Ночь без сна, а до того цельный день на ногах, а до того и вовсе лучше не вспоминать…

Луне с Руной и переговорить толком за то время, как свиделись они, не удалось ни разу — то она в хлопотах да заботах, то он. «Я ведь и не целовал ее ни разу!», — внимательно глядя на милое печальное лицо, подумал Луня и вновь почувствовал, что краснеет. Руна, словно услыхав его мысли, подняла глаза, полные слез, встретилась с Луней взглядом, улыбнулась через силу…

— Идет кто-то! — вдруг встрепенувшись, глухо вымолвила Улла: — Не человек, и не нечисть. Не пойму никак…

— Волк! — уверенно сказал Шык, вставая, поправил пояс с мечом и шагнул к двери, ни на кого не глядя и никого за собой не зовя. Но все и так понимали — что-то важное приключилось, и поспешили вслед за волхвом.

В сером утреннем сумраке тонули окрестные лесные дали. Яр еще не выкатился из-за восходного окоема, и низкие облака цвета пепла едва-едва светились розовым. Было холодно. За ночь подморозило, смолкла веселая капель, застыли лужи, и обметанная заморозком прошлогодняя трава хрустела под ногами высыпавших из избы людей.

Шык не ошибся. У землянки, в которой коротала свой вдовий век Улла, все увидали громадного, с теленка ростом, и совсем седого волка. Луня про себя подивился — это ж надо! Башка — как у медведя, глазища, ровно две полные луны, желтые и светящиеся. Из пасти зверя вырывался пар, бока ходили ходуном. Видать по всему, мчался сюда волчище, не разбирая дороги, спешил и торопился, вон и лапы все в запекшейся крови, сбил о лед, камни да корни.

Корчи, разглядев незваного гостя, зашептались. Птах потянулся к мечу, Выек наложил стрелу на тетиву прихваченного из избы лука. Волк меж тем присел на задние лапы, словно готовился прыгнуть, завертел головой, коротко взвыл и капая слюной, проговорил:

— Слушай, волхв Шык, слова Хорса!

Волчий голос, неживой и полный тоски, низко раскатился по поляне. Женщины вскрикнули в ужасе, зажимая уши, Зугур побелел и потянул вслед за Птахом меч из ножен. Но Шык поднял руку, и все замолкли.

— Говори! — приказал волку волхв, выступая вперед. Волк начал говорить, и было это словно в страшном сне. Он то припадал на передние лапы, то вздыбливал шерсть на загривке, как будто человеческая речь ломала и корежила зверя. Все замерли, затихли, и в этой звенящей, морозной утренней тишине разносились окрест неживые слова:

— Время дум и советов прошло. Пришло время деяний. Обманом ли, колдовством ли, но ворогу удалось помешать нам. Знайте же, что Река Забвения, что течет под Ледяным хребтом, и по которой вы так безоглядно решили плыть, ровно по лесному ручью, есть ни что иное, как само бесконечное Время, текушее ниоткуда и уходящее в никуда.

Лишь малая часть Реки Времени проносит свои воды под гремскими горами, и чтобы никто не попал в иные ее рукава, у устья Ортайга, у Чаши, на страже спит Каменный Змей. Никто не создавал его, никто не ставил там, он сам по себе, порождение четырех стихий, имеющий власть над стихией пятой, над Временем. И напрасно, о Шык, не внял ты предостережению, начертанному у входа двуликим Чисом, что за ходом времени следит и изредка спускается по тому ходу, коим прошли вы, к Ортайгу, дабы проверить, все ли там в надлежащем порядке.

Но то дела прошлые. И будущность, что Алконост указал, и Белуново предсказание — сбыться должны, ибо Судьбина не лжет, и обмануть ЕЕ никто не в силах. А посему слушайте и запоминайте, и ты, Шык, и спутники твои:

С прошлой встречи нашей и до дня сего два года с лишком копили мы, все светлые боги, силы, собирали знания и умения, дабы вновь в честном и открытом бою попытаться одолеть Владыку и приспешников и вернуть покой на Землю, помочь выжить роду людскому.

