Папа Соломатина Татьяна

– Имела! – саркастически усмехалась начитанная подружка-с-первого-класса. – Она вышла замуж за Пикассо, и он нарисовал кучу её портретов. Ольга красивая. Ольга не очень красивая. Ольга, страшная как чучело. Ольга – вообще квадрат.

– Она так подурнела замужем за этим Пикассо? – удивлялась Вика.

– Да нет. Как страшная была, так страшная и осталась. Пикассо, он просто этот… – подружка-с-первого-класса листала свой затрёпанный блокнот, – импрессионист. Ну, он так видел, короче. Пока всё было хорошо, она была красивая. А когда уже всё поплохело, так и он её видел чучелом моржовым.

– Что, эта пикассовская Ольга тоже плохо кончила? – пугалась Вика.

– Ну, не так плохо, как Айседора Дункан. Значительно лучше. Просто они с Пикассо развелись. То есть – разошлись. Стали жить в разных домах. Всего делов. Правда, долго и нудно делили деньги, сына… В общем, фигня с этими взрослыми. Вырастем – тоже такими идиотами станем!

– Мои родители никогда не разведутся, не разойдутся и не станут жить в разных домах! – говорила Вика. – Они очень-очень любят друг друга и меня. Мы все трое как бы одно целое, понимаешь?

Подружка-с-первого-класса чесала карандашом макушку, немного думала и отвечала Вике:

– Примерно понимаю. Не до конца. Мне сложно представить, как можно быть одним целым с каким-то человеком, даже с самым близким. И тем более, как можно быть одним целым втроём. Но я честно размышляю над этим и примерно понимаю. Просто ты не такая, как я. А мне мои мама и папа как бы и не очень нужны для счастья. Мне как раз иногда очень недостаёт для счастья, чтобы мои мама и папа были где-то далеко. Разошедшимися друг с другом и со мною по разным домам. Нет-нет, пусть с ними всё будет в порядке. Но далеко от меня.

– Ты разве их не любишь? – ужасалась Вика тихим шёпотом и даже пачкала тюлевую занавеску гримом, прижимая её к губам.

– Почему не люблю? Люблю! Мои мама и папа – отличные люди! – говорила Вике подружка-с-первого-класса. – Когда отдельно мама и отдельно папа. А вместе как соберутся – так давай скандалить. Мама верещит, как свинья недорезанная. Папа отгавкивается, как злобный бездомный кобель. И, к сожалению, мои родители тоже никогда не разведутся. Они живут, понимаешь, ради детей. И никак им не объяснишь, что именно ради меня взять бы им, дуракам, да и развестись! – Подружка-с-первого-класса что-то яростно принималась строчить в своём затрёпанном блокноте круглым почерком вечно первого ученика.

Вика знала, что подружку-с-первого-класса в такие минуты лучше не тревожить, и потому шла снимать перья и втыкать их обратно в вазу, стоящую рядом с клеткой хомяка, кидать тюлевую занавеску в стирку и снимать театральный грим. Да-да, она уже в девять лет была подкована и в терминологии, и в технологии, и грим не смывала, а снимала. Если грим всё время только смывать, то можно пересушить кожу. А кожа и так слишком сильно травмируется самим гримом. У мамы-гримёрши была целая батарея… или даже армия… бутылочек, флакончиков, баночек и прочих ёмкостей со средствами по уходу за кожей. Папа ей всегда привозил их из рейса.

– Я придумала! – вносилась подружка-с-первого-класса в Викину комнату. В Викиной комнате была гримёрка. А сцена – всегда и только в большой. – Придумала, придумала! – вносилась подружка-с-первого-класса в Викину комнату-гримёрку, шлёпалась на кровать под картину «Собаки играют в покер» и, пока Вика снимала грим, зачитывала ей из блокнота свои придумки. Например, как они с Викой сбегают из дома – Вика из своего, а подружка-с-первого-класса – из своего, и вместе путешествуют. И устраиваются в какой-нибудь провинциальный театр. Вика – танцовщицей. Подружка-с-первого-класса – написателем пьес, реприз и текстов. Они обе добиваются успеха, выходят замуж за каких-нибудь подходящих Пикассо, а за Есениных не выходят. Потому что с Пикассо можно просто разойтись по разным домам, даже если это не просто, а с Есениным… В общем, ну их, поэтов. Или застрелится, или повесится, к гадалке не ходи. Добиваются, выходят – и все такие всемирно известные возвращаются в отчие дома и, помахивая боа из шиншиллы, свысока кидают своим родителям:

– Ха! А вы в нас не верили!

Отсмеявшись до слёз, девочки успокаивались и усаживались рядышком на кровати.

– А что такое боа? – уточняла Вика у сильно начитанной подружки-с-первого-класса.

– Ну, боа, оно такое… Им помахивают, и оно из шиншиллы.

Вика силилась себе представить, как бы она помахивала боа из шиншиллы, но у неё ничего не получалось. Потому что она не знала не только что такое боа, но даже что такое шиншилла. Но у подружки-с-первого-класса никогда и ничего не было стыдно спрашивать.

– А что такое шиншилла?

– Не что, а кто! – строго говорила подружка и опять принималась листать свой блокнот. – Шиншилла, шиншилла… Шиншилла, она такая… Такая… Вот! – тыкала она своим погрызенным карандашом в Викиного хомяка Фомку. – Шиншилла она вроде Фомки. Только больше и волосатее. И не в пятнах.

Теперь представлять было гораздо проще. Помахивая боа из большого, волосатого и не пятнистого Фомки, сказать родителям: «Ха! А вы в нас не верили!» – это действительно заманчиво. Правда, Вика боялась, что если помахивать боа из Фомки, то Фомка будет кусаться. А уж как будет кусаться большой Фомка… И к тому же…

– Понимаешь! Я не могу от них сбежать, – печально говорила Вика подружке-с-первого-класса. – Они без меня не смогут. Мы – одно целое. Мама без меня не сможет. И папа без меня не сможет. Особенно папа. Когда мне было всего девять месяцев, мама меня в сумке тащила по штормтрапу на судно. В сумке. По штормтрапу. Потому что папа очень-очень сильно хотел меня видеть и ни дня больше не мог без меня. Не могу я от них убежать, даже для того чтобы стать знаменитой и выйти замуж за Пикассо.

– Что такое штормтрап? – деловито уточняла подружка-с-первого-класса и тут же вскакивала с кровати, чтобы рассмотреть поближе бутылку, на которой было написано иностранными буквами Tequila, а внутри неё была не то маленькая змея, не то здоровенный червяк. – Как ты думаешь, он живой? – интересовалась она у Вики.

– Не знаю.

– А давай выпустим, узнаем!

И девочки неслись на кухню, открывали бутылку первоклассной текилы и выливали её в мойку. Маленькая змея оказывалась неживой, но они всё равно её боялись и не знали, как её оттуда, из мойки, убрать.

– А вдруг она оживёт и ка-а-ак кинется! – предполагала подружка-с-первого-класса. – Или не кинется, а подходишь ты через два часа к мойке, а змеи нет. Она ожила и уползла. И ползает по квартире. А потом… ночью… как в «Пёстрой ленте» у Шерлока Холмса! – делала она большие глаза и зловещим голосом пугала Вику.

