Владыки Земли Волков Сергей
Но Шык уже ударил кулаком в узорчатые створки врат, окованные бронзой, и раскатилось окрест низкое: «До-о-о-н-н-н-г!». Врата медленно распахнулись, и пред путниками предстала высокая, грозная и красивая очень редкой, «правильной» красотой дева, облитая золотым и серебрянным светом.
За светом тем не разглядели сперва люди, что облачена Магура в дивной красы светинью бронь, облегающую плотно все тело, но естества женского не скрывающую, на кудрях ее светлых шелом златой, а за спиной белоснежным плащем откинуты назад чуть трепещущие крылья, поболе лебединых, широкие и многоперые.
Сапфирным блеском сияли большие глаза богини, надменно и гневливо изогнутые соболиные брови хмурились, но не задумчиво, не от мыслей тягостных, а скорее по привычке — скорые на гнев и расправу редко с лица добрыми бывают…
Однако красива была Магура, неземной, ненастоящей какой-то выглядела она, самим совершеннством казалась, тем самым, пред которым мужики робеют и даже самые норовитые и охальные гонор теряют на ягнят покорных похожими делаются.
Шык, а следом за ним и остальные в почтении склонились перед богиней, а Магура, чуть шевельнув точеной шеей, заговорила, и голос ее, звонкий и звучный, неожиданно понравился Луне, задел что-то в молодом роде, затронул какую-то струнку в душе его.
— Зравы будьте, честные странники. Приветить вас хочу во владениях моих. Не бродилами бездомными, а гостями дорогими принять вас желаю, и вас прошу держаться так же. Заходите в палаты мои, за столы садитесь, вкусите явств, питья, а после разговор заведем, себя и тех, кто живет у меня, потешим. Не бойтесь, надолго не задержу вас я.
Путники вновь поклонились Магуре, благодаря ее за приглашение. Потом заговорил Шык, и Луня резанул его хриплый, резковатый и изредка дающий петуха старческий голосишка, что в стравнении с голосом богини на скрип колодезного ворота был похож.
— Благи дарю тебе, о Магура-Воительница, за приглашение твое лестное, и от себя, и от спутников моих. Дела спешные ждут нас, и времени в самый обрез, а посему не властны мы над собой, долг висит на нас камнем тяжким, и покуда не сполним мы его, не снимем камень с души, нет у нас воли ни гостевать, ни есть, ни пить в удаль свою. Отпусти ты нас, о дева ратолюбая, Дорогу Небесную повороти на старый ее путь, и возблагодарим мы тебя от всей души…
— Я у стола вас жду! — спокойно, не повышая голоса, оборвала волхва Магура, повернулась, плеснув крыльями, и поплыла в глубь палат, куда-то в залитую ярким светом зальную даль, давая понять, что разговор окончен, что как бы не заметила она дерзость волхва, отважившегося перечить ей в ее же владениях, но сошедшиеся над точенным носом чуть сильнее, чем обычно, брови, плеснувший в глуби прекрасных глаз гневный пламень красноречивее всяких слов сказали путникам: Магура отказов не терпит, и прогневать ее очень просто. А уж в гневе-то она страшна, про то каждый род с пеленок знает…
Шык обескуражено поглядел вслед богини, потом нахмурился. Но тут вмешался Зугур:
— Ты это, волхв… Не серчай особо, может, обйдется еще. Давай сходим туда, посидим, перекусим, послушаем, чего надобно хозяйке. Она ж говорила надолго не задержит.
— Нельзя идти туда! — вспыхнул вдруг Шык, тряхнул вагас за ворот кожуха, повернул к себе: — Кто в Славные Палаты попадет, тот назад уже не выйдет, никогда не выйдет, понимаешь? Заманивает она нас, со злым умыслом заманивает.
— Ну почему со злым-то? — спросил Зугур, смущенно переминаясь с ноги на ногу — богиня понравилась вагасу и ему хотелось увидеть ее еще. Шык понимающе усмехнулся, но на вопрос ответил:
— Потому, что если б Магура зла в себе не держала, она б на нашей стороне была, и в Битве Богов билась бы со всеми светлыми богами людскими.
— Дяденька, Зугур, поворотитесь-ка… — негромко окликнул спрощиков Луня, что стоял с Руной немного позади, на пару ступенек ниже. Волхв и вагас обернулись и увидели на лестнице, чуть ниже, шагах в десяти, шестерку полканов с натянутыми луками в руках. Наконечники стрел, горящие золотым, были направлены на людей, и позы, и выражения ликов полканьих говорили как бы: «Лучше подчинитесь, а не то…»
— Ну вот, Зугур, теперь доволен будь — выбора у нас не стало. проговорил волхв усталым и обиженым голосом и первым шагнул через порог, ступая на полированный камень пола Славных Палат.
* * *
Путники шли по огромным, поражающим своим убранством, залам и горницам, залитым идущим отовсюду ярким светом, пред ними бесшумно открывались створки высоченных внутренних врат, дверей, разъезжались златотканные занавеси, и все дальше и дальше, в самую глубь палат Магуры уходили они, и все сумрачнее, все настороженнее и суровее становилось лицо волхва…
Наконец, после того, как путники, минув огромный и сказочно красивый зал, вошли через высокую, стрельчатую арку в длинную горницу, увидали они длинные столы, крытые желтыми с красной каймой скатертями, у столов скамьи без спинок, шкурами разных зверей укрытые, а вокруг — сотни каменных и бронзовых поставцов, в которых горели факела.
Столы были уставленны явствами, и чего только тут не было!
* * *
Не так, чтобы уж очень часто, но приходилось Луне в родном городище бывать на пирах разгульных, на тризнах, кои иной раз и свадебные пиры превосходили, и повидал, как он сам думал, молодой род немало кушаний всяких, на вкус дивных, и в приготовлении тяжких, большого ума, труда и искусности от стряпух требующих.
Но то, что тут, на столах в Славных Палатах увидал Луня, поразило его, до глубины душевной и до самой последней телесной жилки проняло, и захотелось пуще жизни Луне усесться на скамью широкую, на шкуру мягкую, и отведать…
Сперва, пожалуй, вон, осетра копченого, жиром истекающего, с лучком, что кружочками нарезан и вдоль шипастого рыбьего бока уложен.
Потом рябца, в молотых травках обваленного и на вертеле жаренного, поглодать, черемшой квашенной заедая. Но это все так, для затравки. Подзакусив малость, хмельного взвара пенистого отхлебнуть было б не плохо, от души отхлебнуть, ендову ополовинив.
