Владыки Земли Волков Сергей

Глава вторая

Могуч-Камень

— Ну чего, волхв? Есть тут колдовство какое, али нет? — спросил Зугур, пробираясь по низкому и пыльном каменному ходу, что вел в самое сердце Бурой горы.

Шык, пыхтящий сзади, прохрипел:

— Пока не чую ничего. Там, впереди, есть что-то, а тут — камень и камень. И пыль еще, язви ее, заразу.

— Я вот чего не пойму. — Зугур обернулся к Шыку, стряхнул красноватую мелкую порошу с головы: — Поганцы эти пернатые, когда в нору Руну уволакивали, чего ж они дозор, заставу или засаду не поставили? Совсем тупые, э?

— Можа и тупые, да только мыслю я — не спроста это. — отозвался Шык: Надеются они на что-то, крепко надеются. Надо бы Луньку остеречь, а то прет он дуром, голову сломя, кабы не впоролся в дерьмо какое…

Луня и в самом деле ломился по подземному проходу впереди всех и не думал о себе — Руну, его Руну уволокли в свое подземное укрывище какие-то уродливые птицелюди! «Только бы догнать, только бы настичь, только бы Руна жива была и невредима!», — как заклинание повторял ученик волхва, и не было в его голове других мыслей.

Там, наверху, после битвы, а вернее, после побоища, в котором смуглокожие потеряли двенадцать человек, но зато сумели пленить Руну, Луня едва не лишился разума от горя. Зугур, быстро облазив все вокруг, нашел за скалой неприметную расщелину, которая оказалась началом подгорного прохода. Туда и уволокли пленницу пернатые, и отрядники, не раздумывая, бросились в погоню.

— Луня, погоди маленько! — негромко сказал ушедшему далеко вперед ученику волхв.

— Не, дяденька! — глухо отозвался тот из-за поворота: — Без Руны нету мне жизни! Правильно говорил ты там, у Корчей — не на гулянку идем, не надо брать с обой девку. Зря ослушался я тебя… Если случиться с ней чего, если не отобью я ее у хозяев здешних — сам на меч брошусь!

— Луня, ты постой, а то я не догоню тебя никак. — вступил в разговор Зугур: — Тут ловушки всякие быть могут, пернатые-то, подлюки, охрану не поставили, значит, другое что-то их подземельное убежище охраняет. Тут нахрапом нельзя!

И только вагас произнес эти слова, как впереди послышался грохот, гора затряслась, сверху посыпалась пыль, песок, полетели мелкие камешки, и отчаянно закричал Луня.

Он вылетел навстречу Зугуру и Шыку с расширенными от ужаса глазами, и задыхаясь, прохрипел:

— Рухнул свод-то! Нет прохода дале! Все, потерял я Руну, совсем потерял! А-а!!

* * *

Шык засветил чародейный огонек, и путники в полумраке сидели на бурых обломках у сплошной стены камня, перекрывшей проход. Луня плакал, уткнувшись носом в рукав, Зугур молча точил секиру — в ратовище с пернатыми он срубил весьмерых, и теперь приводил оружие в порядок.

Шык же, приникнув всем телом к каменной стене, напряженно вслушивался, вживался в камень, словно пытался стать его частью, изнутри глянуть на все подгорные ходы-выходы.

Так продолжалось долго, очень долго. Зугур доточил свое оружие, взялся за оружие Луни. Вдруг волхв отскочил от бурых камней и крикнул, воздев десницу:

— Камень-твердь, скала-гора! Шык-волхв к тебе взывает, заветным словом заклинает! Песком-прахом разойдись, рассохнись, развейся! Открой проход, нам на ход, мы пройдем, и проход замкнем!

Зашуршало, заскреблось вокруг, Луня с надеждой вскинул голову — и его заплаканное лицо вдруг озарила улыбка. Бурый камень начал оседать, странно потек, словно бы зимний снег у огня, и вскоре лишь завалы бурого мелкого песка преграждали путникам дорогу.

— Вперед! — кринул Луня, выхватил у Зугура свой недоточенный Красный меч и полез через песчаные кучи. Вагас вскочил, шагнул было следом, но обернулся к устало присевшему на камень волхву:

— Чего такое?

Шык вяло махнул рукой:

— Ты иди, за Лунькой пригляди. Притомился я малость — больно уж чары, что творить пришлось, сильны да могучи, отдохнуть мне надо. Я тут… тут вас подожду…

Зугур кивнул и двинулся следом за Луней.

Шли они долго. Преодолев завал, по мановению руки Шыка превратившийся в кучи песка, Луня и Зугур изрядно намозолили ноги по кривым и извилистым норам, пока не оказались в небольшой и круглой пещере с множеством выходов. Из одного из них на побратимов бросились трое стражников, но Зугур даже не успел поднять секиру — Луня берским топориком разбил голову одному, кинжалом заколол второго, а третьего, бросившегося на утек, свалил мечом, догнав и ударив в спину.

— Нам, однако, в тот проход, что стерегли эти… — Зугур пнул ногой мертвое тело. Луня молча кивнул, вытер оружие о перья плащей убитых и они двинулись дальше.

Теперь под ногами уже не скрипел песок и мелкие камни — пол коридора с ровными стенами и потолком был чисто выметен, то и дело попадались вырубленные в камне рожицы чужих то ли богов, то ли демонов, поди пойми. Сквозь пробитые в потолке узкие щели сюда попадал дневной свет, и побратимы шли быстро, едва не бегом.