– Прекрати! – верещала Вика в ответ.

Некоторое время девочки стояли над мойкой и тыкали змею деревянной палочкой. Она не оживала – и они потеряли к ней интерес.

– Мама придёт, уберёт! – сказала Вика.

– А она тебя не заругает? – уточняла подружка-с-первого-класса, зная, что за такое родители её точно заругали бы. И, в принципе, она была готова пойти ради Вики на подвиг – выкинуть эту змею. Найти какую-то старую тряпку. Надеть зимнюю варежку. И рукой в зимней варежке старой тряпкой схватить эту змею и выкинуть её в мусорное ведро. А потом вынести мусорное ведро на помойку. Хотя для этого надо спуститься с третьего этажа и протопать до самого Привоза – ближе помойки нет, а мусоровозка внеурочно специально за змеёй из бутылки явно не приедет.

– Мама меня никогда ни за что не ругает. Тем более за какую-то дохлую змею.

– За змею, может, и не ругает. А за бутылку ругать не будет?

– Да у неё этих бутылок целый бар!

Вика тащила подружку-с-первого-класса в большую комнату, открывала сервант и показывала, сколько у её мамы бутылок. Бутылок было действительно много, и все они были красивые и в иностранных буквах.

– Папа называет это «культфонд». Не знаю, что это значит.

– Культфонд… – проговаривала подружка-с-первого-класса и хваталась за карандаш и блокнот. – Кстати, ты мне так и не объяснила, что такое штормтрап!

– Я не умею объяснять, я тебе покажу! – и Вика тащила подружку-с-первого-класса на кровать в свою комнату и показывала ей фотографии из альбома. Из того альбома, где были фотографии и Вики, и её мамы-гримёрши, и папы-помполита, и всяких разных моряков, судов и людей, и даже её подружки-с-первого-класса вместе с Викой и хомяком Фомкой.

– Вот! Это папа пересекает экватор!!! – вдруг взвизгивала Вика и начинала рассказывать подружке-с-первого-класса, что такое «пересекать экватор» и почему папа в саже, в соломенной юбке и все другие серьёзные дяди, некоторых из которых Викина подружка-с-первого-класса видела у Вики на дне рождения, – тоже почти голые, а самый главный на судне – капитан – с трезубцем в руках. Викина подружка-с-первого-класса сразу же забывала и про дохлую змею, и про штормтрап, потому что про «пересекать экватор» куда интереснее.

– Папа сто раз пересекал экватор! И папа меня ни разу ни за что не ругал! – гордилась Вика.

Вику действительно никто никогда и ни за что не ругал. Ни мама, ни тем более папа. Да и не за что было её ругать. Большей шкоды, чем освобождённый от текилы червяк, она никогда не делала. А гримом пользовалась с официального маминого разрешения.

Начитанная подружка-с-первого-класса очень любила бывать у Вики дома.

Особенно когда Викин папа приходил из рейса.

Он был такой красивый, такой остроумный, такой обаятельный и смешливый, так умел сделать из любой ерунды вроде носового платка развлечение, что это было удивительно!

Вика и подружка-с-первого-класса с того самого первого класса частенько гуляли вдвоём. Жили они друг от друга в двух кварталах. А гулять вдвоём ходили в Кировский скверик. В Кировском скверике были качели-карусели, и подружка-с-первого-класса как-то задалась целью научиться делать «солнышко». Одни из качелей как раз очень подходили для этой цели. Вика находила мероприятие опасным. Куда опаснее мёртвой змеи из бутылки, но уж такая она была, эта подружка-с-первого-класса – если уж чего решила, то должна была добиться обязательно.

И вот в один из дней у неё получилось «солнышко». Это было ужасно и прекрасно одновременно. Страшно-страшно и чудесно-чудесно! В девять лет она смогла сделать то, что делают только взрослые мальчики! Не упала и не разбилась, а научилась крутить «солнышко». Подружка-с-первого-класса немедленно вытащила из внутреннего кармана ветровки – был октябрь – свой затрёпанный блокнот и что-то туда записала своим обгрызенным карандашом. После чего решительно скомандовала Вике: «Пошли!» И они пошли. По плану подружки-с-первого-класса они сперва шли к ней домой, потому что Викина мама днём дома, и хотя она совсем-совсем никогда-никогда не мешает, но иногда мешает даже самая хорошая, тихая и ни во что не вмешивающаяся мама. Потому что даже при идеальной маме вам и в голову не придёт сливать текилу из бутылки в мойку и выпускать оттуда, может быть, живую маленькую змею. Ну, или большого червяка. Представляете себе этот гипотетический разговор?

– Девочки! Что вы делаете, милые?

– Мы хотим узнать, жива или мертва эта маленькая змея, живущая или покоящаяся в этой нарядной заграничной бутылке.

– Ах, какие вы умницы!

– А потом мы хотим попрыгать в большой комнате в резиночки.

– На здоровье, девочки!

– А после этого мы достанем твоё самое лучшее платье и по очереди его померяем и выбрызгаем на него полфлакона твоих дорогих французских духов, ладно?

– Конечно-конечно!

Нет, таких мам не существует не только в природе, но и в самых смелых детских мечтаниях. Таких мам не может быть, потому что не может быть никогда. И прецеденты с мамами случаются, только когда мамы не в себе.

Вика и подружка-с-первого-класса были хоть и впечатлительными, но всё-таки реалистками. Бытовыми реалистками. И потому шли сперва домой к подружке-с-первого-класса, потому что её родители на работе как раз днём. А вечером они шли домой к Вике, потому что папа в рейсе, а мама на работе. Впрочем, вот с Викиным папой, когда он был не в рейсе, можно было творить всё что угодно. Стоять на голове. По крайней мере, пытаться. Дрессировать хомяка Фомку, обучая его командам «ко мне!», «сидеть!», «лежать!», «дай лапу!». И хотя хомяк Фомка не хотел дрессироваться и шёл не «ко мне!», а под диван и там преспокойно грыз угол ковра, но при Викином папе это было можно. А однажды Вика и подружка-с-первого-класса даже рисовали вместе с Викиным папой на обоях! Гуашью, акварелью, фломастерами, театральным гримом, ручками и обгрызенным карандашом. Викин папа сам, первый, нарисовал на обоях Вику и её подружку-с-первого-класса. Вышло не очень похоже на девочек, а скорее на палочки в юбках с тыквами вместо голов, но всё равно девочки узнали, кто из них кто, и вообще было очень весело. И неважно, что на самом-то деле обои назавтра Викин папа ободрал, потому что затеял ремонт. Важно то, что мало кому из даже очень любящих родителей придёт в голову даже накануне апокалипсиса, а не то что ремонта, позволить своим детям и их друзьям рисовать на обоях. И не только позволить, а быть инициатором и соратником. Даже самым лучшим из лучших родителей такая мысль в голову и близко не придёт. Просто дорогу забыла. Так что Викин папа был не просто хорошим папой, а прямо-таки лучшим из лучших! Так что с ним, пожалуй, было даже веселее, чем одним, когда Викина мама-гримёрша на работе. Но сейчас он был в рейсе, так что вечером они в квартире Вики будут одни, что тоже неплохо.