И вот тут-то за главное кушание браться, за кабана, капустой с яблоками набитого. Отхватить ножом застольным кус поболе, с жаренной корочкой, соком обливаясь, в мису его перетащить, и умять, тушеной капустой заедая. А потом еще один, и еще, и только после пятого ломтя передых можно сделать, пенистого взвара глотнуть, пару лепех, в масле жареных, съесть, в сметану их макая, утереть губы рушником, и почуяв впервые за долгие семидицы малокормной походной жизни приятное тепло, что расползается из набитого доброй едой живота по всему телу, веселя голову и согревая сердце, привалиться плечом к сидящему рядом вою, дружиннику, побратиму, с коим немало пройдено дорог, немало порублено ворогов, и запеть в склад да лад песнь войскую, мужескую, деяний прошлых и будущих достойную…
Луня воткнул нож в недоеденный кусок кабаньего окорока и запел, а бородатый вой справа, размахивая недогрызенной оленьей ногой, подхватил, а следом грянула и вся дружина, что пировала за столами:
- Ой, то не соколы, не соколы летят,
- И не волки рыщут в поле широком.
- То выходят рати родские в поход,
- Постоять за землю родную идут!
- Постоять за землю родную идут,
- Да за род свой, за любавушек своих,
- За детишек, за отцов и матерей,
- Что бы в мире и покое им жилось!
- Что бы в мире и покое им жилось,
- Надо ворога коварного прогнать,
- В сече лютой неразумных вразумить,
- Зареклись чтоб наши земли воевать!
- Всем полягшим родам — слава и почет.
- Их деяний не забудет Род-Отец.
- Их деяния бояны воспоют,
- А мы выпьем поминальную за них!
«Вот она, жизнь войская!», — расслабленно подумал Луня, чуть ли не слезу пуская: «Битвы, походы, пиры, слава и почет. Эх, что ж я раньше-то…»
Внутри заворочалось что-то, какие-то нудные мысли лезли в голову, стараясь пробиться через хмельной морок сытости, слово «раньше» пробудило что-то в молодом роде, вроде как начали возникать чьи-то полузнакомые лица — сероглазая девушка, суровый вислоусый вой, седой и усталый старик, но тут сосед Луни хлопнул его по плечу, мол что грустишь, парень?
Луня охотно принял из чьих-то рук рог с пенным питьем, выпил, и вместе со всеми затянул новую песню…
* * *
Руна, едва путники вошли в горницу, где столы накрытые повсюду были, увидала хозяйку здешнюю, и она поманила девушку, улыбаясь при этом, и улыбка, простая, человечская улыбка на казавшемся холодным и надменным лике богини словно бы подсказала Руне — Магура вовсе не такая, какой кажется, она хорошая, добрая.
Девушка безо всякого страха приблизилась к богине, а та взмахнула рукой, пред нею бесшумно разошлись стены, и Руна следом за Магурой вошла в сокровищницу, огромную, широкую, и всю, до самого потолка заваленную грудами сработанной из злата и свети посуды, нарядами дивной красоты, оружием и всякими безделками, каждая из которых стоила не меньше, чем Дом Старого Корча вместе со всеми его обитателями.
— Нравится? — просто спросила Магура, глядя на горящие глаза Руны, на порозовевшие щеки, на вздымающуюся в волнении грудь: — Приданное твое потеряно было, так я решила помочь тебе, дева, одарить тебя, ибо негоже славной такой, молодой такой и красивой такой деве, как ты, нищебродкой по свету мотаться, без кола, без двора, и безо всякого приданного. Выбирай, примеряй, без стеснения всякого, и все, что по сердцу придется, что по нраву будет, себе бери — мне это вовсе ни к чему, лежит мертвыми кучами, пусть хоть тебе послужит.
— Благи дарю тебе великие, о Магура-Воительница! — низко поклонилась богине Руна, хотела еще что-то сказать, но хозяйка Славных Палат уже вела девушку к ближайшей куче сокровищ, и Руна, углядев лежащие на груде златых цепей подвенечное плтье дивной красоты, изукрашенное самоцветами, светью шитое, все сверкающее и играющее множеством огнистых вспышек, тут же забыло обо всем. Но когда коснулась Руна руками платья распрекрасного, тут же увидала она чуть в сторонке другое, еще дивнее и краше, и к нему, забыв про первое платье, метнулась…
* * *
Зугур, рыча, веретел над головой секиру, и полукруглые лезвия со свистом вспарывали воздух над его головой. Противник, высокий и могучий ар, что бился со щитом и мечом, мелкими шажками отходил к краю ристалища, пригибался, укрываясь за оббитым бронзовыми листами и толстыми медными пластинами усиленным щитом, меч вверху держал, острым концом вперед, словно жало скорпионье, и готовился этим жалом нанести удар вагасу.
Зугур, выбрав момент, прыгнул, ударил секирой со всей дури в самую середку круглого, прочного, на совесть сработанного щита, рассек одну из медных накладок, оставил в бронзе глубокий засек, но щита не разрубил, и ар, воспользовавшись замешкой вагаса, ударил мечом, целя попасть в незакрытое броней горло.
Зугур сумел уклониться, но лишь в самый последний миг. Арский меч пропорол кожу доспеха на плече, задел тело, но это была царапина, пустяк. Зугур отпрыгнул назад, взревел, словно хозяин степи гепард, и ловким, вдоль земли идущим ударом, отсек ару руку, держащую меч.
Тягуче ударил бронзовый гонг — поединок окончен. Сидящие вкруг ристалища на каменных скамьях, ступенчато сбегавших вниз, люди, вои разных народов, завопили, заорали, зазвенели оружием, кто одобрительно, кто негодующе.
Окровавленного ара, потерявшего сознание, унесли с посыпанного песком ристалища, запели рога, и Магура, что восседала на златом престоле в стороне, на высоком белокаменном возвышении, подняла длань свою. Тут же стих ор и гомон…
Богиня заговорила, и голос ее разнесся над всей округой:
— Есть ли еще вой храбрый и искусный, что отважился бы бросить вызов вагасу Зугуру, сыну вождя Зеленого коша?
В молчании застыли вои на скамьях, тупя взоры свои. Ар, которого срубил Зугур, был последним, а до него одолел вагас еще троих, и никто не хотел быть пятым.
Магура подождала немного, потом с полуулыбкой на устах возвестила:
— На ристалище ныненшем вагас Зугур признается самым могучим и искусным воем! Из рук моих получает он награду — златую цепь и на ней камень с ликом моим!
Затрубили рога, загрохотали барабаны, вновь завопили люди на каменных скамьях. Зугур победно вскинул одной рукой вверх окровавленную тяжеленную секиру, потрясая ею, словно легким батажком, и не было в этот миг на земле человека счастливее, чем он.
* * *
— Ну что, волхв? По нраву тебе покои мои чародейские? — Магура, одетая в серый плащ-балахон, склонилась над широким столом, заваленным всяким чародейным скарбом, повела рукой, словно бы приглашая брать и пользоваться всем этим.