— Экие чудища! — плюнул на ходу в одну из кривящихся каменных рож Зугур.

Коридор вывел их к выходу. Когда впереди появился свет, Зугур предложил остановиться, ползком подобраться к нему и осторожно осмотреться, но Луня, упрямо стиснув зубы, пошел вперед, и вагасу осталось только присоединиться к своему пылающему неистовством другу.

Выход, высокий и просторный, вывел их на большую каменную площадку. Позади нависала своей тушей бурая гора, впереди обрывалась вниз отвесная пропасть, а слева и справа вдоль гладкой скалы вели вниз узкие тропы.

И там, внизу, слева, раскинулся на отрогах горы огромный, невиданный град. Луня с Зугуром, присев от неожиданности, с открытыми ртами разглядывали его.

Куда там арам с их сложенными их дикого камня серыми башнями! Здешние хоромы слагали не иначе как влоты, а кому еще под силу сдвинуть с места огромные каменные глыбы, да так сложить их, вознести друг на друга, чтобы получились стены и башни в пять сотен локтей высотой?

Весь град стоял на широком горном отроге, и был окружен высоченной и широкой каменной стеной. По краям вздымались могучие башни, увенчанные вытесанными из камня же человеческими головами, с пару быков величиной каждая.

Внутри стены лепились по горным уступам дома с плоскими крышами, стояло несколько ступеньчатых строений, напоминавшие рукотворные горы, а посреди высился самый большой и высокий в граде дом, похожий на огромный муравейник с маленькой плосковинкой на вершине. Там, в окружении каменных идолов горел коптящий черным дымом костер, а по длинной крутой лестнице поднимались к нему десятка два людей, и их плащи и головные уборы из перьев казались отсюда, издали, переливавшимися всеми цветами радуги.

— Гляди, Луня, вон Руну ведут! — вдруг указал Зугур на тропу, что вилась вдоль скалы слева. Луня глянул — и верно! По узкой, двоим не разойтись, тропке, прижимаясь к скале, друг за другом шли их недавние противники, и в середине их пернатой, пестрой цепочки выделялась светлыми волосами связанная по рукам Руна.

Луня вскочил, выхватил меч, и собрался уже ринуться в догон, но Зугур перехватил рода и силой усадил на земь.

— Слушай, чего скажу! Тропка узкая, идут они медленно. Мы их догоним, слов нет. По одному рубать станем — тут ясно все, одолеем, вои они никудышные, никакие, словом. Но вот как до Руны дойдем, дальше чего делать? Она меж них и нас окажется, а разойтись на тропе нельзя — сам видишь. Убьют они ее, убьют, в пропасть столкнут, чтобы до нас добраться.

— Как доберуться, все полягут. — мрачно и решительно вымолвил Луня.

— Да не то говоришь! — досадливо поморщился Зугур: — Им помереть — что высморкаться, они жизни свои не ценят совсем, видел же сам. Руну, Руну мы потеряем, понимаешь?

— Ну и чего делать тогда? — Луня тяжелым, почти отчаявшимся взглядом посмотрел на вагаса. Зугур вместо ответа начал снимать с себя ремень, кивнул Луне — делай то же.

Из поясных ремней связал Зугур хитрую снасть — на одной стороне петля, и на другой петля. И пять локтей сыромятной кожи между ними. Потом пояснил:

— Мы так пойдем — ты первым, я за тобой. Я бы сам впереди пошел, да ты Руну не удержишь, хиловат…

— Это я-то не удержу? — вскинулся Луня, но Зугур не обратил на слова побратима никакого внимания и продолжил:

— Как догоним супостатов, начнешь ты их рубить да колоть, и тела в пропасть сбрасывать. Дорубишься, доколешься до Руны, и присядешь. Я петлю ей кину, у нее руки впереди связаны, уцепиться сможет. А как уцепиться, ты ее в пропасть и столкнешь! Или они — не суть важно. Смекаешь? Я ее на ремне подниму и позади себя поставлю. И все, уходить можно, к волхву возвращаться! Каково придумано, а?

— Ну, а коли убьют ее? — мрачно спросил Луня: — Не успеешь ты ремень ей кинуть, или я присесть не успею, или еще чего?

— У нас другого раза не будет. — ответил Зугур. И добавил, глядя вниз: — Скоро они до града каменного дойдут, а там — не отобьем уже никак. Ну, пошли, что ли?

Луня вздохнул, выхватил из ножен меч и первым ступил на узкую тропку, придерживаясь левой рукой за скалу.

Птицелюдей догнали быстро — двоим бежать по узкой тропке сподручнее, чем трем десяткам человек, да еще с пленницей. Пернатые Луню и Зугура не видели — на затылке ни у кого глаз нету. Луня, вытянув шею, посчитал, скольких ему надо срубить, чтобы добраться до Руны. Вышло — десяток и еще одного. Не мало!

— Ну, Лунька, давай! — шепнул в самое ухо Зугур, и Луня бросился вперед.

Нагнав последнего из птицелюдей, Луня ударил его мечом меж лопаток и спихнул завопившего человека с тропы. Пернатые загомонили, начали оборачиваться, но видеть то, что происходит позади, могли лишь двое-трое последних. Луня шагнул к успевшему повернуться смуглокожему и с боевым кличем родов напал, осыпая противника ударами.