Когда девочки подошли к дверям квартиры подружки-с-первого-класса, выяснилось, что у той нет ключей. Потерялись. Ключи лежали в кармане джинсов и, вероятно, вывалились, когда она сделала «солнышко». Почему-то начитанная подружка-с-первого-класса сильно разволновалась.

– Ну что такого? Ты просто потеряла ключи!

– Ты не понимаешь! Я уже несколько раз теряла ключи, и каждый раз сперва был скандал, а потом – меняли замок. И тоже со скандалом! Мама сказала, что если я ещё раз потеряю ключи, то не буду гулять, а буду сидеть дома! Всегда! Я не хочу всегда сидеть дома. Давай прямо сейчас сбежим и устроимся куда-нибудь в провинциальный театр…

– Стоп-стоп-стоп! Не надо так нервничать. Твоя мама так просто сказала. Она никогда так не сделает.

– Ты плохо знаешь мою маму! – не переставала так нервничать подружка-с-первого-класса.

– Нет, не сделает. Ни одна мама не сделает своему ребёнку плохо. А всегда сидеть дома – это плохо. Поэтому твоя мама так не сделает. А я не могу сбежать, хотя очень сильно хочу стать знаменитой. Не могу, потому что мы трое: я, мама и папа – одно. Но это неважно, потому что мы сейчас вернёмся в Кировский скверик, обшарим всю площадку и найдём ключи. А почему твои родители каждый раз меняют замок?

– Понимаешь, моя мама немного странная. У неё очень часто бывают разные навязчивые идеи.

– Какие идеи?

– Навязчивые. Это я вычитала в синей книге под названием «Психиатрия». Очень интересная книга. Я всё время думала, как называется то, что частенько случается с моей мамой. И вот в синей книге «Психиатрия» кто-то уже очень удачно это сформулировал. Те состояния, что случаются с моей мамой, называются навязчивыми идеями.

– А как это?

– Ну вот, например, смена замка. Когда я первый раз потеряла ключи, мне было лет, наверное, шесть. Скорее всего, я уронила их в вентиляционную решётку. В одну из тех огромных вентиляционных решёток, что с другой стороны моего двора около «Кулинарии». Я там во что-то игралась, ключ висел у меня на шее на тесёмке, и, видимо, она развязалась – и ключ упал. А мама решила, что ключ не просто так потерялся, а кто-то меня специально выследил и похитил ключ, чтобы нас ограбить. И потому она даже отпросилась с работы и сидела дома, пока не поменяли замок. Второй раз я потеряла ключи в прошлом году. Я пошла на пляж, хотя на пляж запрещено ходить одной. Я пошла уже осенью. Гуляла по песку босиком, ключ был в кармане. И я его… потеряла. Мама сказала: «Точно! Кто-то решил нас ограбить и целенаправленно выслеживает ключ!» Папа сказал ей, что это глупость и все дети теряют ключи. И ещё добавил про «было бы что у нас грабить!». И это правда. Ты была у нас дома, кроме книг, старого холодильника, телевизора «Темп», который греется по полчаса и гудит, как вафельный завод на Чкалова, грабить у нас нечего. Так что совершенно непонятно, почему грабитель так тщательно и долго охотится за моим, а не, скажем, за твоим ключом. У тебя-то дома как раз есть что грабить. Например, японский магнитофон и кучу красивых тряпок твоей мамы.

– Но я сто раз теряла ключи, и никто не менял замки.

– Вот! Это потому что у твоей мамы нет навязчивых идей. А моя мама сперва сама что-то выдумает, потом в это сама поверит, а затем убеждает в этом всех остальных. Это и называется навязчивой идеей – когда ты сам себе наврал вечером и – бац! – уже утром думаешь, что это правда. Это хуже всего – то, что она на самом деле сама в это, что понавыдумывала вчера, сегодня верит как в дважды два четыре. Потому что всех остальных иногда можно убеждать в каких угодно враках из хитрости или из корысти. А моя мама убеждает всех во всякой ерунде просто так. Потому что сама в это искренне верит. Грабители, выслеживающие ключи от нашей квартиры, – это ещё цветочки.

– А что она ещё придумывает и во что верит? – уточнила Вика.

– Ох, лучше тебе этого не знать! – махнула рукой подружка-с-первого-класса. И, помолчав, добавила: – На самом деле мне просто стыдно тебе рассказывать. Потому про другие навязчивые идеи моей мамы я тебе не расскажу. Но должна была сказать тебе, что мне стыдно рассказывать про то, что я тебе не расскажу, потому что у нас тобой друг от друга нет секретов. В общем, потерю этих ключей мне не пережить. Ну или маме эту потерю не пережить. А я люблю свою маму даже с её навязчивыми идеями.

Девочки перекопали всё около качелей, но никаких ключей не нашли.

– Ну всё! – сказала подружка-с-первого-класса. – Теперь всё. С сегодняшнего вечера или завтрашнего утра мне всегда сидеть дома.

– У меня есть идея! Ненавязчивая! Простая! – воскликнула Вика. – Ты знаешь номер рабочего телефона твоего папы?

– Знаю.

– У него есть ключи от квартиры?

– Конечно.

– Вот! А около меня есть мастерская, где так и написано на двери белой краской: «Изготовление ключей в течение часа». Пусть твой папа быстро приедет и даст тебе ключи и деньги, и мы быстро сделаем ещё одни ключи. Как бы те, которые ты потеряла. И твоя мама ничего не узнает и, значит, ничего не придумает и не поверит в придуманное.

Двух копеек у девочек не было, но тогда прохожие иногда давали две копейки просто так, потому что кому-то надо куда-то позвонить, а у него нет двух копеек. Телефон-автомат был прямо на углу дома, где жила подружка-с-первого-класса, и она позвонила папе на работу. Сказали, что папы нет, потому что он «уехал в литейку». Она спросила, есть ли телефон в этой неведомой литейке, и тётя с той стороны провода ответила, что есть. Но телефон в литейке есть только на проходной, и папу вряд ли позовут «из цеха на проходную». Подружка-с-первого-класса поинтересовалась, как проехать в эту «литейку», и тётя охотно объяснила, что туда идёт десятый трамвай и «литейка сразу рядом с остановкой “Литейка”».

Вика проявила благоразумие и не поехала в литейку. Она сказала подружке-с-первого класса, что мама-гримёрша так далеко её одну наверняка бы не отпустила и ей не хочется обманывать маму. Ехать одной без спроса в далёкую литейку – всё равно что сбежать в провинциальный театр. Подружка-с-первого-класса даже немного обиделась на Вику, но не сильно. Потому что идея заменить потерянный ключ на быстро сделанный всё-таки принадлежала Вике. Было даже немного обидно, что она сама не додумалась до такого простого очевидного решения. Да и некогда было обижаться.

Подружка-с-первого-класса добежала до десятого трамвая, доехала до остановки «Литейка» – так и объявили, – и первый же прохожий ткнул ей пальцем, где это.

Папу на проходную вызвали быстро. Потому что если девятилетняя девочка одна ищет папу в литейке, значит, он ей сильно и срочно нужен. Это все взрослые, даже с проходных, понимают.