А брать и пользоваться было чем: костяные пластиныграмотки, свитки и связки дощечек, покрытых письменами разных народов, амулеты, обереги, кольца, камни, сушенные части зверей земных и иномировых, бутылочки, чаши, кувшинчики и сосуды с живой и мертвой водами, с зелиями разными, с дымами колдовскими, посохи и жезлы, шапки, обувка, плащи разные, и у всего этого какое-нибудь чарное свойство есть.
Шык, усмехнувшись, поклонился шутейно:
— За то лишь одно, что показала ты мне богатства такие великие, для каждого чародея бесценные, до скончания века моего должен я тебе служить. Благи тебе великие дарю, о Магура-Обольстительница, о Магура-Искусительница! И от себя благи, и от спутников моих, кои в сей час один другого счастливее. А теперь скажи мне все ж, о Магура, чего взамен ты желаешь? Нет у нас ничего, чем бы мы отплатить могли, одарить тебя ответно.
Магура странно блеснула глазами, которые вдруг словно бы позеленели, полуобернулась в сторону горящего поодаль, в углу чародейных покоев очага, негромко сказала:
— Не хитри, волхв. Знаешь ты, чего надобно мне, ибо и впрямь ничего нет у вас, кроме одной вещи, но вещица эта стоит всех сокровищ земных дороже, особенно в час нынешний. Меняемся, волхв?
— Ах, вон о чем ты! — притворно удивился Шык, однако побледнел лицом и дышать стал тяжелее, насаднее. Магура кивнула величаво:
— Да, я о камне толкую, что из земель заокиянских везете вы. Сила в нем великая, а я, Воительница, чту силу боле всего и потому хочу владеть камнем этим. А за него дам я каждому из отряда вашего того, чего пожелает он, и с избытком, мне по силам такое, а тебе, волхв, и вовсе весь мир подарю — делай с ним, что хочешь!
— Весь мир и пару лаптей на меху — впридачу! — усмехнулся вновь Шык: Складно поешь ты, Магура, и если б боялся я тебя, наверно, и поверил бы, когда б мне разум страхом замстило. Но нельзя мне бояться, ибо долг мой тяжек слишком, и не позволяет он мне много, в том числе — обманутым быть, хоть тобой, хоть кем.
Не из-за того, что сила тебя манит, Могуч-Камень заполучить ты хочешь! Боишься ты, Искусительница, боишься, что когда разобьем мы его и Владыка сгинет, сгинешь и ты, как и все остальные боги, сгинешь и не будет тебя боле. Вот потому-то и нужен тебе камень. Из страха на Битву Богов не пошла ты, ни с одной, ни с другой стороны выступить не решилась. Давно, слишком давно забросили капища и требища твои люди, и бесстрашия людского, храборости войской и отваги давно ты не пила, а без этого ты — бессильна!
— А-а-а-х-х-х т-ы-ы… — прошипела Магура, вскинувшись, и лик ее потек, начал меняться, искажаться, и вот уже перед волхвом стояла седая и сгорбленная старуха, худая и страшная. Серая кожа туго, точно вот-вот порвется, обтягивала костистое лицо, желтые зубы торчали меж обескровленных губ, в морщинах утонули глаза, а костлявые руки сплетались перед высохшей грудью, хрустя и скрипя суставами своими.
— Где спутники мои? — спокойно, но с угрозой в голосе спросил Шык, делая шаг к безобразной старухе. Та попятилась, и на ходу заговорила быстро, шепеляво:
— Никогда ни увидис-с ты их, волхв! Никогда! Вес-сно они у меня с-сить будут, и вес-сно за твое несогласие мус-ситьс-ся им придетс-ся!
* * *
…И в тот же миг увидал Луня в страхе великом, как еда на столах пировальных обернулась грудами гниющего мяса, в котором копошились мерзкие белые черви. Повеяло смрадом, а веселые дружинники, что пировали вместе с молодым родом, в миг перекинулись в навов, полуразложившихся мервецов, и начали тянуть к Луне руки, щелкая зубами и завывая…
* * *
…И в тот же миг платье, что одела на себя для примерки Руна, стало грязью зловонной, облепившей ее нагое тело, а сокровища, блиставшие вокруг, поплыли, теряя блеск, и илистыми червивыми кучами осели. Из тех куч поползли склизкие змеи, шипящие на разные лады, и все змеи устремились к застывшей в ужасе Руне…
* * *
…И в тот же миг наградная златая цепь на шее Зугура превратилась в грязную грубую веревку, затянувшуюся так, что вагас едва не задохнулся, и увидел он, что не гордым победителем покидает ристалище, а полуголым грязным рабом, которого со связанными руками за веревку, наброшенную на шею, выволакивают прочь пятеро аров, а впереди уже разверзла свой зев подземная темница, на дне которой, в вони и смраде коротают свой век пленники, и никогда еще за сотни лет никому бежать отсюда не случалось…
* * *
— Ну, волхв, отдас-с камень? — просипела Магура, шагнув к Шыку и словно бы став выше ростом. Волхв на миг опешил — то, что показала ему богиня, было мерзким и ужасным, и пугало даже со стороны. Но вот Шыку пришла на ум мысль, и обрадованный, коротко хохотнул он, а потом сунул руку в котомку и выхватил Могуч-Камень, высоко воздев его над головой:
— Ты решила торговаться со мной, Магура! Ты решила, что жизни глупого вагаса и двух сопляков для меня важнее, чем власть над миром?! Тогда ты тоже глупа, и глупость твоя слишком дорого тебе обойдется! Смотри, я сейчас разобью камень, и жив останусь, а вот тебя не станет! Смотри…
— Подос-сди… — протягивая костлявые руки к волхву, прошелестела Магура, вновь умаляясь в росте и едва не кланяясь человеку: — Не раз-с-сбивай камень, не трогай Магуру! Магура хос-сет с-сить, Магура любит с-сить. Проси, что хос-сес-сь, только не раз-с-сбивай камень…
— Что хочешь? — с веселым сомнением пробормотал Шык, продолжая держать Могуч-Камень над головой. Потом решительно тряхнул бородищей и сказал:
— Для начала раскажи-ка мне, о Магура Полуистлевшая, откуда ты вызнала про Могуч-Камень? Да смотри, правду говори, а не то осерчаю я.
