Владыки Земли Волков Сергей

Глава первая

Та Сторона

— …И не пойму я все же, дяденька. — Луня тронул задумавшегося волхва за рукав шубы: — Вот Битва Богов свершилась, многие боги сгинули, погибли, исчезли. А как же тогда мир не развалился? То же солнышко — это ж Яров Лик, роды всегда говорили так, и поклонялись ему, жертвы приносили. Яра-бога нет теперь, сложил он свою голову за людей, а солнышко — вона оно, как и раньше, по небу катается, светит и греет. Как же так?

Шык, недовольный тем, что его оторвали от помыслов, сердито проворчал:

— Учишь тебя, Лунька, учишь, вкладываешь в твою бестолковку мысли всякие, думаешь — задержится там хоть что-то, зацепиться, ан нет! Что в одно ухо влетает, то через другое — фьють! И вылетает! Третий день ты меня говорильней своей донимаешь, все уши уже прожужжал: почему да почему?

Боги сами по себе — они вроде духов бестелесных, они лишь суть имеют, душу, по-человески говоря. А когда людям боги являются, принимают они образ, авату, ну, как будьто одежу на себя натягивают, личину надевают, уразумел?

И призвание у богов такое — следить за чем-либо, направлять, поддерживать, чтобы порядок в мире сохранялся. Вот так и Яр — он за солнце в ответе был, помогал ему светить и греть, когда просили люди — ослаблял свет и жар его, чтобы засухи не было, или наоборот — усиливал, чтобы морозы разогнать. А солнышко — оно само по себе, огромный шар огненный, что в Межзвездной Бездне висит. Так Вед говорил, при тебе, Луня, говорил, а ты все ушами хлопал да в носу ковырялся!

Луня обижено засопел, а Руна и Зугур засмеялись. Шык, спрятав в сивых усах довольную ухмылку, продолжил говорить, уже не столько для Луни, сколько для себя:

— Боги — вроде пастухов, пастырей, покровителей. Сгинул бог — и стадо его разбежалось, самовольно жить начало, без управы, без водителя, без присмотра и пригляда. Погодите, вот еще маленько времени пройдет — и начнутся в мире нашем всякие поганости твориться — и ветры не так задуют, и леса не так расти начнут, и солнышко по небу в обратную сторону покатиться.

— Э, погоди, волхв! — влез в разговор Зугур: — Так ведь Небесная Гора упадет, ничего ж не останется на Земле, какие уж тут твои поганости, если одна великая погань надвигается!

Шык всплеснул руками:

— Вот и порадовал! Вот и благ тебе за то, умеешь успокоить! Ты что, Зугур, с нами в колесницу сию просто так, покататься сел? Али не для того мы едем, чтобы не упала эта гора распроклятущая? А?!

Зугур замялся:

— Ну, для того, само собой, да только если не сумеем мы…

— Если, да кабы… — насмешливо передразнил вагаса Шык: — Если б у бабки Чупыхи был уд, она б дедом Чупой была! Коли мы все так мыслить начнем: «Не сумеем, не сдюжим…», то и вправду не сумеем, и вправду не сдюжим, а мы — должны! Не абы кого — род людской спасаем, ты ж сам говорил, Зугур из Зеленого Коша, что сородичам своим ты великую подмогу окажешь, если Великое Лихо отвратить сумеешь. Говорил?

— Говорил, само собой, и от слов своих, о волхв Шык, не отказываюсь! гордо и запальчиво ответил Зугур, и открыл уже рот, чтобы добавить еще что-то, наверняка обидное для Шыка, но тот перебил вагаса:

— А коли говорил, так и мыслей других в голове не держи! Смотри вперед твердо, и веру в сердце посели — отведем мы погибель неминучую от рода человеческого! И вы, Луня с Руной — тоже запомните! А теперь промежь себя поговорите, если охота языки чесать, у меня без вас голова пухнет.

Шык отвернулся от своих спутников и надвинул на самые брови свою мохнатую шапку.

Зугур посопел-посопел, потом махнул рукой и пересел на заднюю скамью, к Луне с Руной.

— Может, песню споем какую? — предложил Луня, обращаясь к остальным, но Зугур замотал головой:

— А ну ее, Шык вон задремал небось, разбудим, потом воркотни до завтра хватит. Лучше сказку расскажи, а мы с Руной послушаем…

Луня задумался, потом улыбнулся чуть печально и смущенно:

— Есть одна сказочка-рассказочка, наша, родская, про то, как раньше жили. Рассказать, что ль? Ну ладно, слушайте…

Луня приосанился, уселся поудобнее и слегка нараспев, как принято было у родских баянов, сказителей да вещунов, начал:

— Давным-давно это случилось, тогда еще прадед прапрадеда моего не родился. В те времена, дальние от нас, и травы были зеленей да гуще, и дерева могучее да выше, и зверя в борах было больше, и птицы в небе гуще, и рыбы в реках обильнее.

Роды в ту пору в лесах дремучих одни жили, с другими народами еще не знались, медь-бронзу делать еще не умели, полей еще не выжигали, овес-жито еще не сеяли, прясть-ткать еще не пробовали.

Все рода родские дружка с дружкой порознь жили, то во вражде, то в мире сторожком. Иногда охотились вместе, иногда пировали после удачной охоты два разных рода, но редко очень бывало такое, а чего никогда не было в те времена — так это того, чтобы муж из одного рода взял себе жену из рода другого…

В нашем роду жил да был тогда охотник Рад. Всем удался он — и статью мужеской, и лицом баским, да и охотничал знатно, редко без добычи назад, в свой дом на ветвях дуба-вековея возвращался.

Роды раньше-то дома на деревьях делали, в дуплах да меж ветвей больших. Заплетут лозой ивовой несколько сучьев толстых, мхом сухим уконопатятся, сверху шалаш поставят — вот и готов дом. В таком и зимой жить можно, и летом, благо, зимы тогда не студеные да снежные, а теплые да сырые были.

Пошел как-то раз Рад на охоту, рогатину взял, лук со стрелами да батожок дубовый. А зверя в ту пору не просто больше было, чем сейчас он еще и разный в лесах водился, такого нынче и впомине нет — мохначи бродили по полянам лесным, индры изредка на окраины лесов родских забредали, а в самих лесах олени огромадные жили, влесы-медведи росту преизрядного, и зело ярые варпасы, на рысеней похожие, только много больше и для человека опаснее.

Знатно поохотился Рад, добыл он кабана, птицы на озерах лесных набил, и вот с добычей богатой в становище рода своего возвращался. А день жаркий, марный стоял, лето к уклону катилось, и завернул по дороге Рад на речушку малую, что воды свои в Великую Ва несла.

Скинул охотник добычу в траву-мураву, в тенек-прохладу, ветками прикрыл, сам одежу скинул, а в ту пору зимой роды в шкурах ходили, а летом все больше в травоплетных накидках. Разоблачился Рад, и в воду сиганул.

Переплыл он речку раз, другой, третий, понежился в водичке прохладной, а после на берег собрался, как вдруг увидал деву младую, хорошую да пригожую. Вышла дева на бережок тихой заводи, и Рада не замечая, тоже купаться начала, а охотник за на нее глядел, за ивовыми ветвями, что в заводи полоскались, хоронясь.

Красотой своей заворожила дева Рада, и решил он углядеть, кто она, да откуда, какого роду-племени, чьих кровей. Возлюбил деву охотник, разожгла ему Лада пожар в груди, и озабыл Рад и про добычу свою, и про одежу, в траве кинутую, про оружие свое зверовое. Как только оделась дева да от речки подалась, за ней и Рад пошел, в тени деревьев да кустов хоронясь.

Вскоре дева к стану другого рода пришла, и опечалился Рад, узрев это, ибо во вражде великой в ту пору были его род и род тот. Ушел охотник от стана чужого и в большой тоске побрел восвоясье, в земли рода своего…

Луня умолк на миг, поглядел на поблескивающие в наступающих сумерках глаза Руны, на задумчивого Зугура, спросил:

— Ну как, нравится сказочка?

— Ты сказывай дальше, а про нравится-не нравится после говорить будем! — дернула мужа за рукав Руна, и Луня, довольно улыбаясь, продолжил:

— Встревожились родичи Рада, когда лучшего охотника своего увидали нагого, смурного, да без оружия и добычи вернувшегося. Ничего не сказал им Рад, забрался он в свой дом и сидел там один всю ночь, глаз не смыкая, песни пел тихонько и ни с кем не разговаривал.

А на утро отец его, вож рода, позвал к себе сына и спросил, пошто невесел сын, почему словно очарован он? Не открылся Рад отцу, правду утаил, сказавши, что на охоте промашка у него вышла, оттого и в печали он. Не поверил вож сыну своему, но пытать дальше Рада не стал, отпустил с миром.

Рад сразу к реке побежал, думая деву рода чужого там встретить. Так оно и вышло — едва только солнышко припекать начало, пришла дева, и была она в этот день еще краше, чем вчера. Не выдержал Рад, вышел он из кустов, в коих хоронился, и назвал себя, и открыл деве сердце свое.

Испугалась она поначалу, незнакомого мужа в лесу дремучем встретив, но потом поверила она в слова Рада пылкие, увидала в глазах его огонь, Ладой возженный, и по сердцу ей пришелся Рад. Открыла она и свое имя — Ласа, и поведала Раду, что как только лето кончится, выдает ее отец замуж за нелюбого, за сына вожа их рода, а тот муж злой да свирепый, и была уже у него жена, да умерла, жизни со зверем этаким не вынеся.

Сели Рад и Ласа на берег реченьки быстрой и разговоры завели, и хоть о разном говорили они, а все получалось об одном — о любви их, нечаянно вспыхнувшей, и о доле их горькой, о счастии несбыточном…

И не знал Рад, не ведал он, что отец его, не поверив сыну, во след за ним послал доглядчика, и доглядчик тот все вынюхал, высмотрел и выслушал, и придя назад, поведал вожу.

Страшно вож разгневался, кликнул сына к себе и говорил ему речи обидные, и запрет наложил к реченьки ходить, с девой из рода чужого видится. Опечалился Рад пуще прежнего — Ласу замуж выдают за нелюбого, родной отец знаться с ней не велит, да и люди из Ласинова рода, коль увидят их вместе, не помилуют.

Долго ль, коротко, прошло времечко, подкатило лето к самому концу. Темней тучи темной ходил Рад, мрачней ночи мрачной, ибо скоро свадьба у Ласы была назначена, и не мог он этого вынести, не мог думать, что его Ласочка станет женой изверга окоянного.

И пошел тогда Рад в бармы чащобные, отыскал там полянку заповедную, а на полянке той в дупле дуба неохватного одиноко жил Хран Медвежья Лапа, что язык зверей знал, мог чары творить, мог ночью глядеть и мысли чужие вызнавать.

Пал пред Храном на колени Рад и попросил Медвежью Лапу помочь ему, сделать так, чтобы вместе они с Ласой были, а нет — так чтоб умерли одновременно, про то уговор уже держали Рад и Ласа, когда украдкой встречались они все ж в местах укромных по лесам окрестным.

Задумался Хран, крепко задумался, и три дня, и три ночи думал, а после сказал Раду, чтобы пошел тот в род Ласин, ничего не боясь, и просил у отца ее руки Ласиной. Отец девы скажет в ответ, что другому она назначена. На Суд Божий тогда должен звать Рад жениха лады своей, чтоб оружно решить спор промеж себя.

Выйдет на поединок супротивник Рада с дубиною, а Рад выйдет с веткой березовой. Там и увидят все, что дальше будет — так сказал Хран, протянул Раду ветвь березы и велел идти и делать все так, как он сказал.

Подивился Рад, но не усомнился в словах Храновых, и без страха всякого в стан рода Ласинова пришел, и громко, чтоб все слыхали, попросил у отца Ласы руки дочери его. Зароптали все, кто вокруг стоял, зашумели, в смятении великом, ибо допреж не бывало никогда, чтобы муж из одного рода брал себе жену из рода другого.

Но тут вышел вперед сын вожа, что на Ласе жениться был должен, и насмехаться начал над Радом, называя его вором, что на чужое добро зарится. Тут Рад и крикнул, что Божий Суд рассудит их, и заплакала Ласа, ибо знала она, что неукротим в битве и свиреп зело сын вожа ее рода, и побьет он Рада, ей любого, неминуемо…

Остальные же Ласины сородичи обрадовались, и потеху кровавую предвкушая, указали место на берегу реки Великой Ва, и вокруг встали, своего поединщика подбадривая, а на чужого хулу наводя.

Вышел на ратовище сын вожа рода Ласинова, и была на нем личина страшная, щит в руках он держал узорчатый и дубину большую, дубовую. Все тело его покрывали брони плетеные, шкурой тура непробивной обтянутые, и был жуток вид его, и затихли все, убоявшись такого воя, зело ярого.

И вышел тут навстречь ему Рад, в одной лишь накидке, узорами красными расшитой, с березовой веточкой в руке, и громким смехом встретили его сородичи Ласы, решив, что умом тронулся Рад от страха.

Насмехаясь и понося супротивника, сын вожа дубину свою громадную поднял и на Рада набросился, точно коршун на тетерку беззащитную. Но не дрогнул Рад и своей веточкой отмахнулся от дубины, точно от мухи назойливой. И диво дивное случилось — сломалась дубина толстенная, точно торстинка сухая, а веточка березовая цела осталась.