Папа внимательно выслушал девятилетнюю дочь и дал ей свои ключи, сказав, что не может проводить, потому что у него срочные рабочие дела. И раз уж она сюда сама добралась, то и обратно сообразит.

– А хочешь посмотреть литейный цех? – вдруг спросил папа.

– Да! – сказала Викина подружка-с-первого-класса.

Ей стало безумно интересно. Литейка – это, значит, и есть литейный цех. И раз уж она проделала такой путь ради ключей, то отчего бы и не посмотреть литейный цех? Расширить кругозор. Викина подружка-с-первого-класса очень любила расширять кругозор. Ей просто нравилось словосочетание «широкий кругозор». Этот самый широкий кругозор представлялся ей чем-то огромным. Как открытое море. А кругозор узкий напоминал о замочной скважине. А Викиной подружке-с-первого-класса казалось, что мир – он всё-таки больше похож на открытое море, чем на замочную скважину. И потому возможность получить новые знания – расширить кругозор – всегда казалась ей возможностью пробежать от носа до кормы и обратно по другому борту. Это так здорово – бегать от носа до кормы и обратно по другому борту! Гораздо приятнее, чем стоя на одном месте, скрючившись, подглядывать в замочную скважину.

В литейном цеху было жарко. Стояли монументальные огромные тёмные печи. В печах полыхал ярко-белый огонь. Из ярко-белого огня сыпались ярко-красные искры, кое-где по литейному цеху струились тоненькие ярко-алые ручейки. Было шумно и страшно. Папа попросил одного мужика с чумазым лицом показать, как «отливают в форме», и девочку это просто заворожило. Ярко-красную жидкость чумазый мужик залил ковшиком в какое-то фигурное корытце, и ярко-красная жидкость стала красно-алой, а затем бордовой. Когда она потемнела, мужик схватил фигурное корытце клещами и окунул его в лохань с водой.

– Фыщщщщщщщщь! – пригрозило корытце воде.

Вода в ответ на такое запугивание выплеснула густую завесу пара. Викина подружка-с-первого-класса смотрела на это не совсем близко и в маске. Но это всё равно было замечательно!

– Ну вот, мля! – сказал чумазый мужик и прикурил папиросу от клещей.

– Здорово! Как здорово! – согласилась с чумазым мужиком Викина подружка-с-первого-класса и захлопала в ладоши.

Папа напоследок подвёл её к автомату с газированной водой. Вода в этом автомате наливалась в стакан совершенно бесплатно, безо всяких копеечек и трёшечек, а просто если нажать на кнопку. Только вода почему-то была не сладкая, не с сиропом. Но и не простая газированная вода. Эта газированная вода была солёная. Что очень удивило Викину подружку-с-первого-класса. Ни разу за свои девять лет она не встречала ещё солёной газированной воды. Солёный шоколад ей был известен. Пара его плиток лежала дома в морозилке, и он назывался «Особый». Папа ей как-то объяснил, что это шоколад для альпинистов. Но не объяснил, зачем альпинистам «Особый» солёный шоколад, а только пожал тогда плечами.

– Папа! Почему эта вода солёная? – спросила она у папы.

– Потому что рабочие литейки сильно потеют. С потом выходит соль. А потеря солей для организма так же опасна, как и потеря слишком большого количества воды. Из-за потери солей могут быть судороги и даже остановка сердца, потому что в организме есть калиево-натриевый насос. Вот рабочие литейки и пьют солёную воду.

– Всегда? – поразилась Викина подружка-с-первого-класса.

– Нет. Только на работе, – улыбнулся папа. – Ну, теперь ты знаешь, какой он, литейный цех. Можешь всё вечером подробно записать в свой блокнот. А пока беги, делай ключи. Это ты здорово придумала, чтобы мать лишний раз не тревожить, молодец!

– Папа, а где в организме находится калиево-натриевый насос и при чём здесь соль, выходящая с потом? – спросила Викина подружка-с-первого-класса.

– Везде! Про соль дома расскажу, вечером! – ответил папа. – Извини, мне некогда.

И папа проводил свою девятилетнюю дочь до проходной и ушёл с проходной в литейку.

Викиной подружке-с-первого-класса было так обидно, что на самом деле это, с ключами, придумала не она, а Вика… И надо было бы папе в этом признаться, потому что врать нехорошо. А присваивать себе чужие не навязчивые, а отличные простые элегантные идеи – это всё равно что врать. Но ей так хотелось покрасоваться перед своим папой, что она решила признаться в том, что идея Викина, чуть попозже. Потом. Когда-нибудь потом. Может, завтра. А может, через месяц. Через год. Или, скажем, через тридцать пять лет. Вот! Когда ей будет сорок четыре, она обязательно признается папе, что идея была Викина. Может быть, она не доживёт до сорока четырёх, и тогда ей не придётся краснеть.

Обо всём этом она думала в десятом трамвае. И ещё о насосах, которые качают эти Калий и Натрий. Наверняка, чумазые и здоровские, как тот мужик из литейки. Надо было ничего не забыть и записать вечером в блокнот. Правда, записывать в блокнот становилось всё опаснее. Потому что мама как-то раз нашла блокнот и прочитала всё, что там записано. И долго кричала на Викину подружку-с-первого-класса и требовала, чтобы она призналась в… Мама требовала, чтобы она призналась в… Нет, в таком она не признается даже через тридцать пять лет, потому что это – неправда. Просто мама что-то опять выдумала себе, сделав неверные выводы из прочитанного, и через пять минут забыла, что это её собственная выдумка, а стала считать это правдой. Хорошая синяя книга «Психиатрия». Помогает понять и не сердиться. Но сбежать в провинциальный театр всё равно было бы неплохо… Нет, про Калия и Натрия, качающих везде в организме свои насосы, точно писать в блокнот нельзя. Мама вообразит, что Калий и Натрий – мальчики, и сразу сама в это поверит, и тогда Викиной подружке-с-первого-класса достанется на орехи!

Когда Викина подружка-с-первого-класса вошла в арку своего дома, там стояла Вика.

– Я нашла их! – она протянула подружке-с-первого-класса ключи на раскрытой ладошке. – Я не могла поехать с тобой, потому что так далеко мне одной не разрешают. Но и домой идти было бы свинством, пока ты в беде. И потому я пошла снова в Кировский скверик, потому что туда мне можно, и поискала не только под качелями, но и под каруселью, на которой ты сидела, когда записывала что-то в блокнот. Они провалились в подкарусельную щель. Когда я ничего не нашла ни стоя, ни сидя, ни на корточках, я легла на землю и внимательно огляделась. Ключи спокойно лежали себе под каруселью. Никакие грабители их не выслеживали.

Девочки вместе рассмеялись.

Потом внезапно бросились друг к другу и обнялись.

– Ты настоящий друг! – сказала Викина подружка-с-первого-класса.

– А ты – очень смелая! Я бы никогда не решилась крутить «солнышко» на качелях и никогда бы не поехала в далёкое незнакомое место одна.