Магура прижала руки к груди, искоса глянула на Шыка, потом проковыляла в угол чародейного покоя, тяжело села на каменную скамью, и заговорила, отдышливо и тихо, но уже не шепелявя жалобно, а точно опасаясь, что кто-то подслушает ее слова:
— Семидицу с небольшим назад глядела я в Чашу Зеркальную, в кою живая светь налита. Позволяет та Чаша в даль глядеть, то, что во всех земных краях делается. И увидала я, как вы с птицелюдьми бьетесь, как деву спасаете, как какой-то камень из недр горных вызволяете. Сперва интересно мне стало — что за камень такой, для самого Владыки Великого вредоносный? Ведь, если на Яровой колеснице вы, и по Небесной Дороге, им же проложенной, едете, выходит — во вред Владыке ваши деяния, так? Кликнула я кое-кого из богов, что Владыкину сторону держат, и мне дружны, распросила осторожно, и открылась мне, что про поход ваш поднебесный не ведают они ничего, а вот про камень знают. Так узнала я, что коли разбит будет камень, смерть меня ждет неминучая вместе с Владыкой и остальными богами земными…
Страх меня обуял, страх великий, ибо жизнь моя, хоть и одинокая да тоскливая, все ж милее, чем смерть черная, в коей и вовсе НИЧЕГО не будет. И решила я заполучить Могуч-Камень, завладеть им и никому не отдавать — ни Владыке, ни кому другому.
Повернула я Небесную Дорогу к Славным Палатам, и дело все мирно да складно хотела сделать. Да вот не вышло, больно несговорчив да храбер ты оказался, род Шык. За то и смерть примешь лютую…
Последнее Магура совсем тихо сказала, но Шык услыхал, и нахмурившись, гаркнул:
— Никак, грозишь ты мне?
Магура бросила на волхва взгляд, полный ненависти, прошипела:
— Грози — не грози, а смерть твоя, волхв, на подходе уже! Пока камнем ты размахивал, возвала я к содружнику моему, и он по твою душу пожаловал уже!
Шык испуганно оглянулся, одновременно плетя чары, что б обнаружить незванного гостя, Магура вжалась в угол чародейного покоя, поблескивая оттуда своими мышиными глазками, и тут в воздухе зашелестело, зашуршало, и серая мреть заклубилась посреди комнаты.
Шык быстро сунул Могуч-Камень в котомку, пригнулся и бросился к выходу из чародейного покоя, а за его спиной из серой пыли вставал свинцовобокий бог с грозно оскаленным ликом, с горящими глазами, с когтистыми лапами, в котором любой род сразу признал бы властелина Пекла Ныя, душегубца и людоненавистника.
Ный шагнул к волхву, и от его тяжкой поступи содрогнулись Славные Палаты. Шык проскользнул под дланью Ныя, юркнул в приоткрытую дверь и понесся по гулким и пустым покоям, подстегивая себя чарами.
А позади него бухали тяжеленные шаги властелина Пекла, и исторгнутая им волна темного, багрового огня катилась за бегущим волхвом, выжигая все на своем пути.
Глава четвертая
Невидья шапка
Луню Шык нашел первым — в одном из покоев молодой род, отчаянно рубя мечом и кинжалом воздух, стоял у запертых дверей, и округлившиеся от ужаса глаза его говорил о том, что бой он ведет неравный и тяжкий. Волхв, вполуха слушая — не нагоняет ли Ный? быстро вернул Луне истинное зрение, и тот, увидав волхва и пустой покой, ошарашено вытаращил глаза:
— Где они?! Дяденька! Тут такое… Уф… А Руна где?
— Искать побегли, да скорее, тут после нас еще один гость прибыл, с нами встренуться мечтает…
По дороге Шык коротко рассказал Луне про все, что случилось, пока молодой род, обмороченный и очарованный, пировал да отбивался после от нечисти, которой не было на самом деле.
Нашли и Руну, и Зугура. Шык быстро развеял мороки, насланные Магурой, и путники, теперь уже все вместе, помчались отыскивать Золотую Колесницу, а следом за ними грохотал по Славным Палатам Ный, и дым от зажженных им пожаров уже начал заволакивать все кругом.
Путники выбежали на ступени крылечной лестницы, и замерли — сторожевые полканы, в полтора десятка числом, преградили им путь, и их стрелы, с добрый дрот длинной каждая, запели в воздухе, неся смерть. Позади был Ный, впереди — непобедимые полканы, и люди едва успели захлопнуть створки врат, как в них тут же вонзились полканьи перки, выставив точеные наконечники с другой стороны.
— Что делать, волхв? — задал свой любимый вопрос Зугур, озираясь, а тяжкий топот Ныя приближался с той жуткой неумолимостью, с какой человек, в утлом челне оказавшийся далеко от берега, ожидает прихода надвигающейся бури. Он видит, как она приближается, он понимает, что не успеет спастись, но все же надеется, что разгулявшаяся стихия пощадит его…
Шык, быстро-быстро перебирая пальцами, вдруг топнул ногой, словно хотел доказать кому-то что-то, потом рявкнул:
— Стойте тут, двери держите!
И помчался огромными прыжками навстречу приближающимуся Ныю. Однако через два десятка шагов волхв остановился — из-за поворота широкого коридора, ведущего то входных дверей вглубь Славных Палат, появился высокий, серо-свинцовый, окутанный сполохами багрового пламени Ный, и замер на миг, готовясь к новому броску.
— Остановись, Ный! — зычно крикнул Шык, взмахивая рукой, точно он хотел отпугнуть грозного бога: — Магура обманула, обмишулила тебя! Она хотела сама завладеть камнем…
— Не слушай его! — зашипела дикой кошкой возникшая за спиной Ныя Магура: — Он врет. Убей их, и камень будет нашим…
— Моим! — прогрохотал Ный.
— Нашим! — упрямо прошипела Магура.
Ный медленно повернулся на негнущихся ногах к приникшей к стене Магуре, полыхнул гневом из низких зраков, глубоко спрятанных под тяжкое налобье, заговорил своим безжизненным и грозным голосом:
— Человек прав — ты хотела завладеть этим камнем! Сейчас я убью их, потом тебя.
— Мы же договаривались вместе владеть им! — замахала на Ныя руками Магура. Шык тем временем вернулся к своим спутникам, которые, заложив большим бронзовым брусом засова двери, в тревоге переминались поодаль. Волхв быстро огляделся и указал на неприметную дверь в стене, низкую и незапертую.
— Сюда, быстро!
Путники стремглав метнулись к двери, быстро втиснулись в узкий проем, и в тот же миг, когда Зугур, шедший последним, захлопнул дубовую дверцу, все пространство возле входа в Славные Палаты залила волна грозно ревущего подземного пламени, исторгнутого Ныем.
* * *
Комнатушка, в которую ворвались спасающиеся от Ныя люди, когда-то, видимо, была стражницкой, и сильно походила на ловушку. Маленькая, пять на пять шагов, с лавками вдоль белых каменных стен, она имела единственное оконце, узкое и зарешеченное. Шык и Зугур сразу кинулись к нему, выглянули наружу.