Луне было удобнее рубиться — с правой стороны у него ничего не было, а птицелюдям мешала скала. Миг — и второе тело полетело в пропасть, а потом и третье, и четвертое.

С пятым, рослым и сильным, Луне пришлось труднее — вооруженный кривым златым мечом и коротким копьем смуглокожий сумел зацепить Луне руку, но натиска разяренного рода не выдержал и тоже полетел вслед за мертвыми соплеменниками вниз.

Луня рубил и колол, отбивая удары врагов, а Зугур, идя сзади по скользкой от крови тропе, орал, обращаясь к Руне:

— Руна! Слушай меня! Как только Лунька до тебя добереться, повернись и хватай петлю, что я тебе брошу. Потом прыгай в пропасть — я тебя вытащу! Поняла? Ответь, поняла?

Луня, сваливая очередного птицечеловека, с радостью услыхал сквозь гомон врагов родной голос, крикнувший короткое:

— Да! Я поняла! Ай!

«Не иначе, рот заткнули, аспиды!», — подумал Луня и взъярился пуще прежнего. Красный меч воистину стал красным, по самую рукоять обагренный кровью врагов. Битву на тропе заметили и из града — там на стене собралась целая толпа птицелюдей, а большой, сотни в две воинов, отряд вышел из ворот и бегом двинулся в обход ущелья, не иначе как надеялись пернатые успеть отрезать Луне и Зугур путь к отступлению в глубь горы.

Ближе, ближе, вот всего трое осталось между Луней и Руной, вот уже и двое, вот и один…

Луня замешкался, спихивая тело смуглокожего с тропы, и получил еще одну рану — златой меч оцарапал ему голову и срубил полуха.

— А-а-а! Убью!! — диким голосом заорал Луня, и последний из птицелюдей, увидав свою смерть, что пришла за ним в обличии молодого рода, сам от страха прыгнул в пропасть. Луня присел, Зугур метнул ремень к поворачивающеся Руне, девушка ухватилась за петлю и прыгнула вниз.

— Шакар ыгын! — сипло выругался Зугур по-вагаски, изо всех сил упираясь ногами в узкий каменный карниз и напрягшись, вытянул девушку на тропу. Луня тем временем стоял с клинком наготове, но оставшие птицелюди больше не нападали. Бегом, истошно вопя и толкая друг друга, они уходили по тропе от страшных чужаков, неистовых в сече и искусных в убийстве.

Руна так и бежала со связанными руками, за ней поспешал Зугур, и последним пятился Луня, опасаясь, что враги еще могут вернуться и напасть со спины. До входа в подгорные коридоры путники добрались уже в полумраке вечер в здешних краях наступал стремительно, словно бы ночь падала на мир из поднебесья.

Отряд птицелюдей, высланный из града, уже успел оббежать ущелье и теперь приближался по восходной тропе к каменной площадке, на которой на миг остановились добытчики Могуч-Камня.

— Они скоро тут будут! — с тревогой сказал Зугур, пока Руна наскоро перевязывала трпяпицей Лунину голову.

— Надо уходить, чем быстрее, тем лучше! — отозвался морщащийся от боли род: — Или встать на этой тропе, и перебить всех до одного!

— Экий ты боец! — усмехнулся Зугур: — Десяток свалил — дважды тебя попятнали, а тут две сотни… Не выстоим, больно много их. Свод бы в норе этой обрушить, да куда нам, силенок не хватит. И Шык в немощь впал посля заклятия своего. Боюсь, пропадем!

— Бойся — не бойся, чему, того не минуть! — откликнулся Луня и подтолкнул Руну ко входу в пещеры: — Давай, ладушка, побежали шибчее.

Словно суслики от хорька, мчались путники по каменным проходам, и вскоре уже оказались в той круглой пещерке, где валялись тела убитых Луней стражников. Тут их поджидал Шык. Волхв был сильно бледен, но смотрел весело.

— А, отбили! Ну, хвала… хвала ВАМ, вои!

— Погоня за нами, волхв! После про все поговорим! — крикнул запыхавшийся Зугур: — Ты скажи лучше, где камень, что нам надобен?

Шык улыбнулся еще шире, запустил руку в свою чародейную котомку, с которой никогда не расставался, и вынул вытянутый, остроугольный черный булыжник, с голову младенца величиной:

— Вот он, камешек! Пока вы Руну спасали, добыл я его, тут, рядышком совсем. Не зря я горы слушал, не зря пути прочуевал… Трудновато пришлось, но…

Из коридора, по которому только что пробежали Зугур, Луня и Руна, послышался шум, шлепание босых ног по камням и крики погони. Вагас, прислушавшись, перебил волхва:

— Все, времени нет. После расскажешь, что и как. Бежим скорее.

И они побежали, и в темноте уже выскочили на склон бурой горы с другой ее стороны.

* * *

До утра путники переждали на вершине той самой скалы, у подножья которой начинался ход к граду птицелюдей. Узкую расщелину Луня с Зугуром, как смогли, завалили камнями, а Шык, не смотря на немощь, приложился с волховством, запечатал выход. Однако до рассвета не никто не сомкнул глаз, ожидая, что враг разберет завал и выберется наружу.

Пронесло…

Едва солнце окрасило вершину бурой горы розовым, едва зажглись, засверкали ледяные шапки на дальних пиках, путники спустились со скалы и двинулись вниз, к лесу и прорубленному в нем проходу.