– Я была в литейном цеху. Мы с папой договорились не говорить маме ни про ключи, ни про то, что я была в литейном цеху. Вечером дома папа расскажет мне про соль, Калия и Натрия с их насосами. И как насосы помещаются в организме везде. Мой велосипедный насос нигде в организме не поместится, например. Папа мне расскажет этот рационализаторский сильно секретный секрет, а я тебе потом перескажу. Пошли ко мне. Дождёмся с работы кого-нибудь из моих, а потом пойдём к тебе. Думаю, папа закончит быстро все свои дела на литейке и скоро будет дома. Он сказал, что постарается прийти раньше мамы. Если он не откроет дверь собственным ключом, а позвонит, у неё могут возникнуть какие-нибудь идеи. Идеи – это отлично само по себе. Но когда идеи возникают у моей мамы – это нехорошо. Кстати, ты знаешь, что железо может быть жидким? – спросила Вику подружка-с-первого-класса.

– Нет. Я знаю, что железо бывает твёрдым.

– Железо ещё бывает чистым, и тогда оно дороже золота, а в Индии есть столб из чистого железа, и никто точно не знает, откуда он там, а ещё чистое железо…

И Викина подружка-с-первого-класса замучила свою любящую танцы и грим наперсницу знаниями, коими только что обогатилась в литейном цеху. Из обогащения руды детского любопытства популярными знаниями иногда получается забавный сплав. Особенно часто Викина подружка-с-первого-класса повторяла слово «металлургия». Ей очень нравилось это слово. Оно было вкуснее и романтичнее даже, чем слово «литейка» или тем более словосочетание «театральный грим». Металлургия, ах! Слово, обозначающее что-то важное, большое, красивое и сильно мужское. Что-то такое огромное и значительное, чем могут заниматься только папы, но никак не мамы или дочери. Такое… Такое… Такое, как рассказы Джека Лондона про север, отважных мужчин и собак. Такое, необъятное, как открытое море, а вовсе не замочная скважина навязчивых идей.

– Без металлургии никуда! – сказал папа своей девятилетней дочери в литейке.

– Даже в море? – уточнила она.

– Ну, если сильно далеко или глубоко, или по делу, а не просто сплавать до волнореза и обратно – то да! – ответил папа. – Скоро ты немного об этом узнаешь. На физике и химии. Ты же умная девочка, ты сумеешь сложить два плюс два, – улыбнулся папа.

До физики и химии оставалось ещё три и четыре года соответственно. Девочки учились пока всего лишь в третьем классе.

В четвёртом классе Вика вдруг начала расти как ненормальная, и к концу третьей четверти стояла на уроке физкультуры первой. Хотя первой с первого класса стояла Людка. За Людкой стояла глупая, толстая, добрая, неповоротливая Наташка с конским светлым хвостом толщиной в руку. Учителю физкультуры это всегда очень нравилось. Яркая брюнетка Людка, и сразу за ней – блондинка Наташка. В каких хорошеньких лолиточек они скоро подрастут, ах! Бесцветная, мышиного цвета Вика все три года стояла последней. И вот на тебе! Вымахала. Кажись, пролетела она особо сладостную для учителей физкультуры мужского пола стадию пресловутых лолит, и из основательной девочки стала основательной тётей, не смотри, что только десять лет. Как-то минули её метаморфозы забавной девической трогательности и прочая пустым мешком по голове ударенность. Если не знать, что ей десять, так и перепутать с её мамашей можно. Тем более что ровно к концу четвёртого класса Вика сравнялась ростом со своей мамой-гримёршей, у неё отросла грудь размера не меньше четвёртого, и просто пухлая детская попка стала настоящим задом, достойным кисти Кустодиева. И ещё Вика стала приносить раз в месяц справки из медпункта, где было написано: «Освобождается от урока физкультуры. Причина: mensis».

Самой высокой Вика была до седьмого класса. Потом почти все девочки пошли в рост. Особенно Викина подружка-с-первого-класса, веснушчатая блондинка Наташка и яркая брюнетка Людка. Так что статус-кво на физкультурной линейке был восстановлен, и учителю физкультуры только и оставалось, что радоваться тому, что ни у Викиной подружки-с-первого класса, ни у веснушчатой блондинки Наташки, ни у яркой брюнетки Людки не отрастает огромных сисек и задики их помещаются точно в руку. Наташкин и Людкин помещаются чаще, потому что эти очаровательные в своей нескладности тюленята – вовсе не худышки, надо признать, – никогда ещё с первого раза не перепрыгнули даже через несчастного «козла» и на канат без помощи влезть не могут. А Викина подружка-с-первого-класса через того «козла» перелетает, как умалишённая, по канату лазает, как обезьяна, а однажды чуть не подвела его под монастырь, когда урок в мае был в парке Ильича. Эта чокнутая Викина подружка-с-первого-класса быстро сдала все нормативы, нашла раздолбанные качели и стала там «солнышко» крутить, идиотка! Ещё башку себе разобьёт, а он отвечай!

Когда Вика была в восьмом классе, аварийный дом, расположенный в двух кварталах от Привоза, наконец-то пошёл под снос. Такое решение районными властями было принято после того, как в квартире второго этажа, находившейся прямо под Викиной, обрушился потолок. Причём обрушился не просто так, как сам по себе потолок квартиры второго этажа, а вместе с полом квартиры этажа третьего. То есть бухнулось всё перекрытие. Благо в означенных квартирах «никого не было дома». Даже хомяк Фомка не пострадал. Потому что успел счастливо скончаться от ожирения и старости, не дожив до таких вот ужасающих катаклизмов с окружающим его пространством.

Вика с мамой-гримёршей пожили до папиного прихода из рейса у сестры-близняшки на посёлке Котовского. А когда папа вернулся, Викиной семье дали квартиру. Да не где-нибудь и не какую-нибудь, а на Девятой станции Большого Фонтана и трёхкомнатную на троих. Всё-таки Викин папа был не кем-нибудь, а помполитом. Комиссаров, не приносящих вреда ни системе, ни людям, очень ценили. Ну как сказать «очень»… Очень, но не так чтоб слишком. Помполит, если разобраться, на судне балласт. Ходит туда-сюда с утра до ночи и хорошо ещё, если лоцию не забыл. Если он, конечно, судоводительский факультет оканчивал, как Викин папа. Не то чтобы для дела – для дела есть капитан и старпом, а просто для того, чтобы тем самым капитану и старпому было о чём с помполитом поговорить. С помполитом же разговаривать надо очень осторожно, даже если он хороший человек. А стармех с помполитом разговаривал всегда и только о «машине». И то редко, потому что из той самой «машины» редко когда вылезал на палубу. И не просто так в той машине торчал, а частенько надевал спецовку и трудился, как самый что ни на есть обыкновенный механик, а не старший. Были и наверняка ещё есть в большом южном приморском городе хорошие моряки. И хотя судоводители – белая кость и голубая кровь под золотыми позументами, но без судомехаников вся эта красота никуда не поплывёт. Точнее – не пойдёт. Потому что плавает говно в проруби, а моряки – ходят. В приморских городах только мужья плавают. А моряки ходят. Спросишь жительницу этого южного приморского города:

– У тебя муж чем занимается?

– Плавает! – ответит она.

– А куда он сейчас плывёт? – уточнишь неосторожно.