Но мало, очень мало сил у нас оказалось, да и богов на нашей стороне втрое меньше, чем у ворога. Однако ж отступать нам поздно, да и некуда вражьи твари уже проведали про наши приготовления, и битва состоится. Ее-то и показал тебе, о Шык, Алконост-Вещун, и не твоя вина, что не сумел ты различить ту весну и нынешнюю…

Битва состоится, и будет это нынче же, в день, на луну от дня весеннего солнцестоя отдаленный. Сойдемся мы на ратовище и покроем себя славой величайшей, и все погибнем неминуемо, ибо слишком неравны силы наши. Но мыслю я так, и другие боги тож — пока будем мы биться, вы ускользнуть от ока Владыкиного успеете и долг свой сполнить сумеете, так что Владыка безумный не сможет помешать вам.

Дадена вам будет богова колесница, что Яр-бога по небу носит. Три на девять огненных птиц в упряжке ее, и дорога ей — радуга семицветная. В две семидицы домчит вас Ярова колесница к подножию горы, в которой Могуч-Камень храниться, и в две семидицы обратно вернет. И останется в запасе у вас до Ярова дня ровно луна одна, чтобы Черный утес в Черном лесу отыскать, и златым молотом разбить Могуч-Камень. Если поспеете — спасете род людской. Нет — вслед за нами погибнете!

И еще хочу сказать: сгинем мы, светлые боги, все без остатка, хотя память о нас долго еще жить среди людей будет, коли, правда, останутся на Земле люди. А когда разбит Могуч-Камень будет, то и Владыка со сворой своей сгинет. И родятся тогда новые боги, но чтоб случилось это, должно будет вам взять Семя Богово, что будет вам же в час назначенный явлено. То Семя сама Мокошь вам вручает, и свершить с ним надо вот что: пусть женщина достойная вложит Семя в уста свои, а после возляжет с мужем своим, и тогда в положенный срок родиться у них мальчик. Радость отцовства и материнства родителям новорожденного испытать не дано будет, ибо мальчик этот и станет Отцом Богов новых, а имя его… Имя его тоже в свой черед откроется! Об этом все…

Как править Яровой колесницей — про то знать ни к чему вам, она сама вас куда надобно доставит. А сейчас ваш путь на восход, к берегу Обура лежит. Там, на бугре высоком, знакомом одному из вас, в день битвы нашей в самый глухой, рассветный час будет поджидать вас Встречник-Морочник, он личины ваши на три камня черные натянет. А после, когда рассветет, спустится с небес дорога семицветная, и по ней скатится колесница Ярова. Тут вам торопиться надобно. Не бойтесь ничего и никого, свершите задуманное и одолейте ворога. В помощь вам все силы земные и небесные! Ну, а мы с честью сложим наши головы, за род людской, за красу Земли, Дома нашего! Прощайте!

Волк всхрапнул, дернул головой, замолк, вдруг огромным прыжком перемахнул землянку и в миг исчез в серой лесной мгле.

— Вот так, други… — задумчиво проговорил Шык, поворачиваясь к замершим Корчам, но от Луни не укрылся радостный огонек в глазах волхва надежда ли зажгла его, или еще что, но Шык словно разогнулся, скинув с плеч непомерную тяжесть. Теперь ему все было ясно, путь был виден, и оставалось лишь пройти его до конца или сложить голову со славой и честью, как и положено настоящему роду…

* * *

Вернувшись в избу, все заговорили чуть не разом. Кто-то дивился говорящему волку, кто-то не мог взять в толк, как так — боги погибнут?! Свирга, Рунина мать, все допытывалась у Шыка, чью руку гремские боги держат, Птах про Могуч-Камень расспрашивал, и лишь Луня сидел молчком и думал.

Мысли его, сказать по правде, путались — слишком уж много непонятного было в речах Хорсова посланника, слишком уж небывалым и страшным казалось предстоящее. А кроме того, видел Луня Руну, и затмевала она все помыслы, хотелось просто взять в свою руку ее тонкие пальцы, вдохнуть запах ее волос, обнять хрупкие плечи…

С тех пор, как оказался Луня у Корчей, все остальное — и судьба Земли, и горечь от потерянных незнамо где и как двух годов жизненных, и страх, и отчаяние, все это ушло куда-то в даль, растеклось туманом, и лишь думы о Руне занимали Лунину голову. Потому-то и не рассказал он ничего почти Корчам про поход их, и про Великое Лихо, насланное Владыкой, тоже не сказал. Хотелось Луне побыть в гостеприимном доме Корчей желанным гостем, а не черновестником, хотелось по настоящему, по-родски, как положено, попросить у Груя и Свирги руки их дочери. Все одно погибать, так хоть перед смертушкой неминучей счастия испить капельку…

Ныне же все вновь местами поменялось. Хорсов волк сказал: «Пришло время деяний!», и радостью зажглись лица людские, но для Луни это значило вновь с Руной расставаться, вновь в неведомые края, в далекие далека путь держать, а потом еще и в Черный лес идти, ради рода человеческого на погибель верную.