— Ничего не видно, туман сплошной! — то ли себе, то ли остальным пояснил Шык, повернулся к двери, из-под которой струился сизый дым: — Если чего-то не придумаем, Ный сожгет нас здесь, как лесной пожар сжигает диких пчел в дупле.
— Надо в окно лезть! — тут же предложил Зугур: — Не хочу я быть пчелой…
— За окном встать не на что. Скорее всего там сразу бездна, и лететь нам до самой земли, или окияна, долго-долго… — Шык устало присел на лавку, огляделся, поймал испуганный взгляд Руны, подмигнул ей: — Не журись, девка, авось вывернемся…
— Эх, натравить бы полканов на Ныя! Пока они бы кромсали друг друга, мы б спаслись! Да знаю, знаю, Зугур, «бы» мешает. — Луня замахал руками на вагаса, и сел возле волхва.
Шык же, услыхав Лунины слова, неожиданно хлопнул себя по лбу, и полез в котомку, бормоча себе под нос:
— Сами они… Они сами…
Вскоре он извлек с самого дна неприметную шапчонку, войлочную, катаную, траченную молью, с кисточкой и вышивкой попереди, изображающей летящую кукушку.
— Вот она, Невидья шапка! Диво дивное, вещица небывальская. Подарил мне ее волхв Ошач из рода Выдры, давно подарил, наказывал беречь на самый тяжкий миг. Похоже, настал он, а, други? Я и забыл, что схоронил Невидью шапку в котомке, давным-давно валяется она у меня там. Непроста шапчонка эта. Коли одеть ее, телесный вид потеряешь, и пока не снимешь, никто не углядит тебя. Одно жаль — разок только попользоваться шапочкой можно…
Шык повертел шапку в руках, словно примеряясь, как ее удобнее нахлобучить на свои седые кудри, и глаза его на миг затуманились — волхв припомнил молодость. Однако он тут же совладал с собой и заговорил снова:
— Я одену шапку и выскользну отсюда. Ный наверняка где-то рядом стоит, готовится двери ломать, да только не увидит он меня. Я двери входные, что в хоромину эту ведут, отопру, а там, на лестнице, полканы. Они стрелы пустят, и в Ныя попадут. Тут-то все и начнется…
— А чего-то полканы стрелы должны пускать, да еще и в Ныя попасть? удивился Зугур, но Шык только свистнул, разводя руками, мол, так уж случится, вроде как и сам не знаю, почему.
Волхв одел шапчонку, и все пораженно охнули — только что стоял он среди них, а тут вдруг раз — и исчез! Действительно — диво дивное!
— Зугур, дверь приоткрой, а как я выскочу — закрывай тут же! А потом постучу я трижды, и впустишь ты меня. — зазвучал из пустоты голос волхва. Вагас, тараща глаза, кивнул, шагнул к двери, отодвинул засов, и приоткрыл дубовую створку настолько, насколько для человека достаточно. Что-то шуршануло о косяк, Зугур быстро прикрыл дверь и задвинул засов на место.
Путники припали к гладким дубовым доскам двери, прислушиваясь. Сперва ничего не было слышно, кроме отдаленного потрескивания пламени, тяжких шагов Ныя где-то рядом, да визгливой скороговорочки Магуры, которая пыталась убедить властелина Пекла не трогать ее, честную и услужливую Магуру, и поторопиться уничтожить дерзких людей.
Потом заскрипели входные двери, раздался свист и громкий вскрик, то ли «Эй, вы!», то ли «Где вы?», и сразу же затопал куда-то влево Ный, что-то засвистело, и вдруг дикий и неукротимый рев сотряс все вокруг, дверь дрогнула, с потолка посыпались камни, по стенам зазмеились трещины.
Луня, ухом приникший к двери, отчетливо услыхал в реве и грохоте: Тук-тук-тук!
— Шык пришел! — крикнул он Зугуру, вагас отпер дверь, и в проем ввалился волхв, тяжело дышаший, в обугленной и дымящейся одежде, но очень довольный.
Едва дверь за ним захлопнулась, Шык уселся на пол, затушил тлеющий рукав и весело проговорил:
— Все даже лучше, чем я мог представить! Один из полканов попал Ныю прямо в глаз, я даже подправить стрелу не успел. И теперь Ный бьется с ними, решив, что это Магура натравила своих стражей на него, опасаясь за жизнь свою. А полканы, двоих из которых Ный успел сжечь своим дыханием, хотят отомстить. Магура куда-то сбежала, Ный отступает по коридору вглубь Славных Палат. Одно плохо — шапчонка спалилась ненароком чуть раньше, чем надо было. Ну да ладно, она свою службу сослужила. А теперь нам пора, други…
Один за другим путники, прикрываясь плащами от бешеного, ярящегося пламени, охватившего все вокруг, выскальзывали из двери, и пригибаясь, бежали за спинами не замечавших их полканов к выходу из Славных Палат.
Не чуя под собой ног, пронеслись они по крылечной лестнице до самого низа, забрались в колесницу, Шык чарами разогнал легкие облака, что затмили солнышко, и освещенные яркими лучами светила, Яровы Птицы заполыхали, взлетая, и вскоре Золотая Колесница уже удалялась от Славных Палат, над которыми поднимались дымы сотворенных Ныем пожарищ.
* * *
— А как же теперь Дорога-то наша Небесная куда надо стала вести? спросил Луня, устраиваясь на скамье и отхлебнув с устатку водицы из меха. Шык в ответ хмыкнул, довольно и весело:
Учишь тебя, Лунька, учишь, а все как шишкой об елку! Не уж-то сам не доехал, как так случилось, что тут Ный оказался, а Магура вроде как у него в услужницах теперь?
Луня покачал головой, вздохнул, пряча глаза, мол, ну что поделать, всегда ведь говорил — неспособен я к чародейству. Зугур, глядя на молодого рода, тоже закивал:
— И я ничего не пойму, волхв! Растолкуй, раз самый умный.
Но тут неожиданно вмешалась Руна:
— А можно, я?
Шык улыбнулся:
— Ну давай, дева скоромыслая, попробуй.
Руна, порозовев от смущения, быстро заговорила:
Магура, силу свою потеряв оттого, что люди позабыли про нее, с Ныем сошлась, обмануть его хотела, а может, сам он с ее подмогой до Могуч-Камня добраться собирался — не суть. Дозволил Ный Магуре своим могучеством попользоваться, Небесную Дорогу поворотить, нас зачаровать и обличие свое изменить. И кабы не Шык, все бы у них сладилось. А теперь, когда взъярился Ный, сила его ему самому потребовалась, и чары Магурины, с ее помощью сотворенные, развеялись. И Небесная Дорога на прежний путь легла.