Ахнули все, кто видел это, ибо волю богов узрели они, и поняли — силой против любви нельзя идти, силой ладой не станешь. Пала Ласа в объятия Рада, и хоть и чужой он был в роду ее, но люди все вокруг за них радовались.

Тут вышел вперед вож, чьего сына одолел так легко Рад, и грозно хмурясь, велел схватить Рада и в нору подземельную упрятать, а назавтра сжечь во славу богов, ибо враг он, из рода враждебного пришел, и не может он тут живым стоять.

Не посмели ослушаться вожа люди, схватили они Рада и в нору запихнули подземельную. А Ласу привязали к дубу поодаль, и судьбину ее поутру решать думали. Горько плакала Ласа, бьясь в путах своих, но никто не слыхал ее. Горько плакал Рад, силясь из норы своей выбраться, но никто не помог ему.

И вот утром, едва только солнышко взошло, собрались Ласины сородичи, вытащили Рада из норы и повели его на костер жертвенный, песни во славу богов распевая. А Ласу решили в реке утопить, ибо замуж ее брать никто не хотел, а кто хотел, того уже в живых они и не числили…

И в тот миг, когда Рад и Ласа уже и надеется перестали, что спасение может прийти, что смерть минует их, явился меж людей Хран Медвежья Лапа, сказал он громко: «Что вы делаете, неразумные? Вы же видели волю божию, как же смели вы ее ослушаться?» Но вож рода ответил, что во своем роду он хозяин всему, и велел Храну убираться подобру-поздоровому.

Осерчал тут Хран, и во влеса-медведя перекинулся! Накинулся он на вожа и сына его, и растерзал их за такое неподчтение. А после велел гонцов к людям рода Рада послать и всех сюда кликать. И побежали гонцы, не смея ослушаться, ибо поняли люди, что пред ними не отшельник Хран, а сам Мудрый Влес, что родами среди иных богов почитаем вельми.

Собрались люди двух родов, и с враждой глядели они друг на друга, злобы своей не скрывая. И только Рад и Ласа, стоя меж двух толп людских, рядом с Влесом, счастливы были, ибо они обрели наконец друг дружку.

Поднял лапу Влес, и замолкли, затихли люди. Заговорил он, и слова таковыми были: «По дурости и не разумности своей вы, люди, дерзнули против воли божеской пойти. Но милостивы боги, и прощают они вас, ибо не по злобе, а лишь по недомыслию сотворили вы такое. Но велят вам боги моими устами, чтобы отныне два ваших рода одним родом стали, и в дружбе великой, в согласии и любви жили вы, как Рад и Ласа, коих вы пред собой зрите.»

Так сказал Влес, а после пропал, растаял, точно дым, и дивились на это люди. Поглядели они друг на друга, и понять не могли — чего делили раньше, чего не хватало им?

С той поры стали жить они одним родом, что в честь бога-мудреца родом Влеса нарекли. А Рад и Ласа союзно долго-долго вместе прожили, нарожали десяток и пятерых детишек, и умерли в старости сытой и покойной, в один день упочив, как и просил когда-то Рад у Медвежьей Лапы.

Вот так и выходит, что у истоков рода нашего стояли любовь да мудрость!

Луня закончил говорить, с гордостью оглядел тишком сидящих слушателей своих, мол, как?

— Складная сказочка. — зевнул Зугур: — Только какая-то… тоскливая! Ни тебе битв, ни походов. Любовь, склад да лад — всех злодеев наказали, всем хорошим еще лучше стало — тоска-а-а.

— Да ну, а мне понравилось! — не согласилась с вагасом Руна, и Луня просиял — он родовое предание больше для жены рассказывал, от нее и слово одобрительное ждал. Зугур, он конечно, преданный и верный побратим, но все ж чужак по рождению, и ему не понять того, что всякому истиному роду сердце греет…

* * *

Десять раз уже вставало над несущейся под самыми звездами Золотой Колесницей солнце, десять дней минуло со дня Битвы Богов. Ныне далеко внизу расстилался безокраинный окиян, и со страхом глядели путники на его сверкающую в лучах светил ночных и дневных поверхность. Пусть и высоко они, пусть и падать чуть не полдня придется, но в случае чего — оно все спокойнее, когда земля внизу.

А тут, от окоема до окоема — вода. Ни Луня, ни Руна, ни Шык даже представить себе не могли, что столько воды на земле бывает. Один Зугур на удивление спокойно отнесся к окияну:

— Эх, а наши-то степи поширше будут! — с ухмылкой сказал вагас, и с тех пор путники постоянно видели его сидящим у резного золоченого насада и глядящим вниз — простор и неоглядность радовали глаз степняка-вагаса, как лесовика — дремучий бор, а горца — поднебесные крутые вершины.

Вторая семидица пути шла к концу. Все чаще и чаще стали попадаться на ровной, блестящей глади окияна небольшие острова, похожие на пупырястые бородавки или лишаи на коже неведомого и громадного зверя. На рассвете тринадцатого дня Руна, которая вставал раньше всех и готовила мужикам утряню, неожиданно закричала, перебудив путников:

— Земля! Землю вижу!

— Вот и хорошо. — проворчал Шык, поднимаясь с жесткой скамьи, на которой спал вдвоем с Зугуром — вторую скамью занимали Луня и Руна: — Самое время нам прибыть уже к этой горе заветной, а то все припасы на исходе. Эй, Зугур, вставай давай, лежебока вагасская! Скоро секирой махать придется, а ты все дрыхнешь, как бурундук зимой…

Луня, перебравшись через заворочавшегося Зугура, свесился с передка колесницы, жадно вглядываясь в приближавшуюся землю. То, что это не очередной остров, он понял сразу — желтовато-серая полоска суши тянулась от полудня до полуночи, и конца-края ей видно не было. «Та Сторона, Земля За Окияном. Место, где живут кровожадные люди, кормящие своих богов человечьим мясом. Как еще там Вед говорил? На мертвых деревянных птицах они летать могут, и в ратном деле искусны. Да-а, вот куда Судьбина-то забросила…». От невеселых мыслей Луню отвлек голос жены — Руна приготовила все к утренней трапезе.

Поутрянив, путники приникли к насадам, вглядываясь в плывущую внизу чужую и такую далекую, если смотреть от Стран Хода, землю. Колесница меж тем начала снижаться, да и свернула слегка — Небесная Дорога увлекала повозку к полуночи. Ниже, ниже, и вот уже стало можно различить отдельные деревья, казавшиеся малыми былинками, пушистые кустовые заросли, каменистые пустоши, небольшие озреца. Но нигде не было видно даже следов человеческого обитания — леса, что начинались невдалеке и тянулись на восходе до едва виднеющихся отсюда гор, стояли не торонутыми, ни троп, ни дорог не было видно, нигде не поднимались дымы от очагов или кузен, и Шык, поначалу обеспокоившийся, махнул рукой:

— Не приехали еще. Видать, ночью нас на землю колесница доставит, так оно безопаснее. Хорс сказывал волчими устами — к самой горе нас опустить должна повозка эта. Хорошо б, кабы так — не встретить никого, камень добыть — и в путь обратный!

* * *

Золотая Коленица тем временм опустилась уже ниже редких, кучерявых облаков и шла теперь прямо на полуночь. Горы, что едва виднелись за сплошным зеленым морем лесов, приблизились, и стало видно, что это огромный хребет, не ниже Ледяного или Серединного. На закате вновь показался окиян, и прибрежная полоса между горами и желтыми песчаными отмелями становилась все уже и уже.

День перевалил за полдень. Солнце, налившись багрянцем, стало быстро опускаться в нестерпимо блиставшую водную гладь, а с восхода надвинулась темнеющая, туманная мгла, затягивающая горные вершины.

— Гляньте-ка, птицы какие! Громадные, точно драгоны! — указал Луня на пару кружащихся впереди, над береговой полосой, крылатых созданий, освещенных лучами заходящего солнца.

Шык быстро сотворил заклятие дальнего взора, и тревожно покачал головой:

— То не птицы, и не драгоны. Они из дерева и из кожи сработаны, человечьими руками, и люди сидят в них, по двое в каждой! Чудные люди голые совсем, на телах узоры всякие многоцветные. Луков не вижу, но копья у них есть.

Зугур потянулся за луком, натянул тетиву, положил в ноги сад со стрелами, Руна и Луня, глядя на вагаса, сделали то же.

Деревянные Птицы приближались. Теперь уже не только Шык — все остальные видели, что в каждой из них, в плетеных корзинах под белыми кожеными крылами сидят по два человека. Птицы кружились и кружились в потоках теплого воздуха, поднимающегося от нагретой за день каменистой равнины, и Руна, глянув вниз, ахнула:

— Там земля вся… разрисована! И птицы такие же, только сидят, не летают!

И верно — меж двумя горными отрогами и холмистым кряжем, на выдающимся в окиян берегу, на большой плосковине увидали путники огромные рисунки, созданные неведомо как и неведомо кем. Были тут и просто линии прямые, и фигуры, рыбьи, птичьи, человечьи, паучьи и еще чьи-то, непонятно.

По чужому, в совсем напонятной и незнакомой Луне манере сотворили неведомые рисовальщики эти фигуры, и казались они знаками обрежными, что рисуют на стенах домов некоторые народы, вот только величиной те знаки были в сотни и сотни локтей.

Между фигур лежали на земле с десяток Деревянных Птиц, рядом суетились похожие с высоты, на которой шла Золотая Колесница, на букашек люди.

— Что-то не замечают они нас! — удивленно проговорил Зугур, с тревогой всматриваясь вперед.

— Тьфу-тьфу-тьфу, Сглаз-Кривун, не слушь слова его неразумные! сердитого плюнул волхв, сотворил знак от неострожного слова, но поздно!

Обе кружащиеся над водой Деревянные Птицы вдруг повернули и заваливаясь на бок, начали приближаться к колеснице, набирая высоту, а люди, что сидели в них, отчаянно завопили, размахивая копьями.

Их крики услыхали те, что копошились на земле, и тоже загомонили, забегали, задрав головы в небо.

— Ну Зугур, сын собачий, не зря тебе Хорс тогда уста запечатал! — зло сверкнул выпученными глазами Шык: — Накаркал вот, теперь биться придется!

— Ни че! Отобьемся! — весело ответил волхву Зугур, примерился, послюнявил палец, чтобы узнать ветер, и натянул лук, выжидая, когда Деревянные Птицы подлетят поближе.

А они все шли и шли вверх, словно карабкались по невидимым воздушным уступам, и вскоре оказались выше Золотой Колесницы, но были все еще недосягаемы для стрел сидящих в ней людей.

— А теперя чего? — спросил Луня у вагаса: — Щитов-то нету у нас! Как начнут сейчас копья кидать сверху — не оборониться, не спрятаться…

— Не след нам первыми начинать. — проговорил Шык: — Вдруг да пронесет, не захотят они с нами биться? А промедлишь — и впрямь копьями закидают, вижу я, у них на каждой птице их запас преизрядный. Чего делать, вразуми меня… Сам я себя вразуми!

— Ты сам говорил, волхв — цель нашего похода велика слишком, чтобы по глупому рисковать можно было! — Зугур растянул лук так, что он заскрипел, а бронзовый точеный наконечник лег на пальцы левой руки: — Ты как хошь, а я стрелять начну, как только они на полет стреловый подлетят.

Но погонщики Деревянных Птиц, как прозвал размалеванных смуглокожих людей Луня, подлетать так близко не стали. Вместо того они поднимались все выше и выше, и вот когда стали казаться стрижами на фоне красного закатного неба, вдруг резко направили своих птиц вниз, прямо на Золотую Колесницу, и ветер громко засвистел в белых кожаных крыльях.

Руна ойкнула, но не дрогнувшей рукой тоже натянула лук, выцеливая приближающегося врага. То, что это враг, теперь уже никто в колеснице не сомневался, и Шык, встав на передней скамье в полный рост, прокричал громовое заклятие, такое же, каким он ударил Змиула осенней ночью у подножья Серединного хребта.

Грохнуло. Небо словно раскололось пополам, зашипели, разбрасывая искры, Яровы Птицы. Колесницу зашатало, а с вытянутых рук волхва сорвались два огненных, слепящих шара, и помчались навстречу камнями падавшим с высоты Деревянным Птицам.

Миг — и два костра вспыхнули в вечернем небе, полетели в разные стороны горящие ошметки, веревки, куски пылающей кожи, и обьятые пламенем Деревянные Птицы рухнули вниз, пронесясь мимо Золотой Колесницы и обдав жаром сидящих в ней людей.

— Всегда бы так — и лук бы можно бы потерять, не жалко! — усмехнулся Зугур, подмигнул волхву, глянул вниз, и тут же снова потянулся к саду: Ого, глядите, сколько их!

Люди внизу времени зря не теряли. Они вывели с сотню каких-то небольших, мохнатых животных с длинными шеями, запрягли их по пять в каждую из лежащих на земле Деревянных Птиц, разогнали свои летучие кораблики, и вот уже с Разрисованной Равнины зигзагами поднимались в воздух не меньше десятка птиц с кожаными крыльями.

— Не боись! — Шык глянул в сторону солнца, уже почти на половину окунувшегося в затянутый дымкой окиян: — Эти птицы без чар летают, их воздух теплый носит, вверх толкает. Солнце село, сейчас с гор холодом подует, так к вечеру всегда бывает. Они лететь не смогут, отстанут. Да и кони наши поднажали — вон, гляди, чего! Искрами так и сыпят, так и поддают жару, как каменка в бане.

Яровы Птицы и впрямь быстрее замахали крылами, Золотая Колесница понеслась по Небесной Дороге и ветер засвистел в ушах у путников. Вскоре и Разрисованная Равнина с кружашимися над ней, но так и не поднявшимися высоко Деревянными Птицами, и окружавший ее холмистый кряж, и вершины гор вдалеке — все потонуло в ночном мраке и осталось далеко позади.

* * *

Золотая Колесница спустилась уже к самой земле. Кромешная ночная мгла поглотила все вокруг, и путники не могли понять, где они, и сколько еще до тверди земной, но аромат неведомых цветов, трав и деревье, звуки, что издавали неизвестные им животные, звери, птицы и иные твари, подсказывал скоро они покинуть резные скамьи и начнется то, чего они так жаждали, но и боялись в душе — поиски Могуч-Камня.

Неожиданно колесница застыла на месте и путники повалились друг на друга. Яровы Птицы потускнели, поблекли, словно бы подернувшись пеплом, как угли прогоревшего костра. Все покрыл кромешный, непроглядный мрак.

Здешняя ночь не походила на привычные ночи — там, дома, даже в безлунную пору можно было разглядеть и землю, и небо, и камни, и деревья. Тут же, не смотря на то, что небо не было затянуто тучами и звезды светили, ни зги не мог рассмотреть человечий глаз — звезды светили так, что ничего ни освещали.

— Темень-то какая! — пробормотала Руна, вглядываясь в низ. Потом вытянула руку и испугано отдернула ее:

— Ой, тут ветка! В лесу мы! Дядько Шык, лес же кругом, гляди сам!

Шык, щелкнув пальцами, засветил бледный, призрачный чарный огонек, и люди невольно отпрянули к передку колесницы — прямо перед ними высился исполинский ствол громадного дерева, морщинистый, узловатый, весь покрытый мхом, оплетенный какими-то ползучими травами.

Колесница стояла на толстенном, в два обхвата, древесном суку, а внизу, под ней, в трех человеческих ростах, виднелась сплошь заросшая высокими кустами с мясистыми листьями земля.

— Вот и прибыли! — сказал Зугур и в свете чародейского огонька начал доставать из мешка кожаные ремни и ладить ременную справу для спуска.

Спустились. Луня, стоя во тьме меж колючих ветвей, по щиколотку утопая в прелой трухе, закрыл глаза и начал вслушиваться в окруживший его лес. Лес был чужим, совсем чужим и даже чуждым для любого человека. Он жил своей, особой жизнью, не похожей на жизнь ни одного из виденных Луней прежде лесов.

Ученик волхва чуял — этот лес был очень большим — без конца и края, и очень древним. Он рос тут всегда, чуть ли не с тех времен, когда Владыка впервые создал растения и разрешил им расти, цвести и умирать, давая жизнь новым побегам.

Ни одно из окружавших Луную деревьев, ни один куст, ни одна травинка, ни даже мох не были знакомы юному роду. И все запахи, звуки, ощущения тоже ни на что не походили. А самое главное — Луня почуял ненасытность этого леса. Здесь постоянно, каждый миг кто-то кого-то ел, пожирал, набивал свою утробу для того, чтобы тут же попасться в пасть более сильному, более могучему хищнику.

Даже растения, опьяняющие сладостными ароматами, кружащими голову, и те безжалостно душили друг друга, оплетали корнями и побегами, выпивали жизненные соки, существовали за счет другого. А были и такие, что питались живой плотью, заманивая в расставленные ловушки живых тварей, от самых мелких, до совсем больших, человеку под стать.

Членистая мелочь, жуки, гусеницы, жрали сам лес. Их было немеренно, неисчислимо, и все они постоянно терзали своими челюстями зеленую плоть растений. Но листьев в лесу было еще больше, и он не страдал от маленьких пожирателей. А вот они сами страдали — их же собратья, и твари побольше постоянно ловили их и ели, а их ели твари еще больше, а их — еще, и так до бесконечности…

Дикая, чужая ночь, напуганная появлением пришельцев, быстро разобралась, что беды от них ждать не след, и вдруг, в одночасье, ожила множеством криков, писков, воплей, стрекотания и свиристения. То там, то сям слышался хруст веток, вспыхивали во мраке огоньки чьих-то любопытных глаз…

— Ой, мамочки! — взвизгнула вдруг Руна: — По мне ползет кто-то! Луня, убери его, ай!!

Шык опустил чародейный огонек, и все увидели здоровенного, с крупную жабу величиной, мохнатого паука, шустро ползущего по Руниной ноге. Луня ударом поршня сбил мохнача на землю, но тот и не думал отступать и пришлось разрубить его мечом.

— Если тут каждого паучару мечом рубить придется, у нас мечей не хватит, а, дяденька? — с содроганием спросил Луня, вытирая клинок от беловатой паучьей слизи.

— Однако, назад надо лезть! — приговорил Шык: — Все одно не видать ничего, куда идти, неизвестно. До утра переждем, там оглядимся. Гора, что Могуч-Камень сберегает, рядом где-то должна быть, я так мыслю. Давай, полезли в колесницу, ночевать будем.

В колесницу залезли быстро, но там путников уже ждали — толстенный пестроокрашенный змей притаилась между скамьями, и вдруг выползя из своего убежища, быстро начала оплетать могучими кольцами ноги Зугура. Вагас кинжалом успел отсечь змею башку, но тело гада словно бы жило своей жизнью, и продолжало сдавливать человеческую плоть, точно тиски. Пришлось рубить чешуйчатое змейское тело на куски и выбрасывать их из колесницы вниз, туда, где недавно стояли сами путники.

В темноте сразу затеялась какая-то возня, послышались негромкое рычание, заклацали зубы, зачавкали рты.

— Ой, да что ж тут все такое… голодное-то! — в отчаянии сказала Руна, прижимаясь к мужу. Луня поглади женины волосы, успокоил, как мог.

Всю ночь горел сотворенный Шыком огонек, и путники в очередь несли дозор — в ТАКОМ лесу чуть уснешь, в миг окажешься в чьей-нибудь пасти…

* * *

Утра дождались, как единственного спасения от ночных кошмаров. Все не выспались, а когда на рассвете затеяли утряню, оказалось, что остатки припасов, прихваченных от Корчей, успели попортить муравьи. Луня таких с роду не видал — каждый в полпальцы, челюсти, как у жука-оленя, и кусается до крови.

Солнце, поднявшись над миром, осветило небольшую гору, чьи бурые склоны поднимались прямо из зеленого лесного месива в десяти полетах стрелы от путников. К восходу от нее виднелись сквозь густую и сизую утреннюю дымку зубчатые вершины могучего горного хребта, сверкающие льдом. На перевалах лежали облака, а на далеких склонах виднелись змеящиеся водные потоки, обрывающиеся в бездны сверкающими в солнечных лучах водопадами.

— Дивная земля! — торжественно проговорил Зугур, и Луня невольно удивился — вагас не любил ни гор, ни леса, но этот дикий край, похоже, очаровал его своей первозданной мощью.

Пожевав наскоро то, что пощадили муравьи, путники снова спустились с сука, на котором стояла Золотая Колесница, вниз, и увидали змеевы кости, дочиста обглоданные кем-то и облепленные мелкими жучками.

— Фу, гадость какая! — совсем по-бабьи сказал Руна, поправила кинжал у пояса и спросила у Шыка: — А где пещера-то, в которой камень тот?

— Про то, дочка, не ведаю я пока. — ответил волхв, внимательно вслушиваясь в несмолкаемый лесной гомон: — На гору нам подниматься надо, мыслю я — ТА это гора, а там уж разберемся, что к чему. Зугур! Пойдешь первым! Потом я, Руна, а ты, Лунька, в конце. Всем в оба глядеть — мало какую нечисть тут местные боги носят, в рот им тележное дышло. Кабы беды не случилось! Ну, пошли.

Сказать оказалось легче, чем сделать. Путники уперлись в неодолимое переплетение ветвей, побегов, каких-то зеленых, похожих на змей, отростков, увитых ползучими травами и увешаных бородами мха. Потыкавшись, словно слепые котята, в этих зарослях, люди сбились в кучу и уставились на волхва — что, мол, теперь?

Шык пожал плечами, попытался сотворить заклятие, отворяющее лесной путь, но ничего не вышло — здешний лес не подчинился родским чарам. Тогда вперед выступил Зугур, выволок из ножен меч и начал прорубать дорогу, отсекая с молодецким уханьем и хаканьем зеленые ветви.

Так и пошли. Десять полетов стрелы — путь не дальний, но рубить непотдатливую зелень оказалось тяжко. Вскоре Зугура сменил Луня, потом маленько порубила Руна, а когда пришел черед волхва, он ударил по зелени чарами, проморозив длинный проход.