— Дядько Шык, а чего ж мы есть в обратной дороге будем? — спросила у волхва Руна, прыгая с камня на камень, словно горная козочка.

— Про это я не думал… — озадаченно отозвался Шык и обратился к остальным: — Слышь-те, мужики? Руна правильно спрашивает. Чем харчиться будем? Ведь иначе привезет колесница лишь наши тела иссохшие, и пользы от этого никому не будет. А в поднебесье еды никакой нет, ни птицы не летают, ни звери не рыскают.

— В этих лесах столько тварей разных водиться, не уж-то мы с Лунькой не набьем за полдня дичи на дорожку? И воды в меха наберем, вон он, ключ, что с горы течет.

— А мясо как хранить? — не унимался Шык: — Стухнет все, попортиться. Иль вагасы тухлятиной не брезгуют?

— Я! Я знаю, как мясо сохранить! — радостно запрыгала Руна, перебив налившегося обидой Зугура: — Не пропадет, не стухнет! И готовить как, знаю!

— Ну и как? — не без ехидства поинтересовался волхв.

— На Яровых Птицах жарить да варить будем, а чтоб мясо не портилось, ремнями куски привяжем и за насады свесим. Там, наверху, холодно, мороз шибче, чем зимой. Не попоротиться мясо! — торжествующе закончила Руна, и волхв крякнул:

— Н-да! Молодец, девка, справно придумала! Ну теперь дело за малым мясца добыть в достатке. Слышь-те, охотнички, как до лесу дойдем, вынайте луки — времени в обрез, седни ночью тронуться бы надо, нам еще в Черный лес идтить посля того, как на Свою Сторону вернемся.

До самого заката промышляли Зугур и Луня в чужом и страшном лесу. Бить старались лишь то зверье, что обличием на знакомую добычу было похоже чтоб не потравиться потом.

Зугуру посчастливилось на стадо кабанье набрести. Кабаны мелкими были, и без шерсти почти что, но во всем остальном — свиньи свиньями. Вагас настрелял десяток поросят и секирой завалил секача, когда тот ринулся на охотника.

Луне все больше птицы попадались. Всяких разноцветных, клювастых да крикливых он не трогал, а искал похожих на куропаток или на рябцов. Худо-бедно, чего-то добыл, еле доволок. Дичь и зверье в диких лесах непуганное, человека не боиться, бить их не трудно. Но вот кабы знать, кого можно есть, кого нет…

Все дорогу, пока охотился Луня, скакали вокруг него по деревьям нелюди какие-то, вопили, рожи корчили, плодами швыряли. Чар в них ни на чуть, разума тоже — Луня это чуял, но и за зверье не примешь — уж больно на человека похожи, только поменьше, мохнатые и с хвостом. Их, если б захотел, Луня добыл бы и два, и три десятка.

К закату, перетаскав всю добычу к дереву, на котором стояла колесница, охотники присели отдохнуть. Шык и Руна времени тоже зря не теряли — воды запасли, в колеснице прибрались, а потом волхв уснул, подложив под голову свою котомку, и проснулся к вечеру удивительно бодрым и полным сил.

— Ну, чего уселись-то? — спросил он у Луни с Зугуром, выглянув из-за колесничного насада: — Али дел больше нет? Давайте мясо наверх поднимать, да трогаться пора!

— Вот паразит! — прошипел Зугур: — Мы целый день по здешним чащам мотались, гору добычи приперли, а он спал весь день — и теперь повелевать задумал!

— Да ладно тебе! — вступился за волхва Луня: — Он же Могуч-Камень добыл. И Руну мы без него не спасли бы. Давай, поднимайся, кабанов твоих свежевать надо, да шкуры сдирать.

Луня и Зугур споро ободрали и освежевали туши добытых животных, потом секирой порубили на куски, а Руна, ножом нарезав из кабаних шкур ремней по шесть локтей длиной, подвесила мясо к изрядно отяжелевшей колеснице. Шык, глядя на все это, только посмеивался:

— От ить! Токо роды могут до такого додуматься — божью повозку мясом увешать про запас! Еще портки стиранные на передок и горшок пустой на насад — и изба избой получиться!

— Для избы, дядько Шык, печку бы хорошо, да полати! — весело откликнулась Руна, подвешивая последнюю тушку птицы.

За работой быстро пролетело время. Неслышно и незаметно подкрался вечер, солнце вдруг ухнуло за деревья и сразу стало темно. К кучам внутренностей, что остались после кабаньих туш, по траве зашуршали мелкие зверьки, а потом, осмелев в темноте, и падальщики покрупнее.

— Все. — подытожил Зугур, последним забираясь в колесницу: — Теперь в обратный путь можно — и харч есть, и как его есть, тоже есть. Давай, волхв, буди птах огненных, а то совсем потускнели они, кабы не потухли.

Шык перебрался на переднюю скамью, дернул златую цепочку, висевшую на ветке. Яровы Птицы, рядками сидевшие на ней, зашевелились, некоторые захлопали крыльями, роняя искры, но вскоре успокоились и вновь притихли.

— Так мы вовсе не уедем отсюда. — проворчал Зугур: — Может, водой их шугануть?

— Тебя бы… шугануть, етит твою мать!.. — в сердцах рявкнул на Зугура Шык: — Они… вроде как занедужили, остыли. Это я виноват, недоглядел. Темно тут, даже днем темно. А им света солнечного надобно, жара и огня!

— Так давай зажжем тут все — мно-о-ого огня будет! — предложил неугомонный Зугур. Шык только махнул рукой, мол, чего с дурнем говорить, только язык намозолишь.

Пришлось ждать до утра. На подвешенное к колеснице мясо нашлось в здешнем лесу немало охотников, и дозорным скучать не пришлось. Всю ночь Зугур, Луня и даже Руна мечами и стрелами отгоняли в темноте всяких хищных тварей, и больших, и маленьких, и лишь волхв спокойно спал на передней скамье — волхвам не спавши нельзя…

А поутру взошло солнце, и пробудившийся Шык дохнул на затенявшие Яровых Птиц листья чарами. В миг свернулась, скукожилась вся зелень, и едва только солнечные лучи осветили волшебных птах, как те воспрянули ото сна, налились огнем, затрещали, зашипели, расправляя крылья, и поднялись в воздух.

В небе над лесом заблистало, зарябило, и Небесная Дорога легла под колеса со светиньими спицами. Колесница дрогнула, покачнулась, и поплыла вверх, оставляя внизу дикий лес, бурую гору и всю негостеприимную, жестокую и страшную землю Той Стороны…

* * *

— Вот и славно, что ладно! Полдела, считай, сработали мы, други. торжественно провозгласил Шык, когда Золотая Колесница поднялась уже выше облаков, и стало ясно, что никакие Деревянные Птицы не достанут сюда, не помешают путникам.

Руна покачала головой, мол, не все славно, указала на разметавшегося на скамье Луню:

— Занедужил он чего-то, дядько Шык. Раны его не заживают, поглядел бы ты.

Шык склонился над учеником, помрачнел:

— Гной идет из ран. И яда вроде нет, и раны не глубокие, а дело дрянь. Зугур, передай-ка мне котомочку.

Два дня не отходил волхв от Луни, два дня Руна сидела рядом с мужем, помогала Шыку, сама чародеила, как могла, готовила взвары целебные, промывала и чистила нанесенные оружием птицелюдей порезы.

На третий день Луня очнулся, пить попросил, на четвертый сел на скамье, привалившись к резному насаду, а на пятый, когда слабым еще голоском попросил еды, Шык довольно улыбнулся:

— Ну все, стороной смертушка прошла, выдюжил парень!

Все это время, пока Шык с Руной знахарили Луню, харчи для путников готовил Зугур. Вагас особо не мудрил — вынал из-за насада кабанью ногу или птичью тушку, насаживал на острие секиры и совал поближе к Яровым Птицам, изредка поворачивая. Жаренина получалась так себе, где сырая, где горелая, но есть можно, и никто не жаловался.

Теперь же, когда Луня уже не нуждался в догляде да уходе, Руна решила пир закатить. Ну, не пир, а так, пирок небольшой, но все же…

Пересадив всех мужиков на заднюю скамью, девушка выбрала из замороженного припаса куски получше, птиц пожирнее, подвесила к златой цепи котелок для похлебки, нарезала оттаявшее мясо, нанизала на стрелы и примостила рядышком с котелком. Из своего мешка достала Руна травы сушеные да коренья разные, что руками растерла, что рукоятью ножа растолкла, посыпала приправами мясо, кинула корешков в похлебку, и вскоре такие ароматы защекотали ноздри, что все, даже Шык, невольно потянулись к девушке, предлагая помочь, чем смогут, а заодно и попробовать — может, готово уже?

Руна, посмеиваясь, велела всем ждать еще немножко, расстелила на скамье кусок чистой тряпицы, высыпала из небольшого мешочка горсть соли Свирга не только платья в приданное дочке дала.

Наконец угощение было готово. Гора аппетитных, хорошо прожаренных и ароматных кусочков мяса, котелок с птичьей похлебкой — такого путники не видали уже поллуны с лишком, с тех пор, как посление Корчей покинули. А Руна еще удивила — откуда-то со дна своего мешка достала глиняную фляжку с арским хмельным питьем, и тут уж мужики только руками развели — ну хозяйка, ну затейница, ну молодчина!

Первым свою походную чарку налил Шык, потом, по старшинству — Зугур, Луня и последней, как хозяйка, Руна. Волхв встал, макнул в питье палец, брызнул по обе стороны колесницы в бескрайний небесный простор:

— За память о богах наших пью я, за благое для них посмертие, и за то, чтоб поход наш, до сей поры удачный, удачей же и завершился!

Выпили, накинулись на еду и пока не насытились, не говорили между собой. Лишь когда поволока сытости осоловила глаза, лишь когда наполненные желудки стали подавать знаки — хорош, мол, сил уж нет больше, остановились путники, откинулись на скамьи, славя Рунино умение и стряпное искусство.

На сытое брюхо и разговоры пошли. И Луня, и Руна, и Зугур обратились к волхву — что такое Могуч-Камень, и как Шыку удалось добыть его?

Шык уселся поудобнее и начал говорить, изредка прикладываясь к чарке с арским питьем:

— Как понял я из слов драгона и Хорса, Владыка не всегда был таким, каков он сейчас. В начале жизни, или как это назвать, не знаю, был он Творцом, но не именовал себя так, ибо не придумал, не создал еще слов, и магии, чар словесных, не создал.

Когда же назвался он Владыкой, чего-то в порядке мировом, в мироуложении — изменилось, наперкосяк пошло, как говорится, не в ту дуду. Когда создавал и творил он, то радость от этого испытывал и любил созданное, и живое, и неживое. А потом вознамерился властвовать, не творить и любить, а властвовать и править. И тогда то, что было им в самом начале сделано, Первая Звезда, зажженная в неоглядном мраке Великого Ничто, вспыхнула ярче яркого и разлетелась на мелкие кусочки.

По всем мирам разлетелись те осколки, во все далекие далека попали они, и к нам, на Землю, занесло один. Его-то и назвали Могуч-Камнем.

— Кто назвал? — спросил Луня.

Шык сердито сдвинул брови, покачал головой:

— Не торопи меня. Никшни и слушай! Так вот, камень этот попал впервые к самым древним предкам народа Ом. Они, видевшие, что пришел он с неба, почитали его за великую святыню и поклонялись ему. Но вскоре заметили, что что-то не так — былая святыня начала приносить несчастия. На поклоняющихся камню племена сыпались то нашествия соседей-ворогов, то гладомор, то наводнение, то засуха. И наконец шаманы, собравшись вместе, прокляли камень и собрались утопить его в море-окияне, но часть вождей не поверила им. Они собрали своих воинов и силой отбили камень, но потом были принуждены отправиться вместе со своими родами в изгнание — весь народ поднялся против отступников.

Долгие годы странствовали они в поисках лучшей доли, пока не дошли до Моста Народов, не перешли его и не оказались на Той Стороне. Там они и поселились, разбредясь по огромным просторам новых земель. Вскоре одни совсем одичали, забыв и обычаи, и корни свои, другие по сию пору живут по уложению предков, но те времена давно минули, и ныне эти потомки омов тоже похожи на дикарей.

И лишь один род, осевший у подножия небольшой горы неподалеку от берегов бескрайнего моря-окияна, начал жить так, как должно людям. И это был именно тот род, что хранил и берег небесный камень как величайшую святыню. Поначалу людям тяжко приходилось в чужих краях, но они прижились, и прижились крепко. Воевать тогда было не с кем, теплое лето и такая же теплая зима помогали им собирать по три урожая за год. Окрестные леса изобиловали дичью, а реки и окиян — рыбой. Вскоре этот народ разросся и стал многочисленным. Появились умельцы, научившиеся строить дома и крепости из камня, делать из металла орудия и оружие. И великим, величайшим из умений этого народа стало умение летать на Деревянных Птицах.

И верили они — это небесный камень дает им все то, чего они достигли, это он ниспослал всю благодать, какая только возможна в мире. И победы на врагами, далекими родичами, которые к тому времени уже расплодились в лесах и дикими ордами вторгались в земли народа, поклоняющегося камню, тоже дарованы им же.

Время шло, и вот уже среди жрецов, охранявших святыню, стали поговаривать, что надо дарить камню не только еду и питье, не только перья редких и красивых птиц, но и сердца живых людей, врагов и отступников, чтобы камень еще больше помогал и защищал поклоняющихся ему. Так начались человеческие жертвы, и потоки крови заливали небесный камень, вознесенный на вершину самой большой башни в главном граде.

А потом случилось вот что — один молодой жрец, больше других пылавший любовью к священному камню, решился на небывалое — он собрался выкрасть камень, а на его место подложить подмену, простой булыжник. Этот жрец считал, что священный камень нельзя осквернять человечьей кровью, что его надобно омыть и очистить от скверны, ибо должен он приносить радость в труде всяком, а не победы в войнах. Быть может, жрец почуял душу камня? Не знаю…

Много лет жрец искал похожий камень, а когда нашел, еще долго поливал его кровь, делая похожим на тот, что лежал на вершине башни. И вот одной темной и глухой безлунной ночью жрец пробрался к святыне и подменил ее.

Никто ничего не заметил. Жрецы, вожди, простой народ — все давно уже верили не в сам камень, а в его образ, в знак, в само его имя. Они до сих пор поклоняются тому булыжнику, что подложил жрец.

Настоящий же осколок Первой Звезды, истинный небесный камень жрец поместил в маленькую пещерку в глубинах бурой горы, омывал и очищал его, купал в слезах человечьих, в воде и соке древесном. Потом жрец умер, погиб, сорвавшись с горного уступа, а приемников у него не осталось. На долгие сотни лет о настоящем камне все забыли, пока Белун в своем пророчестве не упомянул о нем.

Когда я слушал камни, когда я вглядывался внутренним взором своим в переплетение ходов подземных, что пронизывают гору, случайно углядел я малую пещерку, вход в которую задвинут был плоской плитой, а в пещерке сосуд, воистину из горя, боли, слез и крови слепленный, ибо все то дурное, все то горькое, что испил камень вместе с кровью жертв своих, принял на себя тот сосуд.

Понял я, как до камня добраться, и понял, что для этого мне надобно песком и прахом развеять завал, что путь нам преградил. Но заклятия такого я не знал. И тут вдруг откуда-то пришли слова, пришли мысли и тайные знаки, и я свершил небывалое — сам собой, из ничего сотворил чары, разрушающие камень! Кто мне помог — этого я не знаю.

Вот так Могуч-Камень оказался у меня, пока Зугур и Луня отбивали у поклоняющихся камню Руну. Вы спросите меня — как этот камень сможет погубить Владыку? Я отвечу вам: он — осколок Первой Звезды, созданной Творцом, тогда еще не носящим этого имени. Когда Творец изменил сам себя, назвавшись Владыкой, самое первое его творение разлетелось на части, не выдержав противоборства бушующих в нем сил, и силы те, враждебные Владыке нынешнему до крайности, живут в каждом осколке. И такова мощь их, что если освободить те силы, разбив камень, погубят они и Владыку, и сотворенных им помощников, и много-много другого тоже. И лишь то, что как Творец создавал он, останется…

Мы ж, люди, должны остаться, ибо в конечном виде сотворены мы усилиями разных богов и своими собственными силами вопреки Владыковой воле, и он нам враг, как и враг своей первой, истинной сущности.

И еще спросите вы меня — откуда я знаю все это? И на это я вам отвечу: САМ Могуч-Камень рассказал мне, поведал без слов, когда брал я его из сосуда…

Глава третья

Славные Палаты

День и ночь — время прочь. Так и ехали, дивились красотам закатными да восходными, звезды считали, песни пели, былины да сказки друг другу сказывали. Луне в один миг почудилось даже, что походят они сейчас не на путников, что с великой опасностью и через большие трудности к заветной цели пробираются, а на ватагу удачливых охотников, с добычей богатой вертающихся домой.

Вот только охотников дома ждет радостная встреча, баня, стол пировый да чарка хмельная, а у них впереди самое трудное — Черный лес, Чернобог, беры поганые да Владыка грозный, и никто не обрадуется, никто не приветит путников, а уж о баньке да чарке и вовсе забыть надобно…

* * *

На восьмой день после того, как Ту Сторону покинули, среди ночи растолкал встревоженный Шык спутников своих.

— Ну чего неймется тебе, чего буровишь нас? — заворчал на волхва недовольный с недосыпа Зугур, но увидав испуганно округлившиеся глаза Шыка, мгновенно стер с лица дремную морочь, поднялся, оглядываясь, а руки вагаса, словно сами собой, уже проверяли оружие, натягивали тетиву на лук, готовили стрелы, секиру поближе передвигали.

И Луня с Руной сперва ничего не поняли, но вид встревоженного и напуганного Шыка и войские приготовления Зугура на них подействовали, и они тоже потянулись за луками.

Вокруг Золотой Колесницы стоял непроглядный мрак, луна закатилась, и лишь сотни тусклых звезд в вышине напоминали путникам, что они не в подземелье, а под небесами высокими.

— Дорога Небесная свернула… — негромко сказал Шык, вглядываясь вперед, словно надеясь в том свете, что Яровы Птицы вокруг себя сеяли, углядеть, что ждет их, к какому концу влекут людей божьи птахи.

— Ну и чего? Свернула и свернула, значит, надо так! — заговорил было Зугур, но волхв прервал его:

— Ш-ш-ш! Тихо! Она не сама свернула, а по воле чужой. Мы вроде как в гости к кому-то едем, но вот к кому, не знаю. Одно сказать могу: раз наши боги сгинули, не иначе, вражина Небесную Дорогу завернул, к себе нас направляя.

— А почем ты знаешь, волхв, что бог это, да еще нам не дружный? опять спросил дотошный Зугур, и Шык терпеливо ответил:

— И ежу, и ужу ясно — что одним богом сотворено, то лишь другому богу под силу изменить! Небесную Дорогу Яр сотворил, и проложил ее так, как ему угодно было. Вела она нас, вела, да вот влез кто-то такой же по силе, что и Яр, и завернул семицветную. Боги, они конечно разные бывают. Я б так поделил их: боги, божки, божата и боженята. Хорс, к примеру, — это бог, сильный и могучий. Встречник-Морочник, что помогал нам перед тем, как Золотая Колесница появилась — божок, и сил у него поменьше, и могучести тож. А водовики речные или мавки лесные — это божата, они лишь в своих владениях, каждый в своей речке или роще, силу да власть имеют. Ну, а всяких мелких боженят и вовсе перечислять упаришься — и овинники, и гуменники, и баданы, и вострухи, и всякая другая мелочь…

— А к чему ведешь ты, дяденька? — спросил Луня, удивленный тем, что волхв так подробно начал обсказывать все чины божеские. Шык помрачнел:

— К тому, Луня, что тот, к кому ныне везет нас Золотая Колесница, по силе богу равен, Яру, Хорсу, Перу или еще кому. С ним тягаться трудно, и посему готовьтесь к худшему, други, к битве, к смерти, к беде, одним словом.

— Ну утешил, ну обрадовал! — пробормотал Зугур, и сплюнув за резной насад колесницы, запел вполголоса по-родски:

* * *

Меж тем ночь к концу подходила, небо на восходе озарилось зеленоватым, порозовело, побагровело, полиняли и пропали звезды, зажглись на дальних облачных башнях красные блики, и вот уже первые лучи солнца, яркие и горячие, ударили в глаза поворотившимся поглядеть на рассветное диво путникам.

Золотая Колесница продолжала свой бег, ведомая волей неизвестного бога, и путь ее, на закат и полуночь лежащий, хотя и вел в попутную сторону, а все ж отклонялся от первоначального, и значило это, что ждет путников даже при самом хорошем исходе гостин насильных потеря времени, которого и без того в обрез. А при худшем исходе и потеря жизни может ждать, тут уж как Судьбина распорядится.