– Плавает – говно в проруби! А моряки – ходят… – презрительно кинет жена моряка.

Вот такие противоречивые женщины живут в том южном приморском городе-порте.

Вот и сестра-близняшка очень обрадовалась, что семье гримёрши наконец-то дали приличную квартиру со всеми удобствами. А потом очень долго ругалась на гримёршу за то, что квартиру её мужу дали на Девятой Фонтана, а не на посёлке Котовского. Или хотя бы Таирова. Таирова, конечно, тоже дрянь. Но не такая дрянная дрянь, как Поскот! Таирова близняшка гримёрше ещё бы простила. Но чтобы вот так, с кондачка, за здорово живёшь – Большой Фонтан!.. Потом близняшка долго плакала над тем, что и планировка дома, в котором получила квартиру семья гримёрши, куда лучше её, близняшкиной, куцей «недочешки». И тебе роскошные лоджии у сестры-гримёрши, и кухня тринадцать метров – в 2,1666666666666666666666666666667 раза больше её поскотской кладовки с плитой и холодильником! Близняшка-экономист размахивала диковинным японским калькулятором, подаренным ей сестрой-гримёршей, и, тыча пальчиком в окошко, заходилась в праведном гневе. Ну ладно бы ещё просто в два раза! Это терпимо. Но вот эта компания после запятой – единица, безумный ряд ехидных шестёрок и торжествующая замыкающая семёрка – делала страдания близняшки невыносимыми. Размеры кухонь однояйцевых близнецов не должны так разниться! Не говоря уже о районах проживания. Успокоившись, близняшка ещё немного повсхлипывала над роскошными застеклёнными лоджиями в квартире гримёрши и над тем, что трое в трёхкомнатной квартире – это какая-то вовсе не позволительная роскошь. Когда её семья из четверых человек ютится в такой же трёхкомнатной!.. Не такой же!!! Район! Планировка!! Лоджии!!! Кухня… И только когда гримёрша подошла к ней и молча погладила по плечу, близняшка, совсем обессилевшая от рыданий, сказала:

– Прости меня. Я скотина и дрянь! Я на самом деле очень рада за тебя. Просто в последнее время я стала какая-то раздражительная и сильно устаю.

– Ты как-то осунулась. Похудела…

– Да. Единственная радость. Похудела. Что-то аппетита нет в последнее время.

– Странная какая-то радость. Подозрительная, – нахмурилась всегда весёлая и улыбчивая гримёрша. – Мы всю жизнь с тобой такие сдобные колобки с отличным аппетитом. А ты вдруг худеешь на ровном месте. Надо бы сходить к врачу!

– Не надо мне к врачу. Мне отдохнуть надо. От работы, от кастрюль, от своего мужа, от школ детей. Иногда хочется просто тупо лечь на кровать, уснуть и спать, сколько влезет. А не вскакивать в пять утра белкой и сразу в колесо! У тебя, вон, и муж плавает, и ребёнок всего лишь один, и работа – сплошной праздник – артисты, знаменитости, музыка, театр… А у меня…

Но гримёрша подарила близняшке новые сапоги, новую сумку, новое пальто – и всё такое не только новое, но и заграничное, что та успокоилась и ещё больше обрадовалась за сестру.

Вика, мама-гримёрша и папа переехали в новую квартиру, как раз когда закончился восьмой класс. Но Вика не стала поступать в театральный техникум. Нет-нет, ей всё так же нравилось священнодействие под названием «нанесение грима», хотя так часто, как в третьем классе, она этим уже не занималась. Танцевала она нынче всё больше в воображении. И даже в воображении не пела. Детство это всё!

Да и папа, очень любивший свою дочь Вику и всё так же любивший свою жену-гримёршу, и всегда шедший им навстречу во всех их желаниях и начинаниях, вдруг стал противиться уходу из школы после восьмого класса.

– Надо закончить десятилетку! – строго сказал папа тем голосом, которым дома никогда и ни с кем не разговаривал. Так папа разговаривал иногда на судне. По работе. Это был папин «судовой» голос. И вдруг он этим «судовым» голосом строго сказал Вике и маме-гримёрше:

– Надо закончить десятилетку! И получить высшее образование!

Потом, правда, сразу смягчился, улыбнулся, заиграл ямочками на щеках. Но всё равно Вика немного испугалась. Впервые в жизни испугалась своего папу. Почувствовала какой-то подвох в этой строгости, мгновенно сменившейся улыбкой и игрой ямочек. Только не могла понять, где же папа всамделишний – в строгости или в игре ямочек? Как не могли понять вот уже долгие годы все члены экипажа, где же их помполит всамделишний – в положенных комиссару текстах и действиях или в улыбке и игре ямочек. Что первично в этом рубахе-парне? И где та граница между его ямочками и внезапно стальным взглядом, пересекать которую ещё безопасно? Или это давно уже сплав, и он сам не понимает, что главное, потому что у сплава свойства совершенно иные, не такие, как у отдельных сотворивших его составляющих.

– Получить высшее образование можно и после театрального техникума, – сказала мама-гримёрша, опасливо поглядывая на Вику. Но поздно – Вике как-то сразу стало ясно то, чего она не замечала прежде: маме такое странное, металлически-мармеладное состояние вещества под названием «папа» не в новинку. И она знает, как с ним управляться. Хотя сейчас, кажется, немного опасается, что папа выйдет из-под контроля и сделает так, как рассказывала подружка-с-первого-класса про литейный цех: «Фыщщщщщщщщь!»

И маме-гримёрше придётся выпускать густую завесу пара, сотканную из своей любви к Вике и папе. И прежде единая на троих твёрдая любовь, побыв некоторое время в парообразном состоянии, может опасть несколькими отдельными, изолированными друг от друга каплями солёной жидкости.

Вике стало так страшно, что она тут же сказала:

– Хорошо, папа! Я закончу десять классов.

– Вот и чудесно! – засмеялся папа, и все Викины страхи тут же прошли. Это всё тот же её собственный прекрасный папа. И совершенно непонятно, зачем мама-гримёрша раскачивает лодку, произнося сейчас вот эти не нужные никому из них слова:

– Дорогой, пусть она сама решит, где ей учиться и кем быть! Ничего страшного в театральном техникуме нет, уверяю тебя!

– А куда она после него поступит? В высшее театральное училище? Не смеши меня!

– В высших театральных училищах есть не только актёрские факультеты. Там есть масса возможностей получить исключительно прикладное ремесло. Театр – искусство синтетическое. Там не только актёры, балеруны и певцы нужны.

– В нашем городе нет высших театральных училищ! А я не хочу, чтобы моя единственная девочка куда-то ехала, жила в общаге или чёрт знает где! Она должна быть рядом со мной! Всегда! – в папе таял мармелад и снова начинала превалировать металлическая компонента.

– Я могу поступить в театральный техникум после десятого класса, – повернулась Вика к маме-гримёрше. – Я тоже всегда хочу быть рядом с тобой! – обратилась она к папе. – Не ссорьтесь, пожалуйста! – Вика заплакала. И папа с мамой тут же стали самыми лучшими на свете папой и мамой, и кинулись успокаивать Вику, и уверять её в том, что они никогда-никогда не ссорятся. И сейчас тоже не ссорятся, а просто спорят. Это часто бывает даже с любящими людьми. Даже очень любящие друг друга люди спорят, но это вовсе не означает, что их любовь хоть на йоту изменяет своё состояние.