— Жаль, девка, не из нашего ты городища. — с сожалением сказал Шык: А то б не вот этого журавеля пустоголового, а тебя я в ученицы взял. Одно слово — голова, все складно да ладно растолковала! От себя добавлю только если Ный полканов и Магуру одолеет, посля за нас возмется, и ничего хорошего от того нам ждать не след. Но…
Страшный грохот грянул окрест. Зашипели и заметались Яровы Птицы, закачалась, затряслась Золотая Колесница, путники повалились со скамей, испуганно прикрывая руками головы.
— Гляньте-ка! — позвал остальных первым поднявшийся Шык, указуя рукой в сторону Славных Палат: — Никак все ж за нас Судьбина, хоть и говорят, что нельзя умиловистить ее.
Луня, выглянув из-за насада, увидал, как из облачных груд, что затягивали со всех сторон Славные Палаты, прикрывая их от чужих взоров, вырастает огромный дымный гриб, черный и зловещий, а снизу сыпятся из облаков похожие издали на снежинки, только черные, остатки того, что прежде было Славными Палатами.
— Конец, однако, пришел и Магуре, и полканам ее, и Ныю треклятому! задумчиво проговорил в наступившей звенящей тишине волхв, глядя на все растущий в вширь и в высь дымный гриб.
— Кто ж их всех так? — удивленно спросил Зугур: — Владыка, что ли?
Шык ответил не сразу:
— Сдается мне, что сам Ный и постарался, всем людям на радость. Больно уж полканы Магурины его разозлили, а сил у Пеклова Хозяина не мало, ох не мало. Вот он и вдарил, не прикинув, и разметал все вокруг в щепы да мелкие дребезги, и себя в том числе развеял. Палаты только жаль, они и впрямь Славными были, такую красоту да на землю бы, народам на диво…
* * *
После Магуриных «гостин» целый день отсыпались путники, а когда сон снял усталость и развеял мысли тяжкие, что всех, кроме волхва, пожалуй, одолевали — еще бы, так впросак попасть, заморочиться, Руна, как и после того, как покинули они Ту Сторону, взялась угостить мужичков на славу.
Жарила-варила, приправы щедро сыпала, надеясь прежде всего мужу угодить, но тут вышла промашка — Луня после угощеница, коим его в Славных Палатах подчевали, на разносолы всякие глядеть не мог, и сказавшись сытым, снова спать завалился. Руна опечалилась было, но Шык ей растолковал тишком, что к чему, а Зугур и вовсе обрадовался:
— Вот и ладно, а то не в коня корм. Лунька ест много, а толку мало, телесно все одно фитиль фитилем!
— Ты зато на жеребца похож больно, то-то за Магурой чуть не бегом потащился! — отозвался с задней скамьи «спящий» Луня. Вагас аж поперхнулся, услыхав от побратима такие добрые да ласковые слова.
За такими вот шутками-прибаутками время коротая, неслись путники в Золотой Колеснице с одного края мира на другой.
Через два дня после того, как вырвались путники из Славных Палат, от которых ныне одно лишь крошево осталось, вспомнил Луня про Невидью шапку, что спасла им всем жизни, и полез к Шыку, прося рассказать, что за Ошач такой у Выдр был, вроде не слыхал он про волхва с таким именем, а заодно и про Невидью шапку растолковать, может, можно другую такую сделать?
Шык отнекивался, потом сердиться начал, но в конце концов плюнул в сердцах за резной насад колесницы, мол, Луня — как банный лист, все одно не отвяжется, и взялся рассказывать:
— Давно это было, очень давно. Я в ту пору еще и бороды не отростил, и волхвом меня не величал никто, так, за знахаря почитали, да и то больше по скотине. Была у меня тогда мечта заветная — все Землю-Матушку обойти, все страны повидать, на все народы подивиться. Ну, а для начала взялся я обойти наши, родские земли, погостить в родах иных, и с волхвами потолковать, премудрости чародейские у них перенять надеясь.
Не знал я еще, по молодости лет и малоумию, что каждый волхв все чары свои, заговоры, заклятия, уловки всякие бережет пуще зеницы оковой и никому никогда их не раскроет, пока не придет время ему брать себе ученика.
Долго ли, коротко, обошел я родские земли, везде побывал, всех повидал, в каждом городище гостил, на дальние бортни и заимки охотничьи забредал, и на все капища, и на все требища божеские захаживал, всем богам нашим кланясь, и даже через Великую Ва к рыбарям зарецким плавал.
Роды — народ хлебосольный, везде меня привечали, за стол сажали, житом делились, ночлег давали и были со мной ласковы да приветливы.
Но стоило мне к волхвам подойти, о чародейных делах разговор завести, как едва не палками гнали они меня, и чарами били, не насмерть, но так, что долго болел я, каждый раз после таких выволочек отходя.
И вот, когда все земли родские обошел я, и ни один из волхвов, коих не так уж и много у нас было, не приветил меня, осталось мне зайти на самый далекий починок рода Выдры, что на крайнейм закате и полуночи наших земель стоял. Слыхал я от охотников, что живет на том починке чудной мужик, лесовик да болотник, и есть еще в лесу дремучем неподалеку от починка тайное капище, Скрыту во славу ставленное, и мужик починковский за капищем угляд держит, Скрыту служа.
Говорили люди, что тот, кто то капище отыскать сумеет и жертву Скрыту принесет такую, что по сердцу богу придется, получит от него в награду дар — мысли других людей, скрытые да тайные, постичь и познать. И загорелся я тогда, и пуще всего на свете захотелось мне на Скрытово капище набрести, жертву принесть, а после всем волхвам родским, кои меня отринули, носы натянуть, все умения их чародейские вызнав. Гордыня, одним словом, меня обуяла…
Шык закашлялся, и потянулся попить воды. Руна, пользуясь заминкой, спросила:
— Дядько Шык, а что за Скрыт такой? Дед мне про разных богов родских сказывал, но про Скрыта я первый раз слышу…
Волхв блеснул глазами, загадочно и печально, а потом махнул рукой:
— Ладно, расскажу и это, коль пришлось. Есть у нас былина, длинна она и тяжка, ибо петь ее надо голосом особым, и гуслями себе подыгрывать тоже не как обычно. Если ж коротко, то повествует она о том, как родился у светлоликого Яра и багряновласой Зимцары сын, отрок красоты небывалой, ибо слились в нем яркий свет солнца с прихотливыми цветными зорьными переливами. Нарекли его Светозаром, и не было во всех мирах, через кои Великое Древо растет, никого краше да пригожее Светозара.
Блистал он златым и багряным, и везде, где нога божича юного ступала, расцветала земля, яснилось небо, и люди жить начинали складно да ладно, славя сына Яра и Зимцары.