Нет, Луня не боялся, но словно выбор встал перед ним: либо счастье на короткий миг, либо почти неминучая смерть, но спасение для всех людей земных… Тяжко!

Луня встал и почти никем не замеченный, вышел из избы. Лишь Шык, что-то растолковывавший Птаху, бросил украдкой взгляд на поникшего ученика, но и он ничего не сказал, не остановил, не окликнул.

На дворе уже совсем рассвело. День обещал быть ветренным и непогожим. Пока что небеса лишь собирались с силами, но налитые свинцовой тяжестью брюшины длинных, низких облаков сулили то ли дождь, то ли снег. Однако ж потеплело, в сравнении с ночью, и с тесовой избяной крыши закапало, да и ледок на лужах подтаял — весна все таки.

Луня обошел избу Корчей, присел на колоду для колки дров, стал бездумно смотреть на чуть просвечивающий сквозь пелену облаков Яров лик. Вскоре пошел мокрый снег, и лес сразу наполнился шорохом, что издавали бесчисленные множества мохнатых снежинок, задевающих о голые ветви деревьев.

Неожиданно сзади раздались осторожные шаги — будь-то кто-то подкрадывался к оленю, мирно щипавшему траву в перелеске. Луня напрягся, но за оружие браться не стал, чуял, знал, кто это.

— О чем печаль твоя? Пошто ушел, сидишь один, ровно и не рад ты мне? раздался за спиной самый желанный для молодого рода голос. Луня повернулся, вскочил, обнял Руну за плечи, прижал к себе, горячо заговорил, путаясь в словах:

— Все время, как увидал я тебя первый раз, только о тебе и были мысли мои! А когда тут нам встренуться довелось, чуть сердце не зашлось от радости! Но… не знаю я, как говорить с тобой… И что родичам твоим сказать, не знаю… Была б воля моя, взял бы тебя и увел, далеко-далеко, туда, где никого нет, дом бы срубил, поле выжег, и стали б мы с тобой жить, горя не зная… Но ведет меня судьбина, словно телка на веревочке. Только повидались — и вновь уходить надо, ведь тот день, в который Битва Богов свершиться, он завтра будет, а нам еще к месту поспеть… Видать, навечно расстанемся мы с тобой… Руна.

Луня замолчал, еще сильнее прижал к себе девушку и замер, а белый снег покрывал их пушистым покрывалом, словно пуховой шалью. И не было в этот миг на всей Земле человека счастливее Луни, и, как сам он думал, не будет никогда.

— Ты… Ты меня с собой возьми… — вдруг прошептала Руна, чуть отстранилась, внимательно посмотрела в Лунины глаза и улыбнулась: — Я ведь без тебя больше не смогу жить! Совсем не смогу! Не говорил тебе никто дядько Птах, он нарочно… Ну, про тебя говорил, что, мол, родичам нам станешь, и все другое. Он думает, что уйдешь ты, а сам с моей матерью уговор держал, чтобы мне за Выйка выйти, чтобы род наш больше стал. И Выек все время вокруг вьется, проходу не дает. Он тебя привел, а Птах ему сказал: «Дурень, сам ведь себе все порушил!». А коли уйдешь ты с волхвом и вагасом этим чернявым, меня точно за Выйка отдадут, и осени ждать не станут. Возьми меня с собой, я ж все могу — и кашу варить, и за ранетыми ходить, и из лука стрелять, и чародеить даже, немножко… Возьми, любый мой! Возьми, а то жизни я себя лишу, слышь, нет?!

Руна отшатнулась от Луни, резко обернулась, отчего ее недлинные косы разлетелись по сторонам, и убежал в избу. А Луня остался, один, под снегопадом, огорошенный тем, что услыхал он, и еще больше — той верой в него, которая звучала в Рунином голосе. Она просила, но как будто уже уверена была — возьмет. И Луня решил: «Костьми лягу, все сделаю, в ногах у Шыка валяться буду, — а Руна с нами пойдет. Раз такое дело, то не жить ей с бурундуками этими. Это ж надо — родня, а хуже воронья!»