Потом они целый день провели втроём на пляже. И Вика сплавала с папой до волнореза и обратно очень много раз. И потому слишком устала, крепко уснула и не слышала, как папа и мама продолжали спорить на своей новенькой большой тринадцатиметровой кухне.

– Зачем ей высшее образование? – возмущённо вопрошала мама-гримёрша папу.

– Все будут с высшими образованиями, а она – тупоголовой курицей? – отвечал папа вопросом на вопрос.

– А что, все, кто без высшего образования, так уже и тупоголовые курицы? – мама-гримёрша обижалась и заводилась ещё больше. У неё у самой не было высшего образования, и ей это совершенно не мешало. – Как по мне, так те, кто с высшим образованием, как раз и есть тупоголовые курицы. Вон, моя близняшка с высшим образованием. И что? Принесло ей это счастье?

– У девочки должен быть диплом. Девочке в жизни будет легче с дипломом, чем без него. Ты её с собой не сравнивай! Мы с тобой когда встретились, я ещё был курсантом шмоньки[3]. Ты хочешь, чтобы она вышла замуж за пэтэушника или обыкновенного моториста? Я своей дочери такой судьбы не хочу. Это хорошо, что я такой умненький и благоразумненький! Пару раз матросом сходил, в партию вступил, и родная партия дала мне направление в высшую мореходку[4]. А ты как была гримёршей, так гримёршей и осталась!

– И что? Перед экипажем стыдно?

– Да плевать мне на экипаж. Я тебя любил и люблю. Но я не хочу, чтобы моя дочь была гримёршей. Что это за профессия – чужие рожи мазать?! И к тому же твой рабочий график, прости, ненормален для порядочной жены и матери. Она полдетства одна проторчала, занимаясь по вечерам ерундой.

– Да ты вообще полжизни в море проболтался, пока я тут…

Вот так вот и спорили Викины папа и мама на своей новенькой большой тринадцатиметровой кухне до часу ночи. И спор этот, признаться честно, был больше похож на скандал. И скандал этот, как и все скандалы, очень походил на огромный снежный покров, обнажающий по мере таяния сугробов скандала «подснежники». Но не цветы, которые Апрель подарил Падчерице посреди зимы. Не те чудесные создания божьи, занесённые в Красную книгу. Не белые крошечные колокольчики с фигурными краями, источающие чарующий, волшебный, тонкий аромат; расцветающие на крепком стебельке, заботливо укутанном тюльпанными листочками. Не символ, знаменующий приход лучшего времени для любви – весны. А те «подснежники», которыми менты называют полуразложившиеся неопознанные трупы. Вот так же и по мере таяния сугроба супружеского скандала обнажаются полуразложившиеся трупы лучших чувств, неопознанные дурные поступки, загнившие сожаления, слежавшиеся обиды и прочий жилищно-коммунальный компост.

И очень хорошо, что Вика всего этого не слышала, потому что спала, и ей снился удивительно прекрасный цветной сон. Во сне мама-гримёрша пила виски, глядя на папу через хрусталь, и папа распадался на хрустальных гранях на множество улыбчивых пап, играющих обаятельными ямочками. И всё это множество прекрасных пап было, на самом деле, им – одним– единственным Викиным папой. Одним целым с самим собой, мамой, Викой и любовью. Подобного рода ощущения удивительно прекрасных цветных снов настолько реальны, что данные нам пять чувств и свобода творческой их интерпретации, мягко говоря, бессильны. Таковые сны и рассказы о таковых снах так же похожи друг на друга, как подснежники на «подснежники».

Утром папа и мама были обычными Викиными папой и мамой. Они что-то за утренним кофе дружелюбно планировали на день и радостно сказали ей хором: «Доброе утро!», а папа ещё и обнял, и поцеловал, и пошутил, и щёлкнул по носу. Вика не заметила, какое у папы на самом деле настроение. Всё-таки он долгие годы был помполитом, а актёрскому мастерству иных комиссаров позавидовала бы и сама Комиссаржевская. Вика не заметила маминых припухших век. Всё-таки Викина мама долгие годы была гримёром. Отменным гримёром, расставаться с которым и примы, и премьеры, и труппа не хотели даже на гастролях. Особенно на гастролях.

Подружка-с-первого-класса, с самого начала до самого конца лета мотавшаяся то в Прибалтику, то в Крым, то на Каспий, была очень удивлена, увидав Вику первого сентября в школе.

– Ты же хотела поступать в театральный техникум! – воскликнула она.

– Папа решил, что я должна получить высшее образование.

– Ну, тоже дело, – согласилась подружка-с-первого-класса. – Высшее образование ещё никому не вредило. И хотя тебя совершенно не интересует, что там на самом деле происходит в ядре Земли или калиево-натриевом насосе живых организмов, но ты отлично решаешь примеры. Одна я, как дура, иногда получаю по алгебре и геометрии трояки, – насупилась подружка-с-первого-класса.

– Это потому что ты умнее Ирины Теодоровны, – успокоила её Вика.

– Правда?! – обрадовалась подружка-с-первого-класса.

– Конечно! Это же всем понятно. Когда ты ей задаёшь вопросы типа: «А почему надо решать вот так? Смотрите, я решила по-другому!» – или выскакиваешь к доске и начинаешь доказывать теорему этого…

– Ферма. Теорему Ферма.

– Да. Так она так сразу тычет пальцем в свои запотевшие очки и покрывается такими красными пятнами, что всем сразу ясно, что ты умнее её.

– Отлично! Но тогда она мне должна ставить не тройки, а шестёрки или даже десятки! – рассмеялась подружка-с-первого-класса.

– Ну, она же ставит тебе в итоге пятёрки.

– Ага. После того, как её вызывает директриса, – хихикнула Викина подружка-с-первого-класса. – Правда, потом директриса вызывает меня и орёт, чтобы я не издевалась над бедной Ириной Теодоровной, потому что ум человеку дан не для того, чтобы над кем-то издеваться, – вздохнула Викина подружка-с-первого-класса. – Но я же не над кем-то, а именно над Ириной Теодоровной, а над ней умный человек просто-таки не может не издеваться! Начну-ка я учебный год Ирины Теодоровны с доказательства аксиомы о параллельных! – снова хихикнула Викина подружка-с-первого-класса.

– А что, нам что-то задавали на лето?

– По геометрии? Смеёшься? Нет, конечно. На лето, как обычно, только список чтения для дебилов, включающий то, что умными людьми прочитано ещё в третьем классе. А что касается аксиомы о параллельных прямых, то её невозможно доказать. Вот и помучаем пятнистую очкастую кобру Ирину Теодоровну!

– Аксиому не надо доказывать. Аксиома верна только потому, что она аксиома. Доказывать надо только теорему. Такие правила.

– Вот! Вот то, о чём я говорю! – вскинула указательный палец вверх Викина подружка-с-первого-класса, хотя ни про какое «то» она не говорила сейчас.

– О чём ты говоришь? – спросила её Вика несколько удивлённо.

– О том, что тебя не интересует то, что на самом деле происходит в ядре Земли или в калиево-натриевом насосе живых организмов. И ты веришь какой-то дурацкой аксиоме лишь на том основании, что в каком-то дурацком учебнике написано, что аксиому не надо доказывать, потому что она, видите ли, аксиома. Почему я должна верить в верность чьих-то чужих аксиом?

– Ну не знаю! – пожала плечами Вика и посмотрела на подружку-с-первого-класса, как обычно в последние пару лет – снизу вверх. Разве что чуть более внимательно, чем обычно. – Учебники тоже неглупые люди пишут.

– А если неглупые люди скажут тебе кинуться в колодец вниз головой, побежишь исполнять? – прищурилась подружка-с-первого-класса на Вику. – Ну, неглупый же человек сказал кинуться Вике головой в колодец! Разумеется, Вика немедленно должна нестись к колодцу и уже начинать кидаться в него вниз головой.

– Чего ты заводишься? – миролюбиво сказала Вика подружке-с-первого-класса.

– Я не завожусь! – почти прокричала подружка-с-первого-класса. – Просто жутко бесит! Вот смотри, – начала она уже на тон ниже, – в учебнике написано, что древние индийцы представляли себе Землю в виде плоскости, лежащей на спинах слонов, стоящих на гигантской черепахе.

– И что?

– И то! С какого, скажи, перепугу авторы учебника или, там, энциклопедии, решили, что древние индийцы именно так представляли себе Землю?

– Ну, наверное, археологи или историки нашли какие-то рисунки. И какие-то записи.

– «И что?» – спрошу теперь я тебя.

– И вот на основании этих рисунков и записей пришли к выводу, что древние индийцы представляли себе Землю в виде плоскости, лежащей на спинах слонов, стоящих на гигантской черепахе.

– Да-да, это так умно – на основании каких-то рисунков и записей древних индийцев делать выводы о представлениях древних индийцев. Может быть, эти древние индийцы, что рисовали слонов с черепахами, просто умели рисовать? И любили рисовать именно слонов с черепахами. Кто-то любил рисовать обычных слонов, топающих по обычным джунглям, и обычных черепах, плавающих в обычном океане. Такие себе древние индийцы-реалисты. А кому-то надоело рисовать всем надоевших обычных слонов и обычных черепах, и он взял да и нарисовал трёх слонов, покоящихся на огромной черепахе. Порвал шаблон! Создал прецедент! Никто до него не додумался нарисовать слонов на черепахе, потому что даже самая большая черепаха меньше индийского слона. Аксиома! А он плюнул на аксиому и нарисовал то, что хотел. И поимел успех. И, глядя на его успех, все другие древние индийцы тут же кинулись, как невменяемые, рисовать не обычный океан с обычными джунглями, как какие-то древнеиндийские Шишкины с их древнеиндийскими «Мишками в лесу» и слонами в джунглях, а сюрреалистичный океан, плавающую в нём сюрреалистичную черепаху, стоящих на ней сюрреалистичных слонов с покоящимися на их башках сюрреалистичными джунглями! Как тебе такой вариант, а?

– Я как-то никогда не задумывалась ни над какими вариантами. Я верила учебнику, – несколько растерянно сказала Вика.

– Вот и я о том же! Представь себе, что через пару-тройку тысячелетий какой-нибудь очередной археолог-историк найдёт… найдёт… – подружка-с-первого-класса на секундочку задумалась. – Найдёт, к примеру, картину Писсаро «Площадь французского театра в Париже»[5]. Найдёт, веничком обмахнёт, репу почешет, сядет на попу ровно и напишет, что древние парижанцы представляли себе площадь Французского театра в Париже как парочку зелёных деревьев, воткнутых в манную кашу, в которой плавают маленькие вагончики с лошадками и людишками.

– Древние парижане, – рассмеялась Вика.

– Да без разницы, парижане или парижанцы. Потому что все поверят тому, что написал горе-археолог, и будут переписывать это и переписывать, тиражировать и тиражировать. И почти никто не даст себе труда подумать своей головой над собственными представлениями о древнем Париже, о собственных представлениях на предмет представлений древних индийцев или о том, с какой это радости аксиома не нуждается в доказательствах. – Подружка-с-первого-класса очень грустно вздохнула. – И вообще, может, черепаха со слонами – вторична. Может, какой-нибудь древний индиец просто писал сказку. А другой древний индиец к сказке нарисовал иллюстрацию. Вот и всё. Моя мама тоже вот опять выкрала мой блокнот, прочитала там что-то про любовь и сама себе, как обычно, выдумала мои представления о любви. А мои представления о любви так же отличаются от маминых представлений о моих представлениях, как настоящие парижане от представлений археологов о древних парижанцах.

И обе девочки почему-то весело рассмеялись. Хотя это совсем невесело, когда кто-то – кто бы то ни было! – коверкает твои собственные представления о любви.

– В общем, наверное, прав твой папа, – резюмировала Викина подружка-с-первого-класса. – Он у тебя очень хороший, и он мне очень нравится. Ты крепкая хорошистка, и я не вижу причин для того, чтобы ты не получила диплом о высшем образовании.

– О! Он так и сказал: «У девочки должен быть диплом». Ну, раз не только папа так считает, но и ты одобряешь, буду получать диплом.

Подружка-с-первого-класса посмотрела на Вику как-то странно. Вроде как немного жалеючи.

– И в какой же институт ты будешь поступать?

– Не знаю ещё. Потом подумаю.

– Думаешь, надо думать? – Викина подружка-с-первого-класса во время каждой персональной проработки в кабинете директора школы горячо и искренне соглашалась с директрисой, что ум человеку дан не для того, чтобы над кем-то издеваться. Но иногда так же искренне об этом забывала и начинала горячо издеваться над кем-то. К своему собственному стыду, иногда даже над Викой.

– Ну, что-то же думать надо.

– Да ладно! Зачем? Тебе папа скажет, куда поступать!

Вика даже не обиделась на подружку-с-первого-класса. Потому что для того чтобы обидеться, надо, как минимум, понять, что тебе сказали что-то обидное.

Подружка-с-первого-класса на самом деле не хотела обидеть Вику, а хотела ей помочь. Как бы подтолкнуть к поискам знаний о себе. Спровоцировать. А как иначе спровоцируешь? Разве можно спровоцировать, вещая выверенно-педагогическим тоном общеизвестные бездоказательные благоглупости? А между подружками это и вовсе смешно. И, что самое неприятное, совершенно безрезультатно в большинстве случаев. Тренировочная провокация, обучающее ехидство – вот лучшее, что могут извлечь девочки из хорошей детской дружбы. Банальных истин и пережёвывания многократно пережёванного они ещё с лихвой получат, когда станут женщинами. От других, взрослых, подруг. В будущем.

После десятого класса Вика поступила в нархоз. А подружка-с-первого-класса – в высшее учебное заведение, где досконально изучалось всё известное про калиево-натриевый насос и прочие особенности живых организмов. В основном – человеческих.

В Институт народного хозяйства Вика поступила, потому что так сказал папа. И потому что Вика хорошо решала шаблонные примеры строго по формулам из учебников.