Прослышал про это Худ-Змей, что в Пекле живет, и карами для душ людским ведает. Пуще всего любил Худ-Змей муки душ людских, и чем больше их в Пекло попадало, тем милее ему было, тем радостнее. Однако все меньше и меньше стали попадать души в Пекло — Светозар умел все мысли людские вызнавать, и плохие, злые да кознявые осветлять, одабривать светом своим живоносным. И люди добрыми становились, а души добрых людей, известное дело, не в Пекло, а к Чурам на небо после смерти попадают.
В тоске и лютой злобе засыхал в Пекле Худ-Змей. И вот задумал он погубить Светозара, погасить свет его яркий. Выполз Худ-Змей из Пекла, залез повыше на ствол Древа Мирового и плюнул слюной своей вниз, на землю. И везде, куда капли слюны попали, выросли травы ядные — белена, дурман, цикута-смертонос, и всякие другие. И оказалось, что если выжать весь ядовитый сок из трав тех, много больше его окажется, нежели в слюне Худ-Змея было.
Пополз змеина по земле, и всюду нюхом своим отыскивал он травы ядные и жевал их, сок высасывая, и вскоре набрался яду и раздулся, точно лягуха, через соломину надутая, Луня вон у нас мальцом забавы такие любил…
Шык снова потянулся за водой — после беготни по Славным Палатам у волхва сушило горло. Луня, не ожидавший такого оборота в рассказе, обижено буркнул:
— Не надувал я лягух никогда, это Вычач все. Что я, лиходей какой, тварь живую губить из баловства?
— Не знаю, не знаю. — прикинулся Шык, потом махнул рукой с улыбкой, пустое, мол, шучу, и продолжил: — Раздулся, значит, Худ-Змей, набрался яду, и снова на Древо Мировое полез, с тем, чтобы Светозара углядев, выплеснуть на него весь яд и залить им свет животвороный.
А Светозар той порой задумал страны полуночные осветить, чтобы не стояла там тьма по полгода, чтобы морозы да холода отступили и люди смогли жить в тех краях. Испросил Светозар дозволения у отца-матушки и отправился в путь-дороженьку.
Мало ли, много ли прошел Светозар, но вот пришел он к горам высоким, что страны полуночные от земли иной отделяют. Притомился Светозар и отдохнуть решил перед тем, как за дело задуманное взяться. Прилег он у подножия горы высокой и задремал на чуть всего. Тут-то и выследил его Худ-Змей, а выследив, окатил тварник светорожденного ядом, коего немало насобирал он внутрь тела своего.
Яд черный волной дымящейся затушил пламя живоносное, смыл красу с облика Светозарова. Закричал от боли божич, и клик его по всей земле прокатился, и плакали люди, слыша его, ибо поняли все, что красота из мира уходит, навсегда, навечно…
Услыхали голос Светозаров и отец его, и матушка. Страшно разгневались они. Зимцара на голос сыновий поспешила, а Яр светлоокий с небес вниз, к земле сырой, ринулся, расправу творить над Худ-Змеем поганым. Испугался Худ-Змей, обернулся вороном черным и помчался над горами, над морями, в Пекло свое поспешая вернуться.
Яр смотрит — стая воронов летит. У всех ветер поет в крыльях, а у одного — воет. Ударил Яр мечом огненным, полетели перья ворониные, пал на земь Худ-Змей, перекинулся туром черным, и по долам, по степям помчался, в Пекло свое поспешая вернуться.
Яр глядит — стадо турово бежит. У всех земля звенит под копытами, а у одного — стонет. Ударил Яр мечом огненным, расселась шкура турова, снова пал на земь Худ-Змей, но не дал ему Яр в этот раз уйти, взмахнул он мечом своим в третий раз и срубил Худ-Змею башку его поганую.
После бросился Яр светлоокий следом за Зимцарой к сыну своему, но увидал лишь жену свою, горько плачушую, да старичка рядом, ликом темного, спиной горбатого.
Спросил Яр у старичка: «А где ж сынок наш, Светозарушка? Не видал ли ты его, дедушка?» Отвечал ему старичок: «Сгинул сынок ваш, пропал на веки вечные. Нет больше Светозара, нет света животворного…»
В печали великой вернулись Яр светлоокий и Зимцара багряновласая на небо и с той поры не могут они глядеть друг на друга, ибо боль и тоска о сыне пропавшем живет в сердцах их, а светом своим, что в Светозара вместе был слит, напоминают они друг дружке о нем.
Вот потому-то и выходит сперва после ночи темной на небо Зимцара, раскидывает свои власы окрест, мир озаряя предвесничьим светом, а после спешит уйти, светлоокому Яру место уступая.
И не знают боги светлые, что не сгинул, не пропал Светозар бесследно. Стал он после яда Худ-Змеева тем самым старичком черноликим, Скрытом назвался, и ушел из земель, людьми населенных, в леса дремучие, скрылся в чащобах непролазных, спрятался в буреломах непроходных, ибо страшен и отвратен показался ему его новый облик, и стыдно стало Светозару на глаза божьи и людские показываться.
Смыл яд красу его, потушил пламя, но не смог он душу потравить, не смог добро из нее выесть. Начал Скрыт, что некогда Светозаром был, людям помогать, но на иной лад. Теперь дарил он тем, что сумеют его желания угадать, дар особый — в чужих умах читать, мысли распозновать, но лишь тем дар этот жаловал Скрыт, кто душой чист был, кто светлые помыслы имел и для благ людских применить его мог…
Шык вдруг горестно вздохнул, замолк опять, и молчал на этот раз долго, глядя куда-то внутрь себя. Все тоже молчали, терпеливо ожидая, когда волхв продолжит свой сказ. Наконец Шык пошевелился, точно очнулся ото сна, провел рукой по бороде и вновь зазвучал его хрипловатый голос:
— Долго, очень долго бродил я по землям рода Выдры, минула зима, потом весна, потом лето, и лишь в начале осени удалось мне выйти к потаенному починку, что и починком-то назвать было нельзя, так, скит одинокий, избушка да сараюшка на краю болота, а кругом чащоба глухая да топи непроходные.
Хозяин местный однако ж меня приветил, накормил, напоил, одарил словом добрым. Я, по дурости неразумной, сбрехнул ему, что по случаю нечаянному попал в дом его, а он все кивал да посмеивался, и невдомек мне, пню дубовому, в тот миг было, что все мысли мои мужичок этот неказистый знает, что сквозь меня он глядит, как сквозь паутину на луну.