Через некоторое время, успокоившись, Луня вернулся в избу. Тут шло обстоятельное толковище. На столе был расстелен Чертеж Земель, и склонившиеся над ним Шык, Зугур, Птах, Выек и Улла прикидывали, как лучше выйти через нору корневиков к Обуру, как потом, после возвращения с Той Стороны, опустив Ярову колесницу по ту сторону Серединного, попасть от Старого Дома Корчей на Великом Ходу в Черный Лес. Свирга и Ваят, решив, что не их ума это дело, хлопотали у очага, затевая утряню, а грустная Руна возилась с малышами, обряжая их в одежки после сна.

Луня, стряхнув у порога снег с головы и одежды, подошел к Шыку, подергал за рукав:

— Дяденька! Слышь-ка, дяденька, поговорить хочу, выйди следом!

Шык недовольно покосился на Луню, потом вздохнул и сказал, обращаясь к Корчам и Зугур:

— Однако, к обеду двигаться нам надо будет. Не откажут ли хозяева добрые в припасе съестном и одеже теплой — под небесами, думаю, холоденько нам придется.

— Да что ты, родович! — Птах по-бабьи всплеснул руками: — Нешто мы нелюди какие! Чтобы своих, да еще на дело небывалое идущих, и без припасов отпустили? Не сумлевайся, Шык, все дадим, все, что надо! И до холма этого, с тремя камнями, вместе пойдем, а там уж и попрощаемся!

— Ну, благи вам дарю, хозяева, от себя и от обоих моих спутников.

Волхв умолк, скатал Чертеж Земель, сунул его в котомку, кивнул Зугуру и негромко сказал:

— Ты прикинь, чего брать, а чего нет, все ж луну целую под небесами мчаться, туда-назад, да там день-другой, так что бери с запасом. А я пока с Луней потолкую, чего-то засмурнел он совсем.

Волхв вслед за учеником вышел на крыльцо.

— Ух ты, снегу-то! Как зимой! — Шык подхватил ладонью пушистый хлоп снежинок, дохнул на них, брызнул на Луню талой водой: — Чего грустишь, парень? С Руной что неладное? Али уже Поруг вас попутал?

— Я… — запинаясь, начал говорить Луня: — Я просить хотел… Пусть она с нами… ну, с нами идет, а? Тута ей… не жизнь, Птах ее за Выйка отдает, он и со Свиргой уже уговор держал. Груй-то в немощи, его и не спросят. А Руне я мил, она сама сказала. Вот я и хочу ее с собой взять! Ведь не обузой она нам будет!

— Не обузой, говоришь? — Шык прищурившись, посмотрел на Луню, потом хмыкнул: — А как две семидицы в Яровой колеснице туда, да назад столько же ехать прикажешь? Слово бранное не скажи, нужду без оглядки не справь! Да и потом…

— Да ведь не беда это все, дяденька! — перебил Луня волхва: — Бранных слов ты и так не говоришь, а только Зугур, а на нужду чужую смотреть никому охоты нет, всегда отвернуться можно! Зато Руна и кашеварить может, и чародеить чуток, да и лук еще один нам лишним не будет! Почему ты не хочешь брать ее, дяденька? Вот коли останется она, это-то точно бедой обернется!

Волхв нахмурился:

— На зело опасное дело идем мы, Луня! Нам такое предстоит, какова еще ни одному смертному не доводилось свершить. А ну как чего с Руной приключиться, упаси нас всех от того тресветлые боги? Я себе этого никогда не прощу, а уж ты-то сам — тем паче! Об этом ты думал? И потом — с чего взял ты, что Корчи ее с нами отпустят? А?! Девку на верную погибель виданное ли дело! Ясно, что не отпустят, тут и говорить не про что…

— Они ее отпустят, и Руна пойдет с нами! — упрямо и твердо сказал Луня, глядя волхву прямо в глаза. Шык на миг вспыхнул, гневом плеснули его зраки, но вдруг волхв так же быстро успокоился, и лишь усмехнулся в ответ на дерзкие слова ученика:

— С нами, говоришь? Ну-ну…

Вернулись в избу. Тут уже вовсю суетились Корчи и Зугур — набивали мешки копченой птицей, вяленным мясом, укладывали туески с топленым жиром и кожаные мешочки с кореньями и травами. На лавку у стола свалили в кучу балахоны из оленьих шкур, меховые штаны, шерстяные вязанные рубахи и рукавицы.

Руна с надеждой взглянула на вошедшего Луню, одними глазами спросила: «Ну что? Как?».

Луня только кивнул, стиснув зубы, вышел на средину избы, поднял руку:

— Дядько Груй, и ты, Свирга, хочу я к вам слово свое обратить. Знаю, что не по укладу родскому все, но по иному не могу, время уходит…

Луня вытер о кожух враз вспотевшие руки, сглотнул, собираясь с силами, глянул в лица застывших Корчей, шагнул к полатям, на которых лежал Груй, поклонился ему и присевшей рядышком с мужем Свирге:

— Без сватов, без даров, но Пра ведает, от чистого сердца прошу я отдать за себя дочь вашу, Руну! Люба она мне, а я — ей. Сразу говорю уйдет она из отчего дома, со мной уйдет. Всеми богами тресветлыми клянусь, а особливо Родом-Отцом, Ладой и Мокошью, что верным мужем буду я Руне, от беды лихой заслоню, от болести телесной сберегу, от голода избавлю, а коли когда Поруг нас столкнет — первым отступлю, Ладин дар сберегая! Слово мое верное!

Луня выхватил цогский кинжал, полоснул себя по ладони, и, крепя клятву свою, брызнул кровью на божьи личины, смотревшие из углов избы на людей. И наступила тишина…

— Да как же так! — первой подала голос Свирга: — Да нешто доченька моя на погибель верную из дому родного уйдет?! В чужие страны, в далекие далека, ровно она бродило бездомное?! Птах, ты-то чего молчишь?!..

— Тут Птахово слово — последние! — вдруг сурово оборвал гремку Шык: У Руны отец есть, он присудить должен. Как скажет — так и будет!

Руна, что сидела все время на лавке, опрометью бросилась к полатям, припала отцу на грудь:

— Тятенька! Отпусти, отдай меня за Луню, жизнью своей заклинаю отдай! Ты же добрый, ты знаешь все…

Груй дрогнувшей рукой погладил дочь, повернул через силу голову к Луне, чуть слышно зашелестел его голос:

— Кабы не знал я… что отец мой приветил тебя… Луня-Влес, и тогда бы отдал Руну… за тебя… А так и все к одному… сошлось. Бери дочь мою, род, люби и береги ее… Коли удастся вам сполнить задуманное… авось, встретимся еще, повидаемся… Благом славлю вас, дети, и пусть будет у вас дом богатый, дети здоровы, лад да склад! Охрани вас боги от напастей!

Груй умолк, еле заметно улыбнулся, и прикрыл глаза — тяжко было ему, немощному, говорить длинные речи. Ваят ахнула. Улыбнулась, покачивая седой головой, Улла.

— Вот так так! — пробормотал Зугур, а Свирга, словно только сейчас поняв, что случилось непоправимое, глухо зарыдала, уткнувшись в передник. Скрипнул зубами Птах, но пересилил себя, тоже улыбнулся, а Выек не смог скрыть злобы — вскочил, швырнул на пол недочиненную ременную справу, и выбежал из избы.

Руна поцеловала отца в заросшую сивым волосом щеку, встала, улыбаясь сквозь слезы, тронула мать за плечо:

— Не печалься, матушка! Не с медведем в берлоге, с ладой жить буду! Не плачь!

Свирга отняла от покрасневшего лица мокрый передник, махнула рукой:

— Да чего уж, доченька! И я благом славлю вас, живите. Только ж когда мы свидимся-то, дети?!

— Если помогут нам силы небес и земли, а пуще того — коли мы сами одолеем деяние небывалое, тогда свидитесь вы, Свирга, к концу лета, не познее! — серьезно и торжественно сказал Шык, а потом обернулся к Зугуру:

— Ну вот, снова четверо нас, и кто б подумать смог, а?

— Ой, а свадьба-то как же?! — всплеснула руками Свирга: — И где ж они Первую Ноченьку проведут?! В лесу холодном, под небом звездным, среди зверья дикого, среди нелюди да нежити?!

Свирга снова залилась слезами, и Руна вместе с Луне бросились ее успокаивать…

* * *

В хлопотах и суматохе махом пролетело время. Корчи поздравляли молодых, быстро собрали на стол — Свирга все же хотела, чтобы все по-людски было. За свата сел у одного края Шык, за дружку жениха — Зугур. Луню с Руной усадили под матицей, остальные расселись по сторонам, подняли чаши. Лишь Выек так и не появился, отсиживался в бане. Луня хотел было сходить за парнем, выпить мировую, но Шык покачал головой: «Не ходи. Злоба ему разум затмила, с горяча такого наговорит, что за мечи оба возьметесь. А так через пару дней остынет парень, и все у них тут по прежнему пойдет.»

Выпили, поели. Птах, под одобрительные возгласы родни, вручил Руне свой лук, сработанный из двух изогнутых рогов неведомого зверя, и сад, полный сероперых стрел с трехгранными арскими наконечниками. Свирга же, как ее не отговаривали, надавала дочери кучу приданного — и платья разные, и кичку, бисером вышитую, и всяких рубах тонкотканых.

— Мама, ну куда ж я это все дену? — противилась Руна, и Луня влез:

— Матушка, вы ж поймите, не на прирушку, в поход идем!

Свираг в сердца топнула ногой:

— От началось! Только чашу свадебную испили, и зятюшка уже тещу учит! Да нешто я кика болотная, шишига беспутная, что дочь свою без приданного отпущу?! Не бывать тому!

Пришлось смириться. Все приданное, по родским меркам, правда, совсем скромное, еле-еле уместилось в здоровенный кожаный мешок. Не так, чтоб и тяжело, но уж больно непроворно с таким. А нести — ясно кому, Луне! Улучив момент, он шепнул Зугуру:

— Куда ж я с такой обузой? Не развернуться с ним, не повернуться!

Вагас ухмыльнулся:

— Нет уж, друг Луня! А ты что хотел? Как вы, роды, говорите? Назвался грибом — сам в корзину лезь?

— Вроде того… — угрюмо пробурчал ученик волхва и отошел от Зугура.

И вот уже пора в путь. На прощание Шык сказал вышедшим из избы Корчам:

— Благи дарю дому вашему и столу вашему, и хозяевам добрым, и заботам их. За Обур идти вам не след, послушайтесь уж старика. А коли все по-плохому обернется, идите уж лучше по Ходу до страны Ом. Там найдете вы Гун-нуна-мудреца, и он вам укажет путь на вершину горы Мантры, величайшей из Омских гор. Коли не суждено будет нам Могуч-Камень добыть и к сроку в Черный лес поспеть, там спасетесь вы и детей своих только там от Великого Лиха сбережете. Ну, храни вас Род и все светлые боги…

Нагруженные мешками с едой и одеждой Птах, за ним Зугур, Шык, и Луня с Руной по одному забирались в нору корневиков, а Корчи, столпившись у стены избы, махали им руками на прощание. Луня напоследок оглянулся, тоже поднял руку, и вдруг понял — больше они никогда не увидятся…

Глава восьмая

Колесница Яра

Чародейство корневиков в миг перенесло людей в том самый овраг, заваленный буреломом, где Луня чуть не убился, спускаясь следом за Выйком вчерашним вечером.

Отсюда предстояло полдня идти через лес к Обуру. Птах сперва присел, остальным показал — тихо, молчите! Долго прислушивался, принюхивался даже, потом выпрямился, сказал:

— Тихо в лесу. Людей нету вроде. А нечисть пробудилась посля спячки вот невовремя, сожги ее Яр!

Шык кивнул:

— Повыползали, поганцы! Но делать нечего, идти надо, и спешно времени мало!

Пошли. Первым — Птах, указывающий путь. Следом за ним Зугур, с луком наготове. Потом Шык, Руна, и Луня — последним. Перед тем, как двинуться, Руна вытащила из сада дареный к свадьбе лук, легко, не смотря на кажущуюся хрупкость рук своих, согнула, набросила тетиву на зарубку, подергала — не слабо ли?

— Стрелять-то хорошо можешь? — с недоверием спросил Зугур, поправляя на спине тяжелый мешок с едой и одеждой. Руна вспыхнула, выхватила из сада стрелу, и на вскидку, не целясь, перебила тонкую лиственичную ветку, что колыхалась на ветру в двух десятках шагов от края оврага.

— Годится! — улыбнулся Зугур, а Птах сказал:

— Зря ты забидел девку! Она у нас, почитай, луком лучше всех владеет, в отца, в Груя. Тот-то стрелок был — хоть куда, на сто шагов белку в глаз бил…

Шли до темна. Тяжкие мешки пригибали к земле, узловатые корни мешали ступать, корявые ветки деревьев цеплялись за одежду. Было не до разговоров, да и говорить тут без опаски никто б не стал, — а вдруг ворог рядом, услышит? Так и шагали молча, изредка лишь останавливались, чтобы глотнуть холодного ягодного взвара.

Снег, что валил с утра, к вечеру утих. Потеплело, а ближе к ночи начал накрапывать дождик, мелкий и противный. Меховые одежи путников враз напитались влагой, отяжелели, мешали идти. А тут еще с наступлением темноты осмелела нечисть, поплыли меж древесных стволов сизые пряди чародейского тумана, мертвенным светом зажглись в темноте зеленоватые огни, завыли кики, заскрипели древесные духи-хватанцы, вдали прогоготал лешья.

— Никак, биться придется! — с тревогой пробормотал себе под нос Птах, и Шык, услыхавший слова Корчева сына, вполголоса ответил на ходу:

— Навряд ли! Им до нас счас делов нет, они весне радуются, беснуются, ярятся-веселятся — зима прошла, жизнь продлилась! Так что смело иди, не боись.

К полуночи дождь перестал, задул теплый ветер с полудня, разогнал низкие серые облака, вызвездило, а над близким уже Обуром показался изогнутый месяц, желтый и тонкий, словно изглоданная реберная кость.

Лес наконец кончился. Путники вышли на опушку и затаились, присев, укрывшись в тени кустов и молоденьких листвениц — надо было оглядеться.

Перед ними лежала холмистая, кочковатая приречная равнина, на которой призрачно белели в темноте узкие языки нерастаявшего еще снега. Вдали серебрился в тусклом свете звезд лед на Обуре. Луне даже показалось, что он различает во мраке темные пятнышки камней на вершине холма, к которому им надлежало выйти перед рассветом.

— Ну что, пришли почти! — Шык скинул с плеч свой мешок, присел на сырой ствол поваленной лесины: — Думаю, до предрассветного времени отдохнуть можно, а то и покемарить в очередь. Да и закусить бы не помешало — цельный день на ногах.

— Дядько Шык, я счас, мигом, сготовлю, чего есть! — Руна скинула с плеч свой мешок, быстро рассупонила завязки, льдисто мелькнул в ее умелых руках нож, и окрест сразу запахло копченостью, травами, запахло едой, теплом и уютом.

— Не ладно так-то! — покрутил головой Птах, присаживаясь рядом с волхвом: — Такой дух далеко слыхать, кабы беды не накликать. Явятся к столу незваные гости, не отмахаемся потом.

— Отмахаемся! — заверил Птаха Зугур: — Еще не хватало — из-за погани всякой от жратвы отказываться!

На том и порешили. Поели, Зугур первым встал в дозор, а остальные притулились, кто где, и задремали. Луня с Руной, правда, все шептались, и Шык сквозь сон вздохнул — им бы сейчас не под лиственницей корявой на опушке сырой, а в избе натопленной на полатях широких, под шкурой медвежьей, ну да они сами выбрали, крепче любить будут, коли тяготы всякие вместе испытают…

* * *

Заря едва тронула зеленовато-розовым светом небо на восходе, а путники уже были на ногах. Проверяли в последний раз оружие, подтягивали ремни мешков и поняг, оправляли одежду — может статься, посля некогда будет. Потом сердечно попрощались с Птахом, даже Луня, что затаил в душе неприязнь к новому родичу (еще бы, чуть не отдал собственную племяшку за нелюбого!), и тот обнял Птаха и пожелал ему здравия и добра всякого, все ж честно Корчев сын сполнил все, и кормил, и поил, и путь указал, и в провод пошел. А что до Руны и Выйка… Видать, чужие мысли всегда темными будут — так решил Луня, и изгнал из памяти все плохое, что помнил про Птаха.

Попрощавшись с родовичами, Птах исчез в утреннем мраке, а Луня повел отряд знакомым путем через приречье к холму с тремя камнями на вершине. Дошли быстро, и как раз в назначенное Хорсом время. Яр уже осветил лучами своими восходный край неба, но лик его багряный еще не показался над земным окоемом, не выплыл из-за небокрая.

Меж холодных и темных камней остановились.

— Ну и где этот… Встречало? — спросил Зугур, озираясь, но тут откуда не возьмись, возник серой тенью ветерок, смерчик малый, или вихрик, завертелся вкруг путников, засвистал в жухлой траве, захолодил лица.

— Вот и он. — ответил Зугуру Шык, шагнув вперед. Серый ветерок скользнул к ногам волхва, засвистал громче, и все услышали шипящий, жутковатый голос:

— Приш-шли! Вы приш-шли! А врем-мя, врем-мя ух-ходит, торопитес-сь!

— Нам-то чего торопиться, это ж ты, Встречник, наши личины на камни должен набрасывать! — усмехнулся Шык, и добавил: — Вот уж кого не чаял на нашей стороне увидать!

— Ты с-стар, волх-хв? — прошипел Встречник.

— Ну, стар! — кивнул Шык.

— С-сед?

— Сед. — вновь подтвердил волхв.

— М-много з-знаеш-шь?

— Много, много! — теряя терпение, повысил голос старый род.

— Ч-чары х-хитроумные тебе подв-влас-сны?

— Да к чему ты клонишь, Встречник?

— К том-му, что ты, и с-старый, и с-седой, и м-мудрый, и много повидавш-ший, все одно дурень, и дурнем-м ос-стан-неш-шьс-ся! — довольно прошипел Встречник, и Луня с Руной невольно прыснули смехом в ладошки больно уж богово прозвание для Шыка не подходило.

А Встречник вновь заговорил:

— Коли с-сгините вы вс-се, л-люди, как ж-же я-я-то ж-жить с-см-могу? Один-н, один-неш-шенек! Некого будет н-на дорогах-с-скрес-стках-х в-вс-стречать, м-мороки н-наводить, пугать, дурить… Н-нет, н-не с-смогу я-я без-з вас-с… А теперь с-становитес-сь вы трое, к камням, я быс-стро…

Встречник прянул в сторону, вдруг резко вырос, и в его глубинах струящийся воздух обрел черты человечего лика, сумрачного и жуткого. Серые губы зашевелились, и полились шипящие звуки заклятия. Руна всплеснула руками в изумлении — воздух вдруг сгустился, тяжко потек, уродуя все вокруг, а когда Встречник умолк, и морок развеялся, на месте трех камней высились три человечьи фигуры, точь-в-точь Шык, Зугур и Луня. Они чуть дрожали, точно в маревой дымке, поводили руками, беззвучно разевали рты. Шагов с десяти — ни дать, ни взять, живые люди, стоят, говорят о чем-то.

— Да, похожи! — усехнулся волхв, отходя в сторону, потом поклонился Встречнику: — Благи дарю тебе, боже, прости за недоверие мое! Сильно помог ты нам…

Вихрь вдруг свистнул, совсем громко, ветром ударил людям в лица, запорошил глаза сором, прошипел:

— Не в-вам-м, с-себе пом-могаю я-я! В-врем-мя выш-шло, прощ-щайте…

И исчез!

И в тот же миг над серой стеной заобурских лесов появился ярко-красный краешек Ярова лика.

— Утро! День великих испытаний наступил! — торжественно провозгласил волхв, воздев руки, а светлые солнечные лучи уже озарили небо, смыв предутреннюю зелень, высветили бездонную голубизну, заиграли на сером весеннем льду Обура, кольнули людей в глаза.

Луня зажмурился, смахнул с ресниц слезы, а когда открыл глаза, то увидел в небе прямо над ними многоцветное сияние, трепещущее, прозрачное, неясное…

— Небесная Дорога! — Шык, задрав бороду, в великом волнении смотрел на дивное диво.

— Дорога Богов! — подал голос Зугур, ладонью прикрывая глаза от нестерпимого блеска.

— Радуга, а дождя нет! — удивленно прошептала Руна.

— Ары! Ары скачут! — вдруг завопил Луня, единственный, кто отвел взгляд от растущей из небесной бездны семицветной дороги.

И впрямь — по дальнему краю приречной равнины мчалось несколько десятков всадников, но они вряд ли заметили путников — путь их лежал на восход, за Обур.