* * *

Ближе к полудню увидали путники, которых не отпускал испуг и настороженное желание побыстрее узнать, куда ж влечет их, как впереди, по ходу Золотой Колесницы возникли облачные завалы, огромные, высоченные, налитые недобрым синевато-серым цветом. На горы, на скалы, на утесы походили облака эти, но угадывалась в них упорядоченность, некий равномерный и равновеликий уклад, словно не по воле ветра, а по воле разумной твари сложились кучевые бугристые формы в небесные горный кряж и застыли точнехонько в том месте, где Золотая Колесница проехать должна.

Шык, чары сотворив, потянулся мыслью своей вперед, к сине-серым облачным кручам, и несколько мигов спустя вдруг усмехнулся:

— Вот оно что! Смотри-ка, как обернулось все, кто б подумал!

— Чего там? Чего там, дяденька? — Луня от любопытства и неведения лопнуть был готов, но Шык не спешил с ответом. Задумавшись, теребил он свою бороду, чего-то прикидывал, и наконец вымолвил:

— В очень странные гости попадем мы с вами други, когда облаков тех достигнем. Ибо они — не что иное, как Славные Палаты, в коих все вои, на поле брани павшие, обитают. Там пируют они, тешаться умениями войскими, и хозяйку палат услаждают этим.

— А что за хозяйка такая? — спросил Зугур.

— Магура-Воительница, дева красоты великой и нрава бешеного. Когда-то поклонялись ей роды, требы клали богатые, да только тяжка больно милость Магурина, ей окоромя битв да ратовищ ничего не мило, не по нраву. Откачнулись роды от богини, и даже вои ее чтить перестали. Вот она и разобидилась, засела в Славных Палатах, и ни Владыке, ни иным богам в помощь не выступила, хотя сила у Магуры не малая, и может она много. Но разорви меня медведь, если понимаю я, на кой мы сдались Магуре? Чего ей от нас надобно?

Облачные горы меж тем все приближались, и вскоре путники с изумлением увидали проступающие сквозь туманные покровы облаков высокие крыши и резные коньки большой хоромины, скрытой от любопытных взоров внутри облачных гор. Небесная дорога вела прямо внутрь владений Магуры, и вскоре все вокруг заволокло белесым туманом, а хоромина приблизилась, и увидали люди, как огромна и величава она.

— Да, Славные Палаты воистину всех героев людских достойны. — с уважением в голосе прошептал Шык, разглядывая встающие навстречу Золотой Колеснице стены, покрытые узорчатой резьбой, башенки с украшенными прихотливо сработанными наличниками окнами, блистающие самоцветы на крышах, фигуры воинов и невиданных созданий, держащие чешуйчатый шатер над громадным и богато украшенным крыльцом.

На беломраморных ступенях, ведущих внутрь Славных Палат, застыла стража. Сперва, издали на нее глядя, все решили, что это люди на конях, но вот ближе подъехала к крыльцу Золотая Колесница, и разглядели потрясенные путники, что стерегут вход в палаты полулюди, полукони, в полном войском облачении, со щитами, мечами, копьями, в шлемах и бронях сверкающих.

— Полканы это. — негромко пояснил спутникам своим Шык: — Зело свирепы они, могучи и в битве неукротимы. С ними тягаться оружно ли, рукопашно ли без толку, не одолеть человеку полкана. Преданы они Магуре — спасла она их от гибели, когда осерчали на полканов бог Озем и жена его Сумера, что подземными владениями правят. Стук копыт полкановых будил правителей подземелий, и разверзли они землю, чтобы поглотила она полканов, и совсем уже гибель пришла на род их, но тут с небес Магура-Воительница спутилась и полканов к себе, на небо, взяла. Глянулись они ей, отвагой своей, неукротимостью и доблестью ратной. С той поры стерегут полканы Славные Палаты, платят за спасение свое Магуре службой верной. Так былины родские говорят…

— Нам бы в степи пару сотен таких полканов, тогда никакие хуры да ары вагасам не страшны были б. — пробормотал Зугур, зачаровано глядя на высоченных, могучих, суровых полканов, чьи лики, бородатые и сумрачные, походили больше на вытесанные из камня личины идолов, а не живых существ.

Небесная Дорога легла своим концом к самому подножию беломраморной лестницы, Яровы Птицы зашипели в лад, опускаясь на резные ступени, Золотая Колесница ткнулась колесами со светиньими спицами в белый камень лестницы и замерла.

— Приехали! — то ли себе, то ли всем пояснил Зугур, выметнул сильное тело свое из повозки, повесил на плечо сад с луком и стрелами, на другое взвалил секиру, обернулся к остальным:

— Долго сидеть-то будете? Сами ж говорил — времени нет гостить. Так пошли скорее, узнаем у хозяйки, чего ей надо, да дальше поедем…

* * *

Лестница, что вела в Славные Палаты, была не малой — пять сотен ступеней насчитал на ней Луня, пока поднимались путники ко вратам, ведущим в палаты. Через каждые пять десятков ступеней стояла на лестнице стража, а вогнутый потолок крылечного шатра, что лестницу укрывал, расписан был картинами дивными, на которых битвы всякие изображались, и бились в тех битвах и люди, и боги, и нелюди.

Наконец поднялись ко вратам. Луня оглянулся отсюда назад и увидал вдалеке, в самом низу лестницы маленькую коробочку Золотой Колесницы, искорки рассвешихся на нижних ступенях Яровых Птиц, и ему вдруг очень захотелось ухватить Руну за руку, окликнуть Шыка с Зугуром и бегом бежать к ставшей привычной и надежной повозке, чтобы быстрее умчали их огненные птицы из этого холодного и грозного великолепия.