Погостевал я у отшельника, что Ошачем звался, а сам все про капище заповедное выведать старался. Но молчал Ошач, усмехался только. Собрался он как-то раз на охоту, сказал, что дня на три уйдет. Обрадовался я, думал, успею за это время капище отыскать, оно ж где-то рядом должно быть, коли Ошач приглядывает за ним, иначе ж несподручно.
Ушел он, а я котомку в руки — и полез в болотины да буреломы. Цельный день лазил, лазил, одежу изодрал, промок, ноги сбил, морду всю исцарапал, а ничего не отыскал. Ночь кое-как перебился на кочке сухой посреди топи хмарной, а поутру снова кружить окрест избушки Ошачевой начал. И снова ничего.
Третий день настал. Я уже злиться стал, думаю — не найду сегодня, в избушку не вернусь, перед хозяином стыдно. Опять весь день по болотам ползал, а под вечер в трясину попал, оступился с устатку, да и засосало меня, по плечи затянуло, сразу, махом.
Не знаю, как ты, Зугур, а Лунька вон знает — смерть это верная, ежели помощник не придет, слегу или дубину какую не протянет, то все, пропал человек.
Сижу я в трясине, с каждым мигом все глубже и глубже затягивает меня болотина, а тут еще кики появились, болотник пришлепал, веселятся нелюди, радуются забаве такой, поживу предвкушают. Чую я — вот и смертный миг мой настал, болотина уже до горла доходит. Взмолился я всем богам светлым, заорал нечеловечим голосом, все чары свои немогучие, какие в ту пору знал, творить начал, но без толку все — еще глубже увяз, воды гнилой, болотной нахлебался, словом, понял — совсем пропал…
И вот в то мгновение, когда Смертную песнь начал я петь, чтоб хоть посмертие у меня благое оказалось, разбежалась вдруг нелюдь, заскрипели, закачались кругом деревья, словно в бурю, ходуном заходила трясина и начала она меня выплевывать потихоньку — сперва плечи показались, потом грудь, после пояс, и вот я уже весь вылез из болотины и на сухое место выполз.
Выполз и вижу — поодаль, меж деревьями, полянка небольшая, жухлой травой поросшая, а посреди полянке кругом камни белые лежат. Посреди того круга каменного куст шипшинный стоит, ягодами усыпан, золотыми да багряными. А вкруг куста ходит старичок горбатый, и ягоды те в лукошко собирает, для взвара, видать.
Мне б понять в миг тот, кто это, да поклониться ему, за спасение чудное благи великие воздать, да у меня после трясины и страха смертного все думы набекрень сделались, а еще не ел я два дня, оголодал, вот к кусту с ягодами и заковылял, перекусить собираясь.
«Здрав будь, дед!», — говорю старичку: — «Дозволь, ягод твоих поем!» А сам уже рву и в рот кладу. Дедок усмехнулся, глянул на меня, тут-то я его и признал. Бухнулся я перед ним на колени, прости, кричу, боже, виноват я, хотел дар от тебя заполучить да себе выгоду с него поиметь. Вот, чуть в трясине не утоп, а не проняло, теперь понял, прости еще раз…
Поглядел он на меня, поглядел, потом рукой только взмахнул, и пропал. А я обеспамятел, и всю ночь пролежал так, а поутру меня Ошач нашел, внутри хоры каменной лежащего, а рядом — лукошко с ягодами.
Не одарил меня, конечно, Скрыт даром, да и поделом мне, телепню завидущему. А вот ягодами одарил, и ягоды те не простыми оказались, съешь одну — и на весь день сыт. Крепко пригодились они после, когда гладомор великий был, на седьмом году вожа Рыта Белой Стрелы, детишек в городище теми ягодами спасали. Ты, Лунька, и не родился еще тогда…
Шык опять задумался, но спохватился:
— Совсем, видать, старым я стал, забыл, с чего весь сказ начал! Про шапку-то — Ошач мне ее подарил, когда прощались мы. Бери, говорит, волхв младой, авось, пригодиться когда. Чуды, что на поклон Скрыту из земель своих приходили, мне ее оставили, да вроде как ни к чему я шапку эту применить не могу, а тебе послужит она, когда нибудь, да послужит. Вот и послужила, не столько мне, сколько всему роду людскому, хвала Ошачу-щедрачу. Вот такой сказ мой про шапку Невидью да про бога Скрыта.
— Хороший сказ. — кивнул Зугур, большой любитель до всяких былин, сказов да песен: — Только чудно больно — начал ты про шапку, закончил шапкой, а посередке вон сколько всего нам поведал, и про Светозара, и про Скрыта, и про юность свою, и про Ошача. Почему так?
Шык встал, распрямил плечи, хрустя костями, усмехнулся:
— Так уж устроено на земле — жизнь человеческая с рождения начинается, смертию заканчивается, а меж ними мно-ого чего бывает. Так и все остальное, но только на самом деле связано все дружка с дружкой, и я так скажу, хотя и странным это покажется — не захоти я по молодости всех волхвов родских обскакать, не возжелай я славы великой, не позавидуя я им — не понесло б меня к капищу Скрытову, не побывал бы я у Ошача, и не оказалось бы в котомке моей Невидьей шапки. Сиречь — погинули бы мы в Славных Палатах, а Могуч-Камень Ныю бы достался, а Ный, к слову, Владыке его не собирался отдавать. Он сам во Владыки над всеми богами метил, а что за Владыка из Хозяина Пекла бы вышел, и так ясно. А ты говоришь, Зугур: «Почему так?». Потому — и все тут! А теперь — спать, уморили вы меня с говорильней вашей…
Глава пятая
Старый Дом
И снова мчалась по Небесной Дороге Золотая Колесница, влекомая огненными птицами, снова над четырьмя путниками менялись в свой черед день и ночь, а внизу клубились облачные горы или расстилалась ровная белесая пелена. В положенный срок минули берег окияна, и через бескрайние просторы Стран Великого Хода колесница понесла добытчиков Могуч-Камня к концу их дальнего и трудного пути, к Черному лесу.
* * *
Никто не знал, куда опустится Небесная Дорога, где предстоит им покинуть колесницу и сойти на землю. Когда только собирались путники в поход, мыслил Шык, что сможет он управлять Яровыми Птицами, но оказалось, что движет ими лишь воля пославшего их, и теперь оставалось людям лишь надеяться, что довезет колесница туда, куда нужно, не подведет, не к арам в лапы доставит.
Вторая семидица пути подошла к концу. Как-то утром Шык, вглядываясь в проплывающую далеко внизу землю, сказал:
— Обур проехали, Ар-Зум под нами! Завтра Серединный минем, а там, я думаю, и конец нашим скитаниям заоблачным.
— Оно ко времени. — отозвался Зугур: — Припасы-то к концу подошли, а воды и вовсе не осталось. Пора бы приехать.
Читать бесплатно другие книги:
