Папа Соломатина Татьяна

– Он постоянно говорит: «Решает жена!» Так привык уже, что, когда любовница спросила его: «Что ты подаришь мне на день рождения?» – ответил: «Решает жена!»

– Девочки, его так достали бабы, что он сделался пидорасом. Так был поражён, что и там надо быть мужчиной!.. Хотя бы время от времени!

– Капитальная тётка! Дом построила, сына вырастила, всю усадьбу крупномерами засадила. Сильно удивляется, что у неё до сих пор есть молочные железы.

– Всё время сидит рядом и орёт, что я не умею водить. Я ему сказала: «Смирись или купи себе свою машину!»

– Они могут себе позволить не брать. Я могу себе позволить не давать.

 —Нет, ну он умер нищим. И тут выяснилось, что все его любят. Легко любить нищих покойников. Никто и пальцем не шевельнул в его живую ещё жену и живых ещё детей. Ну да! Они же любят нищего покойника! Легко любить нищих покойников… На похоронах и поминках, что я пробашляла, они называли его «легендарным». Если бы он это слышал, он бы умер ещё раз. Просто бы лопнул от гордости. И жена с детьми так бы и сидели, заляпанные его глубоким внутренним миром. Так что хорошо, что он просто умер, а не лопнул. Им хоть не отмываться.

– Девочки, он двадцать три года прожил с сухощавой блондинкой, после чего выясняется, что ему всю жизнь нравятся толстожопые брюнетки!..

Да, будь у меня с собой вечный блокнот, как у Викиной подружки-с-первого-класса, я бы не отвлекалась на бармена, а только записывала-записывала-записывала за компанией этих чудесных южнорусских женщин, моих ровесниц.

Но у меня нет блокнота, а ежедневник остался в гостиничном номере, да и Артём желал общаться. Чем ещё заняться бармену, если посетителей мало, а любопытства много? В конце концов, я сама спровоцировала его на излишнюю общительность. Мы же с ним тут вроде заговорщиков.

– Случайно бывает так редко. И ненадёжно, – повторил бармен. – Но всё-таки, неужели же вам никогда-никогда после двадцати не хотелось узнать, что с вашими одноклассниками? Ну, пусть не со всем классом. Но были же у вас подруги?

– Были. У всех девочек есть подруги-одноклассницы. Иногда это одна подруга. Чаще – несколько. Женщины склонны объединяться в коалиции. И тренируются в этом деле с детства. С детства коалиции подруг формируются, распадаются, переформировываются, бывают кратковременные, а бывают и долгосрочные. И, разумеется, у меня были подруги. Иногда, очень редко, как то самое случайно и ненадёжно, я набираю имя и фамилию подруги в поисковике. Скажем, зимний вечер, никого нет дома. Огонь в камине, стакан текилы, и… И что-то толкает меня: «Набери! Набери имя и фамилию твоей долгой подруги-с-первого-класса в поисковике». Ты споришь с тем, что тебя толкает. Потому что ты читаешь интересную книгу, и никого нет дома, и ты только что закончила очень большую работу, и просто камин, просто текила, просто интересная книга. И никак со всем этим не сочетается Интернет. Да и к тому же смысл? Смысл набирать в поисковике имя и фамилию того, кого ты последний раз видела больше двадцати лет назад? Фамилия наверняка другая. Да и имена сейчас люди меняют чаще, чем прежде. И твоя подружка-с-первого-класса вполне могла поменять своё имя, потому что её единокровную сестру по отцу тот самый отец назвал так же, как звали мою подругу-с-первого-класса. И, может быть, на имя-фамилию моей подружки-с-первого-класса выпадет фото девочки, на двадцать лет моложе нас с подругой. И будет она кокетливо-призывно смотреть на меня с монитора и размахивать мне рукой с идиотского «банана», напрочь убивая память о моей милой подруге-с-первого-класса. Зачем? Но то, что меня толкает, переспоривает меня. Я иду и набираю. И даю задание искать только в южном приморском городе-порте. Я даже немного нервничаю, как перед личной встречей. Как будто я не у себя дома, надёжно защищённая от всего прекрасно-случайного и даже от редко-ненадёжного. Мой дом – мой тауэр, и никакой Интернет – всего лишь двоичный код, элементарная комбинация «да» и «нет», нуля и единицы – не может меня нервировать. Никакие бесчисленные сочетания «да» и «нет» не могут меня нервировать, потому что даже будучи бесчисленными – они элементарны. Наверное, я немного нервничаю от того, что якобы случайная встреча на улице, в ресторане, тут ли, там ли, в любом уголке планеты – а хотя бы и в туалете Эдинбургского паба или, там, на перроне Московского вокзала в Питере – она предопределена свыше чем-то или кем-то, что много мудрее, много добрее, чем элементарные комбинации нулей и единиц, пусть сто по сто раз бесчисленные. Я нервничаю потому, что неисповедимость путей не имеет ничего общего со строкой поисковика. Я нервничаю из-за ощущения того, что я занимаюсь не любовью, а мастурбирую, если угодно… Но я иду и набираю. Потому что меня что-то толкает… Вы читали «Анну Каренину», Артём?

– Нет… Я хотел соврать, что читал. Но вы так сейчас говорили, что я не смог. Был бы у меня блокнот, я бы записал сейчас про двоичный код.

Умный мальчик. Если долго-долго записывать многое-многое, так натренируешь память, что никакие блокноты уже не понадобятся. Умный. Но не слишком – до уровня «не всё то Англии». Поколение «бы». Ты не быкай, ты запиши. И не за мной. А свои мысли по поводу. Пусть их даже кто-то прочитает, и пусть их даже этот кто-то сто раз не так поймёт, как не так всё понимала мама Викиной подружки-с-первого-класса. Не это важно. Важно только то, что ты сам понимаешь.

– Прочитай. Если ты собрался стать писателем – обязательно прочитай «Анну Каренину». Да и вообще – читай всё без разбора. И тогда ты реже будешь поддаваться тому, непонятно чему, что тебя толкает на то, непонятно что. То на рельсы между вагонами, то к строке поисковика.

– Так что выбросил поисковик?

Ох уж эти мне прикладные молодые умные мальчики. И жить торопятся, и это самое спешат! А поговорить? Я уж не говорю о том, чтобы поцеловать.

– Первым, что он выбросил, был сайт вашего прекрасного южного города. Сайт с резюме. Имя-фамилия моей одноклассницы, ищущей работу секретаря-референта. Я протёрла глазки в надежде, что всё, что я вижу в этом резюме, – ошибка. Но нет! Имя-фамилия те же. И даже отчество подходит. Ошибки быть не может, потому что фамилия у её папы была не слишком распространённая. Не Иванов-Петров-Сидоров. Возраст соискательницы должности секретаря-референта тоже исключает совпадения – сорок четыре года. Далее перечислены все семь смертных грехов современности. Полный перечень: коммуникабельность, активность, стремление работать в команде, целеустремлённость, быстрообучаемость, исполнительность, стрессоустойчивость. Наверное, если бы тем зимним вечером, когда и свой дом, и камин, и текила, и только что выполненная за неплохие деньги большая работа, и всё прочее под лейблом: «жизнь удалась!», мне позвонил муж, неотъемлемая часть меня, и сообщил, что он не приедет домой ночевать, и вообще уже больше никогда не приедет, потому что ушёл от меня, – я бы испытала меньший вселенский ужас. Знаешь, такой моментальный безразмерный ужас, являющийся людям только в сновидениях.

– Но почему?! – воскликнул бармен чуть громче бармену положенного, и даже компания из трёх женщин на какой-то момент обернулась на стойку бара, но, лишь скользнув по нам взглядами, снова вернулась к своим посиделкам.

– Но почему? – почти прошептал Артём. – Что такого необыкновенного выдал вам поисковик?

– Боюсь, я не смогу тебе объяснить, что такого «необыкновенного» выдал мне в тот зимний вечер поисковик.

Я улыбнулась.

Что я могу объяснить этому мальчику? Что сорок четыре и быстрообучаемость – это примерно так же, как моя подружка-с-первого-класса и активность вкупе со стрессоусточивостью? Это даже не клетка эпидермиса с хвоста того слона, которого в басне щупали слепцы. Что поисковик мне выдал: «Жизнь твоей подружки-с-первого-класса с двадцати до вот уже сорока четырёх убога и уныла. Её мечты не сбылись, потому что она была недостаточно азартной, и уже никогда не сбудутся, потому что достаточно азартной она так и не стала»? Что ещё я могу объяснить двадцатилетнему мальчику? Устроить семинарское на тему: «Мы в ответе за того хомяка, которого слишком приручили, а потом выкинули, и он сдох от голода рядом с элеватором, доверху наполненным зерном, просто потому, что привык жрать только и только из кормушки?» Пропеть ему: «Папа может, папа может всё что угодно!»? Кто сейчас помнит эти песни про пароходы-поезда? Что я смогу объяснить бармену Артёму? Что я так жалела о той фотографии, сделанной – и для меня тоже – тем самым могущим всё что угодно Викиным папой, что неизвестно куда подевали мои родители. Фотографии, на которой мы вместе с Викой держим в скрещенных ладошках хомяка Фомку, и рожицы наши так забавны и ненамного от рожицы деловитого хомяка отличаются. Я так жалела об этой и ещё о многих и многих наших с ней фотографиях, а после того, что выдал мне поисковик, я о них больше не жалею, потому что прах к праху, пепел к пеплу?

Что я смогу объяснить себе?

Я улыбнулась.

– Могу тебя успокоить, Артём. Вселенский ужас так же моментально откатил, как и нахлынул. Просто волна. А вот сообщи мне муж что-нибудь подобное тому, что я привела для сравнения, боюсь, вслед за первой волной меня бы накрыло такое цунами, что во мне бы не осталось места ни нервности, ни ужасу, ни боли, ни печали.

– Это-то понятно! – кивнул Артём.

Что ему понятно?

– Хотя я не понимаю, почему женщины так цепляются за мужиков?

– С чего ты решил, что женщины так цепляются за мужиков? Прости за банальность, но ты ещё так молод…

– И при этом ни с одной подружкой нормально не расстался. Все бабы – пиявки.

– Ну, это пока, Артём, это пока… Дай бог тебе, Артём, никогда не почувствовать себя в роли той пресловутой пиявки.

– Я?! Никогда! – он горделиво развёл плечи и победоносно тряхнул кудрями. – Между прочим, – он перешёл на совсем уже тихий шёпот, хотя в этом не было особой необходимости, потому что компания из трёх женщин как раз взвилась очередным фейерверком хохота. – Между прочим, та красивая высокая брюнетка мне как-то намекала, что не против.

– Да, наверное, пьяная была, – попыталась я охладить пылающее самомнение бармена.

– Нет. Она никогда особо не напивается. У них только серая мышь бывает пьяненькая. Блондинка с конским хвостом и красивая брюнетка ахают стакан за стаканом – и хоть бы хны. Веселятся, смеются и кажутся пьяными. Но ни разу ещё не падали мордой в салат, не засыпали, не буянили. Вот серая мышь с жутким гримом – та засыпала. А эти две продолжали фигачить. Они как-то раз даже заспорились, кто первый окосеет. Тут, у стойки, и опрокидывали. Был какой-то праздник, народу было побольше, и мы тут даже шуточный тотализатор устроили. Матч по литрболу: «Бизнес-леди против дочери мента». Судила серая мышь, как самая трезвая и как самая знающая признаки хоть какого уже нибудь толкового опьянения своих подруг.

– И кто победил?

– Блондинка первая сдалась самостоятельно. Сказала, простите, процитирую: «Пиздец котёнку! Уже водители автобусов мерещатся! Схожу с дистанции!» Так что победила дочь мента.

* * *

Людку никто и никогда не дразнил «дочерью мента». Стрёмно как-то дразнить дочь майора уголовного розыска. Можно и по сусалам огрести. Да не от папы, а от самой Людки. Рука у неё была тяжёлая, и била она не глядя, куда и чем попало. Так что мальчики тихонечко себе молчали, когда одного из них классе в четвёртом она огрела партой. Не рукой, не учебником, не портфелем и даже не с ноги. Партой. Что-то он там ей вякнул, мол, ты вообще молчи, ментовское отродье, а Людка молча подняла парту – без видимых усилий! – и шибанула его с замахом. Партой. Когда он пришёл в себя, Людка ему спокойно так сказала: «Вякнешь ещё – принесу пистолет и застрелю. Понял?» Мальчик был умненький и сразу понял. Папа этого мальчика только недавно снова откинулся, и как раз сейчас у мальчика в доме валялось много всякого такого экспроприированного из ближайшей комиссионки барахла, что нежелательно, чтобы кто-то его видел. Так что мальчик сразу всё понял и даже не стал ничего рассказывать папе про то, что его Людка партой шандарахнула. А то папа ещё чем потяжелее может добавить. За то, что его сынишка дочь майора угро задирал. А ну как тот с дружеским визитом нагрянет, поговорить за педагогику?

Людку вообще никто не дразнил и не задирал. Себе дороже. Она высокая и здоровая. И заводится с пол-оборота. И потом не разбирается, где чужие, где свои. Превентивно всех отоваривает. Потому что дочери законников, как и дочери врачей, знают: профилактика – наше всё!

Классе в пятом по-мужски решительная и стремительная Людка увлекалась чисто женским, требующим терпения и кропотливости занятием – макраме.

Макраме – это такое очень странное занятие, как и любое чисто женское занятие. Странное, если не сказать – бессмысленное. Макраме – это, на самом-то деле, искусство вязания узлов. Мужчина будет вязать узлы только в том случае, если вязать узлы необходимо. Необходимо для достаточности. И достаточно для целесообразности. Вот ещё, кстати, странное слово – целесообразность. Со-образность цели. Какая может быть образность у цели? Цель – это тупо некая точка пространства, куда надо попасть. Ну какая у точки пространства может быть образность? Особенно в этом южном приморском городе, где никогда не было богоискателей, визионеров и религиозных абстракций. Под этим плотным, вечно синим небом, где жили чрезвычайно земные люди, которые, для того чтобы понять что-нибудь, должны были это что-нибудь пощупать и, что называется, взять на зуб. Заезжие мистики из более северных мест вызывали здесь, в южном приморском городе, смех. Здесь никогда не любили Достоевского. Любили Толстого, но только пролистывая страницы с его заумными рассуждениями о букашках. Здесь в умах царили эстет Пушкин, аферист Бальзак, сюжетист Стивенсон и бытовой зарисовщик Чехов.

Этот южный приморский город – город с женским именем – всегда был и остался по-женски странным и гораздо более целесообразным, чем по-мужски.

Потому что мужская целесообразность моментальна и недальновидна. И узел для мужской целесообразности – всего лишь отдельно взятый, необходимый и достаточный узел. А вовсе не макраме.

Макраме – это искусство плетения массива узлов, а вовсе не отдельно взятого, необходимого и достаточного узла.

В пятом классе Людка, дочь мента, увлеклась макраме. И к увлечению этому приобщила еле-еле троечницу с конским блондинистым хвостом толщиной в руку, крепкую серую мышь хорошистку и задиру-отличницу, вечно недовольную необходимыми и достаточными знаниями большинства учителей.

Чуть не каждый вечер пятого класса этот странный квартет собирался у Людки дома для того, чтобы из канатиков свить кашпо для цветов, «кафтанчик» для шариковой ручки, салфетку на стол и всё такое остальное прочее, совершенно не необходимое и, разумеется, недостаточное, но безумно интересное по факту самого процесса.

У Людки дома – в тесной двухкомнатной квартирке в самом начале Молдаванки, наискосок от Парка Ильича. Наискосок от той стены Парка Ильича, где каждый май вдоль старой ракушняковой ограды с непарадного входа зацветала буйным цветом белая сирень. И все, кто ехал в двенадцатом трамвае, могли не только наблюдать замусоренный донельзя городской пейзаж, но и вдыхать столь дивный аромат такой убойной силы, что хоть на пару мгновений, но начисто убивал в пассажирах двенадцатого трамвая злость, раздражительность и прочую пену бытия, и они – хоть на те самые пресловутые пару мгновений – превращались в сгусток ликующего обоняния. А что может быть лучше концентрированного хоть на каком-то из действительно важных моментов бытия состояния? Ну уж точно не пена. Пена даже на пиве – просто привычный житейский атрибут и не несёт никакой ни функциональной, ни эстетической нагрузки.

Людка, её мама – старшая медсестра отделения урологии десятой городской клинической больницы и её папа – майор милиции, начальник уголовного розыска Ильичёвского района этого южного приморского города, жили в небольшой двухкомнатной квартирке у самых истоков Молдаванки. И потому её мама ходила на Привоз со стороны улицы Советской Армии, а вовсе не со стороны проспекта Мира, как туда ходили мамы крепкой хорошистки, задиры-отличницы и бабушка еле-еле троечницы с конским блондинистым хвостом толщиной в руку.

У Людки была хорошая добрая мама и очень забавный папа.

Папа её был высоким, толстым и шумным. И очень забавным. Он рассказывал девочкам про Михаила Яковлевича Винницкого, родившегося здесь же, на Молдаванке, и про Шендлю Соломониак, родившуюся в местечке Повонзки близ Варшавы. И девочки долго не могли связать какого-то Мишку Япончика и какую-то Соньку Золотую Ручку с мужчиной со звучными именем-отчеством-фамилией и польской еврейкой. Точно так же, как они не могли связать ликвидацию банды «Чёрная кошка» в южном приморском городе с каким-то Давидом Курляндом. Потому что банду «Чёрная кошка» ликвидировали Высоцкий с Конкиным в Москве. Такая тогда у девочек была эра милосердия, а до съёмок сериала «Ликвидация» было ещё очень и очень далеко. Как когда-то было далеко от центра южного приморского города до Шестнадцатой станции Большого Фонтана.

Людкин папа рассказывал девочкам и про работорговлю, и про бандитов, налётчиков, воров, наводчиков, фальшивомонетчиков, скупщиков краденого и про прочий тёмный люд. Людкин папа цитировал Багрицкого, Катаева, Паустовского, Бунина, Бабеля и даже упоминал странные, непонятные девочкам имена. Шолом Алейхем, Исаак Башевис Зингер, Урке Нахальник, Авраам Карпинович, Менделе Мойхер-Сфорим, Ахадга-Ам, Хаим-Нахман Бялик, Йегошуа-Хоне Ра€вницкий, Йосеф Клаузнер, Шайль Черняховский, Яков Фриман, Моше-Лейб Лилиенблюм, Шимон Дубнов и Леон Пинскер. Девочки слушали папу-мента, раскрыв рот, а задира-отличница даже частенько просила повторить. И тогда Людкин папа-мент повторял с видимым огромным удовольствием.

– Я видел, как лежал, дыша целой горой груди, раскинув руки, смертельно раненный, умирающий бандит. Это было на Дерибасовской улице, когда мне было восемнадцать лет. – И, помолчав, уточнял: – Это не я видел, а Юрий Олеша. А чтоб вы знали, слово «мент», – Людкин папа менторски поднимал палец, – впервые было употреблено в пьесе Славина «Интервенция» в 1957 году. А слово «мусор» – тут уж как хотите: не то от созданного в двадцатых годах Московского Уголовного Сыска, не то от «мойсер», что означает «доносчик» или «вынюхивающий». А в общем-то, девочки, никакой романтики в ментовской работе нет! – Людкин папа вздыхал. – Сплошная грязь, морок и прочие тёмные личности.

Однажды Людка с подружками по макраме пришла к папе на работу. Папа напоил их чаем в кабинете. Пока они пили чай, в кабинет зашёл молодой человек, и Людкин папа на него рыкнул:

– Ну что там?!

– Всё в порядке. Дедушка умер, – ответил молодой человек.

– Ну слава богу, а то возни не оберёшься.

Задира-отличница уточнила у Людкиного папы, почему это хорошо, что какой-то дедушка умер? Людкин папа только махнул рукой и быстренько выпроводил девочек из кабинета, предварительно нашумев на кого-то по телефону.

К шестому классу увлечение макраме прошло, но Людка, еле-еле троечница с конским блондинистым хвостом толщиной в руку, крепкая серая мышь хорошистка и задира-отличница, вечно недовольная необходимыми и достаточными знаниями большинства учителей, продолжили дружить. И часто собирались у Людки дома послушать бобинный магнитофон со всякими «Багамамамами» и «Чин-Чин-Чингисханами», катушки с записями которых откуда-то во множестве были у Людкиного папы-мента. Даже больше, чем у папы мыши-хорошистки, хотя её папа плавал. Когда Людкин папа выпивал немного – он слушал Джо Дассена. А когда много – то всё подряд, чтобы только громко и быстро. И соседи небольшого дворика на Молдаванке молчали, как миленькие, потому что скажи что-то начальнику Ильичёвского уголовного розыска. Как вы себе это представляете?

– Милейший, вы бы музыку потише?

– Шо?!!!

– Музычку потише, гражданин начальник!

– Говори громче, падла, ничего не чую! И вообще, я родился на улице Ленина, меня зарубает время от времени!

Такая у Людкиного папы была любимая присказка про улицу Ленина. Соседи не знали, где он родился, потому что в этой квартирке отродясь жила старшая медсестра урологического отделения десятой городской клинической больницы. Сперва с дедушкой-бабушкой и мамой-папой. Потом только с мамой-папой. Ещё немножко – только с мамой. А со второго курса медицинского училища и вовсе одна. Так что где товарищ мент родился, соседи не знали. А вот о том, что его таки зарубает время от времени, все были осведомлены. Не часто, но капитально. Потому никто ему ничего про «сделать потише» не говорил. Наоборот, все веселились и танцевали прямо во дворе.

В форме Людкин папа ходил крайне редко. А вот пистолет частенько домой притаскивал, хотя вроде как оружие положено оставлять на работе в сейфе. И тот пистолет частенько висел в коридоре на общей вешалке посреди детских курточек и женских пальто и плащей. Ну, не сам пистолет, конечно же, а пистолет в кобуре на ремне. Папа сперва снимал пиджак, а затем кобуру. И вешал когда кобуру на крючок, а сверху пиджак, а когда – пиджак, а сверху кобуру. А как ещё у мента на Молдаванке должен висеть пистолет? А ещё иногда у него в кармане пиджака были патроны. Или, как называла их Людка, пульки. Однажды Людка притащила в школу пульки, и они с подружками пошли в гости к однокласснику и там, у него на кухне, колотили по пулькам молотком. Пульки не взрывались, и одноклассник сказал, что надо бы устроить костёр и кидать пульки в костёр. Людка сильно загорелась этой идеей, но тут не вовремя с работы пришла мама одноклассника, потому что отпросилась из-за плохого самочувствия, и… И как-то сразу стала чувствовать себя очень хорошо. Потому что у неё хватило сил так заорать на всю честную компанию, а своего ещё и наотмашь хлестануть махровым полотенцем, что все сразу хором признались, откуда пульки, а Людка признавалась громче всех. Мама одноклассника с этими пульками вечером пришла к Людкиному папе, и тот где-то с полчаса громко орал одно-единственное слово:

– Мудак!!! – тридцать минут безостановочно грохотал Людкин папа. Хотя мама одноклассника уже в первую секунду поняла, что это он не про её сына, а про самого себя.

Когда успокоенная мама одноклассника отправилась восвояси, Людкин папа треснулся головой об косяк, впервые в жизни выпорол Людку, затем долго-долго перед ней извинялся. И пистолет, равно как и патроны, домой больше не приносил.

В седьмом классе во время сбора металлолома Людка сказала, что она знает, где валяется огромная железяка, и привела всех на задний двор Ильичёвского уголовного розыска, и пацаны, кряхтя и икая, эту железяку с того двора беспрепятственно вынесли. Людкин класс собрал больше всех седьмых классов района металлолома – и класс наградили путёвкой в Карпаты. Через два дня в Ильичёвском уголовном розыске обнаружилась пропажа какой-то особо ценной только-только полученной железяки. Не то центрифуги, не то ещё какого современного оборудования для криминалистической лаборатории. А ещё через два дня свою особо ценную железяку менты выручали из того места, где хранят металлолом перед отправкой на переплавку. Людка имела с папой неприятный разговор. Все сотрудники Ильичёвского уголовного розыска имели с Людкиным папой неприятный разговор. А класс всё равно в полном составе поехал в Карпаты в сопровождении классной руководительницы и ещё какой-то учительницы. Ну, не отбирать же у детей путёвку. И не заводить же дело по факту хищения особо ценной железяки прямо с заднего двора уголовного розыска Ильичёвского района «группой лиц» во главе с несовершеннолетней дочерью самого начальника этого самого уголовного розыска. Это ж анекдот лет на сто. Кому нужен такой фортель?!

После восьмого класса еле-еле троечница с конским блондинистым хвостом толщиной в руку поступила в парикмахерское ПТУ, крепкая серая мышь хорошистка и задира-отличница, вечно недовольная необходимыми и достаточными знаниями большинства учителей, учились, учились и учились, как завещал великий этот самый, зарубивший навсегда целую империю. А Людка пустилась в любовь.

Девочка она была крупная – было в кого. И мама у неё была под метр восемьдесят, и папа под метр девяносто. Крупная, яркая и, как бы сейчас сказали, «харизматичная».

Как-то вечером она ехала в трамвае «зайцем» и без денег. А тут – контролёр! А в том южном приморском городе иногда случались такие контролёры, что не то что святых выноси, а в аду проще гореть. Такие церберы – спасу нет. И «зайца», у которого нечем заплатить штраф в три рубля, готовы тащить не то что в отделение милиции, а сразу на Колыму, на виселицу, на гильотину и на расстрел. И ещё контрольно утопить. Но Людка тоже была не сахар и принялась так орать, что тот трамвай чуть с рельсов не сошёл. И тут к Людке и парочке контролёров подошли трое молодых людей. Светловолосых, загранично одетых и вообще каких-то с виду нездешних и даже вроде как с иностранным акцентом. Они заплатили требуемый контролёрами штраф и даже больше. Потому что контролёры шумно настаивали, что три рубля должна заплатить именно Людка. Когда один из нездешних молодых людей достал не какой-то там затёртый кошелёчек, а диковинное портмоне и вынул оттуда десятку, контролёры поутихли и на следующей же остановке выскочили из трамвая и понеслись в направлении ближайшей забегаловки, на ходу срывая рабочие повязки.

– Алик! – представился тот, что заплатил. – Можно Саша. Это Гедрюс. А это – Донатос, – представил он своих спутников. – Мы из Прибалтики. Студенты.

– Людмила! – чинно представилась Людка. И тут же зачем-то соврала: – Я тоже студентка.

– Если вы не против, мы проводим вас домой, – предложил Алик.

Людка не была против.

На следующий день она показывала прибалтийским студентам город.

В субботу наврала родителям, что идёт на целый день на пляж – последние деньки бархатного сезона всё-таки! – а сама отправилась к Алику. Вернее, сперва на Дерибасовскую, где они договорились встретиться и немного погулять, а затем к нему, в кемпинг. Или даже так – в Кемпинг. Потому что в те времена в том южном приморском городе был только один кемпинг – и по этой причине был именем собственным. Прибалтийские студенты снимали пару домиков – вот такие шикарные, видимо, у прибалтийских студентов стипендии. Впрочем, кто в восьмом классе, даже выглядя как студентка, задумывается над тем, откуда у студентов деньги на единственный в городе шикарный Кемпинг. Об этом, увы, и далеко не каждая студентка задумывается.

Алик предложил выпить. Она не отказалась. Папа уже наливал Людке дома по полрюмочки коньяку. В ответ на укоризненные взгляды своей жены-медсестры поясняя:

– Пусть дома узнает, что это такое. Чтобы ни один мудак потом мою дочь не мог ничем таким-эдаким удивить!

Что спиртное обжигает и косит, Людка уже знала.

– А где твои эти… Гдонатос и Бедрионис? – спросила она через полчаса заплетающимся языком.

– О, у них дела в городе. Не беспокойся!

Людка не беспокоилась. И то, что у прибалтийских студентов сейчас почему-то дела в её южном приморском городе, а не занятия в институтах-университетах своей Прибалтики, её тоже ничуть не удивило. Честно говоря, сейчас её более всего беспокоило вовремя вернуться домой. Потому что папа. Алик шикарно довёз её на такси до самого двора. И ничего больше почти целомудренных поцелуев в том самом такси себе не позволил. Людка ему на самом деле очень нравилась.

Целую неделю Людка после школы гуляла со своим Аликом, и они уже строили планы совместной жизни. Он говорил, что перевестись из вуза в вуз не проблема! Особенно если печать в паспорте, и всё такое. Людка вдохновенно завиралась, в очередной раз не давая себе труда задуматься о том, как она из всего этого неэлегантного вранья выберется.

На следующие выходные мама с папой укатили по Крымско-Калымской, как в том южном приморском городе в то время называли Крымско-Кавказскую линию следования круизных лайнеров. Людкины родители сильно удивлялись, что дочь наотрез отказалась пойти с ними. Совершить круиз по КК для советской медсестры, советского мента и их советской дочери-школьницы было всё одно, что для человека из страны менее счастливого детства – кругосветное путешествие. Откуда же начальнику районной уголовки такое счастье, если основной контингент тех круизов составляли жёны командного плавсостава, артисты, деловары, фарцовщики, чиновники средней руки, валютчики, барбутчики[7], бандиты и другие простые труженики? Ну, в приличных домах Лондона и Бердичева о таком не спрашивают. В конце концов начальник районной уголовки очень условно может быть отнесен к чиновникам средней руки. Путёвка у него была на троих. И он очень сильно удивлялся Людкиному категорическому отказу – иди-знай, когда такой счастье в следующий раз выпадет.

– Имей стыд! – орал Людкин папа.

– Так я его имею, папа! – скромно потупившись, отвечала дочь. – Я же пропущу почти две недели занятий. В начале девятого класса, папа!

Людкин папа-мент очень сильно удивлялся такой вот внезапно проклюнувшейся у дочери тяге к знаниям. Она училась хорошо, от случая к случаю даже отлично, но чтобы его малышка упустила случай профилонить школу?

– Отстань от неё. Ну не хочет – и не хочет! – сказала Людкина мама-медсестра. – Мы с тобой так редко бываем вдвоём… – И она многозначительно посмотрела на Людкиного папу-мента.

И тот от Людки отстал.

А Людка, как только папа с мамой отчалили, тут же попрятала учебники-тетради в диван и пригласила к себе домой Алика, соблюдая все правила конспирации. Потому что соседи дворика на Молдаванке… Но Людка всё-таки дочь мента. Потому соседи двое суток присутствовавшего в доме Алика не заметили. Музычка. Только привычный всем соседям милиционера-меломана музыкальный фон. Больше никто ничего не слышал.

Остальное время она моталась к любимому в Кемпинг, однажды даже прихватив с собой задиру-отличницу. Секретом своей «взрослости» и «почти замужности» просто необходимо было хоть с кем-то поделиться. Чтобы не разорвало.

– Только скажи, что ты студентка! – строго напутствовала Людка задиру-отличницу.

– Ладно! – пообещала задира-отличница. И хотя ей претило врать, но любопытство было сильнее. – Слушай, а что ты папе скажешь и этому своему Алику?

– Да после того, как мы распишемся, всем уже будет всё равно. Ну, папа поскандалит для проформы.

– Людка, ты совсем отупела, да? Весь твой интеллект был сосредоточен вот в том, что ты потеряла с этим своим Аликом? – скептически воззрилась на неё задира-отличница.

– В смысле?

– Ну точно, отупела! Людка, чтобы подавать заявление в ЗАГС, нужен паспорт! А его у тебя нет. Потому что тебе четырнадцать с небольшим хвостиком! И почему ты вообще так уверена, что этот Алик на самом деле хочет на тебе жениться, а? Поматросит и бросит, вот увидишь. Что ты о нём вообще знаешь, кроме того, что он Алик-студент-из-Прибалтики? Фамилия? Отчество, там. Адрес. Хоть какое у него полное имя, а? Алик звучит как кличка! Да и к тому же ты что, совсем долбанулась – замуж идти в неполные пятнадцать лет?! Короче, Людка, хорош уже арапа запускать![8]

– А! – махнула Людка на задиру-отличницу, вечно ковыряющуюся не там, где надо. – Глупая! Главное – любовь! Всё остальное приложится!

– Да-а-а… – протянула задира-отличница. – Гормон шибко звезданул по макитре.

Прибалтийские молодые люди задире-отличнице не понравились.

– Они такие же студенты, как я – губернатор острова Борнео! – сказала она Людке на следующий день. – Нет-нет, всё чинно-благородно. Но они – дядьки, а не студенты! Я студентов видела. Я в «Юном медике» занимаюсь. А это – дядьки. И то, что я школьница, они вычислили на раз. Уж не знаю, как можно не вычислить этого по тебе, будь ты сто раз уже с формами наперевес.

– Ты всегда столько всего говоришь вокруг того, вокруг чего не надо говорить! – насупилась Людка.

– Дело твоё. Но мне просто жалко этих молодых людей. Если они с тобой до сих пор ничего такого не сотворили непотребного, то уже и не сотворят. К тому же Алику этому ты и на самом деле нравишься. Это видно. Но это ему не поможет, если обо всех твоих этих неподотчётных похождениях узнает твой папа-мент. Поверь мне на слово, если не веришь в мой ясный аналитический ум, не траченный пока никаким слишком ранним половым созреванием и практическим его применением!

Задира-отличница и Людка были чуть дружнее, чем все девочки, которых переплело макраме. И хотя официально задира-отличница дружила в основном с серой мышью хорошисткой, а еле-еле троечница с конским блондинистым хвостом толщиной в руку была как бы просто при ней, но и с Людкой задира-отличница дружила. Серая мышь хорошистка была добрая и умная и никогда не ревновала задиру-отличницу к Людке, хотя обычно девичьи дружбы очень яростны и кровавы. А женские – те вообще бывают смертоносны. Что знают о ревности мужчины?! Ха, не смешите женщин! Мужчины прощают нам всё – даже измену. И даже не единожды. Взрослая подруга взрослой подруге измены не простит никогда. «Пила кофе с Соней, а меня не позвала?! Ну, я ей устрою…» – думает какая-нибудь сорокалетняя Елена Павловна о сорокалетней Юлии Гавриловне, попившей кофе с сорокалетней же Софьей Альбертовной. И ведь устроит. Не будет, как тот глупый муж, орать, собирать вещи, уходить навсегда, чтобы, спилив рога, вернуться навечно и никогда не поминать. Нет! Женщина будет улыбаться, заглядывать в глаза, ядовито-приторно интересоваться, как дела у Софьи Альбертовны? Всё такой же серый нездоровый цвет лица? Ах, бедняжечка… Да и самой Юлии Гавриловне достанется, когда Елена Павловна пригласит на кофе Софью Альбертовну. Нет в женщинах мужской непосредственности прощать и детского беспамятства забывать. А есть женское извилистое многоходовое иезуитство и зрелая жестокость напоминать. И в этом женщины тренируются с самого раннего детства.

Но в данной компании было всё немного не так. Как-то ни в ком из них – ни в еле-еле троечнице с конским блондинистым хвостом толщиной в руку, ни в крепкой серой мыши хорошистке, ни в задире-отличнице, вечно недовольной необходимыми и достаточными знаниями большинства учителей, ни в яркой брюнетке, дочери мента – не угадывалось ничего женского. Во всяком случае, пока они ещё были девочками.

Задире-отличнице Людка была ближе по характеру. Потому они долго не могли друг без друга, но и вместе долго не могли. И были немного более остальных своих подружек как бы на одной волне.

Однажды, классе в пятом, задира-отличница увидела за окном на подоконнике раненого голубя. Рамы высоченного окна «сталинки» были закрашены, а из форточки до голубя было никак не дотянуться. Даже скрученным в жгут здоровенным полотенцем. Которое к тому же шлёпнулось на тот же подоконник. И теперь надо было спасать не только голубя, но и полотенце. Оставив приоткрытой дверь, задира-отличница выбежала из подъезда в тонкой кофточке, колготах и тапках, пробежала через арку к своему окну, и… А голубь уже улетел. Видимо, он был не сильно раненный, а сильно нахохленный. Но до полотенца не допрыгнуть. Потому что окна даже первых этажей «сталинки» достаточно высоки. Вовсе не такие, как крошечные окна домиков в самом начале Молдаванки. Потому что окна квартирки, где жили Людка, её мама-медсестра и папа-мент, были ровно по коленки даже пятикласснице. Идёшь и рассматриваешь цветы и занавески. И отражение собственных коленок. А в «сталинках» даже до подоконника первого этажа не дотянуться и не допрыгнуть! Какие уж там отражения! Задира-отличница побежала обратно, в подъезд, чтобы зайти домой, взять табуретку и… Но дверь в её квартиру захлопнулась. Щёлкнул язычок английского замка – и привет! И что теперь делать, если на улице февраль – он, не смотри что город южный, достаточно лют, – а ты в тонкой кофточке, колготах и тапках и мама или папа придут с работы ох как нескоро?! Часов через шесть… Что делать? Стоять под дверью? Куда-то идти? В колготах и тапках? Увольте! Даже через дорогу к конскому хвосту не побежишь, потому что стыдно! Взрослая девочка – и в одних колготах. Без юбки, без брюк! Нет уж, лучше здесь стоять и ждать маму или папу, и пусть ругаются сколько угодно, только бы не позор!

И тут в подъезд зашла Людка. И сказала:

– Ха! Так и думала, что ты тут что-то в очередной раз отморозила. Пошли!

– Куда? – жалобно спросила задира-отличница Людку.

– К папе в машину! Я его попросила меня покатать и вдруг решила к тебе заехать! Не знаю почему. Просто так.

– Мне стыдно идти в одни колготах! – чуть не захныкала всегда слишком гордая, чтобы плакать, задира-отличница.

– На! – сняла Людка своё пальто и протянула подруге. – Я в юбке, мне не стыдно ни идти, ни ехать!

И Людкин папа-мент отвёз Людку и задиру-отличницу сперва к ним домой, на Молдаванку, а затем снова домой к задире-отличнице, предварительно позвонив её родителям и взяв с них слово, что они не будут ругать свою дочь ни за голубя, ни за полотенце, ни за тапки с колготами и прочую безалаберность. Потому что ну когда ещё быть безалаберными, как не детьми? Безалаберные взрослые – это гораздо хуже! Вот так и сказал тогда Людкин папа-мент по телефону и даже лично родителям задиры-отличницы. Несмотря на то, что он жил на Молдаванке, у него был телефон. Потому что куда же начальнику Ильичёвского районного уголовного розыска без телефона? Хотя, конечно, машина была не его, а служебная. И не чёрная служебная «Волга», а простой ментовский «уазик». И Людка с задирой-отличницей катались в папином ментовском «уазике» там, за решёткой. Где обычно катаются служебные собаки. Ну, так, во всяком случае, девочкам говорил Людкин папа-мент. Но Людка шепнула задире-отличнице, что на самом деле там катаются вовсе не служебные собаки. А преступники! Однажды, когда папа-мент ещё вешал кобуру то под пиджак, то на пиджак на крючок вешалки в коридоре, где висели и детские курточки, и женские плащи, и даже какой-то невнятный плюшевый ватник, ещё от бабушки, у них во дворе, в самом начале Молдаванки, сосед Митрич пошёл на соседа Моисеича с топором. Они сначала вместе много пили и целовались, а когда выпили ещё больше, то стали решать какой-то, как сказал Людкин папа-мент, «нациянальный вопрос». Моисеич в Митрича плюнул, а Митрич начал гонять Моисеича по двору топором. Хотя, когда они сначала целовались, то слюна у них была такая же, как и когда начали плеваться. Но, видимо, повышение градуса обсуждения «нациянального вопроса» сильно изменяло свойства не только слюны, но и мочи, которая у Митрича и Моисеича, по словам Людкиного папы-мента, в подобные моменты «шибко ударяла им в голову». И шибко ударенные в голову мочой Митрич и Моисеич становились «не в адеквате». Но обычно этот «не в адекват» заканчивался более мирно – ватным стариковским мордобоем и пьяными слезами примирения по всем вопросам, включая «нациянальный». А в тот раз Митрич отчего-то схватился за топор. Но Людкин папа-мент вышел во двор, нацепив кобуру прямо поверх майки. И, почёсывая своё плотное брюшко, сказал кружащим по двору в странном петляющем ритуальном танце Моисеичу и Митричу:

– Стой! Раз, два!

Те и остановились как вкопанные. А занесённый топор вылетел из нетрезвой руки Митрича чисто по инерции и, не долетев до Моисеича, упал прямо на ногу папе-менту:

– Ах, ты ж, алиби тебе как моя жизнь! – зычно заорал Людкин папа-мент и запрыгал по двору на одной ноге.

Митрич и Моисеич тут же пришли в себя и испуганно прижались друг другу.

– Аж мне самому больно стало! – шепнул в мохнатое ухо Моисеича Митрич.

– Ну всё, щас закипятится, как тот агицин паровоз! – дыхнул на Митрича Моисеич.

Папа-мент, немного попрыгавши, сильно разозлился, покричал такого, чему бы удивились даже ко всему привыкшие портовые голуби, и запер старых закадычных друзей Митрича и Моисеича на ночь в «обезьянник». И отвезли корешей туда на том самом «уазике», где катались задира-отличница в Людкином пальто и Людка, дочь мента. Папа-мент грозил тогда, в «обезьяннике», Митричу и Моисеичу пальцем и строго выговаривал:

– Будете мне ещё коники строить! Я вам покажу кильдым-пиздым со всем вашим мужским имуществом, зашкуренным и обрезанным! Вы у меня повыясняете ночку напролёт в тихой уютной тёплой атмосфере, кто кому тут агрессивное говно в проруби!

Наутро старые друзья были отпущены на свободу и где-то с полгода «нациянального вопроса» не касались, даже приняв более чем. А Людкин папа-мент с неделю хромал. Хорошо ещё, что топор ему на ногу шлёпнулся плашмя. И хорошо ещё, что он был добрым, как все большие, сильные, шумные люди.

– Тут катались и самые настоящие преступники! Воры всякие, грабители и даже убийцы, вот! – гордо-гордо сказала Людка шёпотом задире-отличнице, сидящей в своих тапках и в Людкином пальто. – И видок у них похуже твоего бывал!

– Ой, можно подумать, ты их видела, тех преступников! – не удержалась задира-отличница.

– Видела! – ответила Людка. И, помолчав, добавила: – Ну, на фотографиях, конечно. Папа меня когда на работу брал совсем маленькую, он мне давал альбомы с фотографиями рассматривать, чтобы мне не скучно было. Так что я преступников видела! И вообще, папа говорит, что у меня есть интуиция.

– Что такое интуиция? – спросила задира-отличница у Людки.

– Ну, это когда всё хорошо, но жопой чуешь, что сейчас какая-то халэпа случится. Вот, типа, как с тобой, голубем, полотенцем и дверью. Все говорят: «Не выдумывай!» – а ты и не выдумываешь и в лучшем случае работаешь с опережением, в случае обыкновенном – успеваешь по тёпленькому. Так папа говорит. А я думаю, что интуиция – это когда что-то толкает: «Немедленно к задире-отличнице!» И ты не отпихиваешься, а едешь. Тем более что папа предложил покататься. Вот.

Вот такая это была тонко чувствующая Людка, которая теперь, после знакомства с каким-то Аликом, совсем ничего не чувствовала, а только ахала, охала и представляла всю свою последующую жизнь в нежно-бежевом свете, с кремовыми розочками и в цукатах.

Что простительно гормонально тронутому на всю голову и прочие места подростку, непростительно взрослым дядям.

Вернувшиеся из круиза по Крымско-Колымской папа и мама ничего не замечали. Потому что папа-мент с головой окунулся в работу. И мама окунулась туда же, хотя, судя по её сияющему виду, ей меньше всего хотелось окунаться в работу, а больше всего хотелось поехать ещё в какой-нибудь круиз со своим шумным, толстым, весёлым, любимым мужем.

Алик с товарищами вскоре внезапно пропал с Людкиных горизонтов, не оставив ни фамилии, ни отчества, ни адреса. Людка была безутешна.

Как раз в это время Людкин папа принимал участие в поимке и разоблачении группы прибалтийских аферистов. Двое крупных матёрых и мальчик «в помощь и обучение» при них. Анастас Будрайтис по кличке «Алик-студент». На них настучали из комка на Ленина[9]. Алик крутился у него, перехватывая ходоков с айками[10]. Ему дали всего пару лет, потому что его специализацией была в основном фарца, а не золото, бриллианты и прочая контрабанда. Хотя при желании можно и расстрельную было притянуть. Но Людкин папа-мент питал приязнь к фарцовщикам. Он вообще был за то, чтобы торговля процветала и чтобы Порто-Франко вернули. Ментам заняться нечем, ага. В городе, где полным-полно грабителей, насильников и убийц, только и дел, что контрабандой икон и фарцой заниматься, как же. Да они просто герои, эти мальчики, если разобраться! Ещё тогда, когда в колхозах коровники из икон сбивали или запросто сжигали, благородные контрабандисты, рискуя свободой, переправляли айки на Запад. Да они патриоты земли русской, чёрт возьми! А что свой профит имеют, так тоже мне, финансовые воротилы. И близко не стояли. Финансовыми воротилами не уголовка занимается, а ОБХСС. Отдел, благоприятствующий хищению социалистической собственности. В особо крупных масштабах. А контрабандисты и фарца – они, можно сказать, спасают культурное наследие, выводят страну на международный искусствоведческий рынок и придают подрастающему поколению приличный внешний вид. А сами контрабандисты и примкнувшие к ним по мелочи фарцовщики и близко к тем ценникам не стоят, что потом на аукционах всяких выставляются и накручиваются. Кому в этом южном приморском городе не известна ставшая уже анекдотической история о том, как айку работы Рублёва купили тут за три советских карбованца в вонючей пивной у пропойцы, а в конце семидесятых в Штатах эта айка ушла с аукциона за три миллиона долларов олигарху? Мальчишке-фарцовщику при контрабандистах – занимавшихся вовсе не наркотой, а произведениями искусства, – лишь состоявшему, жизнь портить насовсем? Нет, увольте. Хотя два года, конечно, тоже не сахар. Ну да выживут те, кто должен. А поломается – значит, и был не очень.

Замечательный Людкин папа, безумно любивший дочь, даже не заметил, что у неё случилась первая любовь. Ночевать домой она являлась всегда, а на папин или мамин вопрос: «Где шлялась до вечера?!» – отвечала: «Была в библиотеке, готовила реферат!» или «Была с девками в кино!». Или: «Гуляла!» И папа с мамой верили. А почему в последнее время Людка перестала ходить в библиотеку, кино и гулять, а лицо у неё красное и опухшее – особенно не интересовались. Возраст такой. Может, страсти-мордасти по какому-нибудь мальчику? Это нормально. Это у всех должно произойти. Как-то раз Людкина мама-медсестра сказала папе-менту, что он должен поговорить с дочерью «про это». Ну, на всякий случай, потому что девочка она у них крупная и не по годам перезрелая.

– Чего это я?! – стеснительно огрызнулся на маму папа. – Ты медсестра – ты и говори!

– А ты – отец! – рявкнула на папу мама.

И папа поговорил с Людкой «про это».

– Ну, это, – сказал папа-мент – Значит, такое вот дело…

– Какое, папочка? – занервничала Людка, потому что хотя уже и отпереживала своё по внезапно пропавшему Алику, но мало ли, вдруг папа чего поразнюхал? Слово «дело» в папином исполнении пугало. Так и просился к нему знак №.

– Такое, значит, вот дело… Ты растёшь, – папа посмотрел на дочерину грудь размера никак не меньше третьего. – А когда растёшь, всякое, бывает, случается… Ну, как бы тебе становится интересно всякое такое, и ты становишься интересна всяким-таким… – папа смущённо замолчал. – Вот у нас недавно было дело про изнасилование! – Голос папы-мента окреп, и он рассказал своей дочери Людке «Дело № такой-то» про изнасилование во всех подробностях.

– Я это не для того, чтобы тебя напугать, – спустя минут двадцать своего подробного рассказа опомнился папа-мент, поглядев на побелевшую Людку, – а чтобы ты знала, что, значит, такое вот дело, да. Ты, типа, стала взрослая, и это… не провоцируй потенциальных преступников на правонарушение…

– Папа, а ты к чему это всё? – прошептала испуганная Людка.

– Ну, к тому, что любовь – это прекрасно, но всему своё время… И к тому, что мама хотела, чтобы я с тобой поговорил про… про… про половое воспитание, вот! – папа-мент утёр со лба пот. – Кажется, у меня не слишком хорошо получилось, да? – он беспомощно улыбнулся.

– Не то слово, папа! – сказала Людка, облегчённо выдохнув. – По маминой задумке ты, вероятно, должен был мне рассказать, откуда берутся дети и что надо делать, чтобы эти дети не брались оттуда несвоевременно.

– Ну да!

– Папа, я про это всё давно знаю!

– Откуда? – Теперь уже побелел папа-мент.

– Из кино, из книжек, папуля! – засмеялась Людка.

– Но ты же ещё… Ты же ещё… Я надеюсь, что ты ещё… девственница? – последнее папа-мент стыдливо-невнятно выпалил.

– Конечно, папочка! – твёрдо ответила Людка. – Не переживай!

Вечером папа-мент хорошо принял в компании других ментов и долго рассказывал им о том, «что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!» – и о том, как он круто справился с поставленной женой задачей. Хотя, ей-богу, проще на ковре у высокого начальства за позапрошлогодние «висяки» ответ держать, чем с дочкой – «про это» беседы беседовать.

После десятого класса Людка поступала в медицинский институт, но провалилась. Поступала она не из любви к медицине, а потому что мама-медсестра очень хотела, чтобы Людка стала врачом. Ну и ещё потому, что туда поступала задира-отличница.

Год Людка проработала в мамином отделении санитаркой, а потом поступила на юридический факультет университета. Хотя туда в том южном приморском городе тогда поступить было ничуть не проще, чем в медин. Но, видимо, возможности и связи папы-мента оказались куда крепче и сильнее, чем желания мамы-медсестры.

Пятнадцать лет спустя задира-отличница… бывшая задира-отличница шла по одной из центральных улиц столицы той нынче самостийной страны, где находится южный приморский город, и нос к носу столкнулась с дочерью мента.

– Задира-отличница!!! – радостно заверещала Людка.

– Дочь мента!!! – не менее радостно завопила бывшая задира-отличница.

– Дочь бывшего мента! – сказала та и потащила бывшую задиру-отличницу в ближайший ресторан. Праздновать встречу и обмывать только что полученную в Минюсте лицензию на нотариат.

– Ну, у тебя что как? – спросила дочь бывшего мента бывшую задиру-отличницу.

– Да у меня всё отлично! – ответила бывшая задира-отличница. Ну, а какого ещё ответа можно ждать хоть и от бывшей, но всё-таки отличницы? – А у тебя?..

И Людка стала рассказывать.

Она окончила институт и некоторое время работала в районной юридической консультации. Тоска смертная. Потом грянуло начало-развала-передела, и папа-мент как-то быстро «поднялся». Он ушёл из уголовного розыска и открыл охранное агентство. За пару лет он построил большой дом на «Поле чудес». И ещё один, рядом, забор в забор, чуть поменьше, для Людки. Мама ушла с работы и стала заниматься домом. Папа-мент стал весь такой важный и модный, что спасу нет. Людка вышла замуж и развелась. Потом ещё раз вышла замуж и развелась. Сделала во время браков и между ними штук пятнадцать абортов…

– Я беременею, просто рядом постояв, представляешь?! Хотя моя мама сделала не пятнадцать, а тридцать абортов. После тридцатого со счёту сбилась.

– Людка! – возмутилась бывшая задира-отличница. – Сейчас так много способов предохранения от нежелательной беременности, что… Что за каменный век?! Молодая красивая девка – и аборты! Есть же женские консультации, в конце концов, если тебя мама с папой предохраняться не научили!.. Мама-медсестра сбилась со счёта абортов? Ужас!

– А, фигня! Какое там предохранение! Я и так склонна к полноте, вся в папу. Если начну таблетки жрать – меня разнесёт. Мне знаешь какими голодовками фигура приличная даётся? Да и аборты я делаю мини. В отличие от мамы – та на самые настоящие выскабливания ходила.

– Всё равно дикость несусветная.

– Папа со мной однажды говорил «про это»! – Людка зашлась в хохоте.

В общем, Людке нравились мужчины. Она нравилась им. Но ничего толкового из этого никак не получалось. Или получалось, но ненадолго. Наконец она вышла замуж в третий раз. За симпатичного парня, который к тому же нравился её папе. То водку тому в сауну поднесёт, то машину на техобслуживание отгонит, то ещё как вовремя подшестерит. Папа из доброго, шумного, весёлого папы-мента стал превращаться в какого-то высокомерного сноба, любящего помыкать людьми. И людьми, и мамой, и даже Людкой. Людка с папой частенько скандалили, но всегда вмешивалась мама – и они примирялись. И даже симпатичный парень Людке не особо мешал, пусть даже и в виде мужа. Она родила сына. Потому что было «уже пора». А симпатичный парень стал превращаться в жирное пятно на диване и в приставку к телевизору. Людка орала, выгоняла, но с приставки к телевизору всё было, как с гуся вода. Людка на кое-каких юридических делах – с папиной подачи – заработала немного денег. Немного, но на машину хватило. Потом ещё немного заработала – опять же, с папиной подачи – и хватило на перестройку маленького дома в большой. Папин большой дом к тому времени превратился и вовсе уж в особняк. Бывший симпатичный парень вообще бросил все дела, и ладно бы – Людка согласна была терпеть, если он хотя бы занимался сыном. Но сыном он не занимался вовсе. Ни он, ни Людкин папа, живший через калитку. Все только говорили Людке, что она вовсе не занимается сыном, потому он такой хулиган и бездельник. Почему так происходило, Людка совсем не понимала. Когда-то папа ею занимался. Пусть как умел, но занимался. В общем, Людка бы и дальше терпела, потому что все вместе её мужчины сумели убедить её в том, что у неё, Людки, плохой характер и всё плохое, что происходит с ней или с её семьёй, – это именно из-за неё. Именно из-за неё муж, симпатичный, ожиревший до свисания с дивана парень, не хочет работать. Именно из-за неё сын – хулиган и бездельник. И даже папа нервничает именно из-за неё. И маму именно она, Людка, довела «своими выкрутасами». Сперва до инсульта, а потом и до могилы. Правда, мамины бабушка-дедушка и мама-папа тоже умерли от инсультов, когда Людки ещё на свете не было, но Людкину маму до инсульта «довела» не генетика, а именно Людка. И именно «своими выкрутасами».

Как-то раз, когда шла перестройка её маленького дома в большой, Людка вернулась с очередного суда – к тому моменту она была уже адвокатом, – и во дворе её встретил прораб. И тут же начал ей озвучивать, чего не хватает и что надо срочно закупить, иначе стройка станет. Людка сказала прорабу: «Сейчас, минуточку, только переоденусь!» И зашла домой. А дома жирное пятно с дивана, перекрикивая телевизор, сообщило: «Тебя там прораб ждёт. Ему чего-то не хватает!» И вот тут уже Людка не выдержала и вывела жирное пятно в своей привычной манере – вынесла за ворота диван. Пятно пару раз возвращалось. И Людка его жалела, потому что у пока ещё мужа не было ни работы, ни денег. Затем она его выгнала окончательно. Под занавес он успел назанимать у неё денег навсегда. В общем, суды, всё такое. На алименты Людка подала лишь затем, чтобы лишить бывшего симпатичного парня отцовства. Потому что он оспорил в суде даже минимальные алименты. С юристом завёлся, ха!

– Да на фиг тебе были его алименты? Ты же сама неплохо зарабатываешь, – удивилась бывшая задира-отличница.

– Да алименты мне его до одного места. Я помаду себе покупаю дороже, чем та минимальная ставка. Мне «его алименты» были нужны для того, чтобы лишить отцовства за неуплату. А то сын подрастёт и услышит в один прекрасный день: «Здравствуй, я твой папа! Содержи меня!» И закон присудит. Идиотские прецеденты уже были. Я ж юрист!

И Людка рассказала бывшей задире-отличнице про своё недавнее дело. Девочке двадцать семь лет. Девочка отлично зарабатывает и квартиру себе купила сама. И тут появлется – тада-ба-дам! – папа. Биологический отец. Мать девочки с ним развелась двадцать четыре года назад. Двадцать четыре! Все эти годы от папки не было ни слуху ни духу. И алименты он, разумеется, не платил. И в судебном порядке его за это никто не преследовал. Ну, вот потому, что у той девочки такая вот святая или дурная – что в её случае одно и то же – мама. Сама тянула лямку, а про алкаша-бабника-бездельника и не вспоминала, только перекрестилась на все красные углы, что он свалил в неизвестном направлении. И вот почти четверть века спустя этот самый, с позволения сказать, папа появляется с того самого неизвестного направления и заявляет, что он инвалид и его законная дочь обязана по закону его содержать. Dura lex, sed lex! Такая дура этот закон, и так по-дурацки суров! Не лишали отцовских прав? Значит, у отца есть права. И содержи теперь, лохматая сука, доченька, своего папку-инвалида до скончания дней его. Как ни бились, как ни старались, а суд принудил её папке выплачивать алименты. Да не минимальную ставку, а от официальной дочерней зарплаты. Так он на этом не успокоился. Теперь иск подал, де дочурка отказывает ему ещё в одном его родительском праве – быть прописанным на её жилплощадь. Он её, понимаешь, делал-старался, вона какая умная выросла, а ему теперь бомжевать, да? И добьётся. И пропишет она его, никуда не денется. Вот так вот, дорогая бывшая задира-отличница! Уж лучше таких отцов сразу родительских прав лишать. На обязанности они и сами не слишком претендуют, лишенцы!

– Да… Хороший папа у девочки, ничего не скажешь! – только и смогла вымолвить бывшая задира-отличница в ответ на рассказанную Людкой историю.

– Вот потому я и подала на алименты. Муженёк бывший срочно встречный иск, мол, не может он платить столько! Столько… На две шоколадки, да. Ну и я ему встречный на встречный – немедленно. На лишение отцовских прав.

– Слушай, ну что, не мог твой папа-мент ему по зубам настучать?

– Раньше я тоже думала, что мог… Раньше я думала, что папа всё может. А папа сейчас может только: «Людка! У меня вечером гости будут. Иван Иваныч – начальник того и Пётр Петрович – начальник сего! Так ты давай, пораньше с работы – и стол накрой!» Я у папы теперь в прислугах. Такой вот «Чингисхан», – Людка грустно замолчала на некоторое время. – Но, с другой стороны, лицензию на нотариат он мне помог получить. Иногда знакомит со всякими-разными своими разведёнными товарищами. С целью, так сказать, устройства личной жизни. Смех и грех.

– Людка! Ты такая яркая, такая видная девушка – и тебе нужны папины разведённые товарищи?

– А где я себе неразведённых найду? Я только с кем-то познакомлюсь, только куда-то соберусь – папа тут как тут: «Ой, ребёнок брошенный, ни мамы у него, ни папы, сирота-а-а…» Вот такие дела. Вроде как жизнь удалась, грех жаловаться. Дом – полная чаша, шкафы от тряпок ломятся, папа любит. Недавно вот позаботиться хотел. Накануне вечером поставил свою машину у меня во дворе, потому что у него гости весь двор своими студебекерами заставили – как табуретками в столовой. А у меня и гараж, и навес крытый. Так он свою поставил под навес. Ну и решил помочь мне ворота открыть. Чтобы доченька своими нежными ручками лишний раз об железяки маникюр не стирала. Выгнал из дому в пижаме, потому что ему на час раньше надо было уезжать, чем мне. И давай командовать: «Быстрее, Людка! Быстрее!!!» Ну, я газанула спросонья – и бампером об ворота собственного гаража трах-бабах! Сижу, обидно. Слёзы-предатели из глаз льются. Так папа меня пожалел, да. Сказал: «И сын у тебя двоечник, и машину ты водить не умеешь, и муж от тебя ушёл!» Да. Ушёл. Тот самый муж, которого я пару лет выгоняла, а он за батареи цеплялся, – Людка чуть не захныкала. Так же, как чуть не захныкала когда-то из-за голубя, полотенца и того, что она в одних колготках посреди февраля, слишком гордая, чтобы плакать, задира-отличница.

– Ну вот… Не гневи бога, Людка! У тебя нормальный отец. Хотя, конечно, это полное мудачество, говорить дочери такое.

– Да. Отец нормальный. Но где же тот папа, с которым я маленькая выплясывала багамумаму?.. А, и правда! Ты говоришь совершенно справедливые, верные слова о нормальном отце. Ерунда! Он мне во многом помогает. Ну а что характер такой, так… Так я теперь понимаю, что он всегда такой был. Просто мама им могла управлять. И к тому же, – Людка улыбнулась, – папа меня научил пить так, чтобы ни один мужик не перепил.

С тех пор Людка и бывшая задира-отличница встречались всего один раз. Была какая-то дата со дня окончания школы. Блондинка с конским хвостом толщиной в руку тоже была. Но она была беременна и ни на кого особо не реагировала. Посидела немного и ушла. Была и крепкая серая мышь хорошистка. Но она была с каким-то развязным армянским евреем, и он так всех успел достать за первые полчаса, что во вторые полчаса ему намекнули за космополитизм – и они тихо отчалили. Ещё раньше беременной Наташки. Бывшая задира-отличница приехала тогда в южный приморский город специально на эту встречу и общалась в основном с Людкой. Наташку и Вику, считай, и не видела. Потому что на Вику совсем опоздала, а с Наташкой только и успела, что поздороваться. Ничего особенного за истекшие с предпоследней встречи пять лет в Людкиной жизни не произошло. Папа-уже-не-мент так и не женился. Она всё так же жила через калитку с ним. Всё так же накрывала столы для Иван Иванычей и Пётр Петровичей. Всё так же вламывала и пыталась воспитывать сына – хулигана и бездельника. Замуж Людка так и не вышла. Она сказала, что сложно уже влюбиться. Ну так, как тогда, в Алика. Трудно влюбиться уже хоть как-то. Потому что видишь их всех насквозь. Да и тем более она не одна, а с сыном, хулиганом и бездельником. Кому такое надо? Кто готов на себя взять ответственность не только за неё, а ещё и за её сына? Кто, если родному отцу он до одного места? Одна радость в жизни – деньги, пожрать и выпить. Ну, то есть три радости, да. Три в одном. Ну и с девками иногда посидеть. По сравнению с их жизнями её, Людкина, удалась! Да и что, жалко ей тем папиным Иван Иванычам и Петрам Петровичам столы накрывать? С папой весело. Он столько всего знает, и вообще. Хотя уже, конечно, не так интересно, как в детстве. Может быть, уже пора в самостоятельное, совершенно автономное плавание? Ох, пора… Не будь она дочь мента!

* * *

– Мушкетёров всегда должно быть четверо!

– Что?

– Мушкетёров всегда должно быть четверо!

Ах, ну да… Ресторан южного приморского города-порта. Апрель. Солнце шпарит в огромные раскрытые окна. Бармен Артём. Длина моей волны длиннее длины его волны. Мы не совпадаем.

– Как «Четыре комнаты» Тарантино, – продолжает Артём. – Всё-таки неправильно, что этих тёток трое. Их должно быть четверо. Четыре мушкетёра. «Четыре комнаты».

– Артём, есть ещё «Десять негритят». Или, к примеру «Трое в лодке, не считая собаки». Или дурацкий фильм, в котором американцы переплюнули сами себя в отношении законов физики, – «2012». Почему же этих женщин должно быть именно четверо?

– Ну, не знаю… Простите, я отвечу на звонок.

Что-то говорит в мобильный. «Да, папа!», «Нет, папа!», «Да, я понял, папа!», «Папа, я уже не маленький!» – и всё в таком духе.

Утомили меня этот ресторан, этот бармен Артём, эти женщины за столиком поодаль у раскрытого окна, и даже сам этот южный приморский город-порт, из которого я двадцать лет назад уехала, меня утомил. Ещё пару «галочных» встреч – и пока-пока. Я люблю сюда приезжать изредка, бродить пешком вдоль берега, но он мне быстро надоедает, этот город. Мы с ним как старые друзья. Бывшие старые друзья. Например, одноклассники. Ну, то есть одноклассницы – недаром же у этого южного приморского города таки женское имя. Мы с этим городом, как бывшие одноклассницы-подружки: встречаемся с радостью, расстаёмся с не меньшей. Пара часов болтовни… Ну, или пара дней совместных прогулок – и всё. И вы уже не знаете, что друг другу сказать. Воспоминания о бабушкиных тазах с начищенной свежей рыбой, о хомяках и макраме неисчерпаемы, разумеется. Но это же только когда больше уже ничего не остаётся. А мне ещё всего так много остаётся, что вот этот забавный щенок-бармен уже интереснее бабушкиных тазов с начищенной свежей рыбой, хомяков и макраме. Хотя и куда исчерпаемее.

Как обычно, дню к четвёртому в этом городе на меня наваливается тоска.

Это для них он – легенда. А для меня три дня в году он родня. А на четвёртый я от него устаю, как устаёшь от слишком шумного гостя. Хотя гость тут как раз я. И это к лучшему. Гость всегда может слинять со слишком шумного сборища по-английски.

– У вас есть папа?! – чуть не визгливо вопрошает меня мальчик Артём, забыв, что он бармен. – Меня мой уже достал!

– Папа? Ты имел в виду отец? Ну, разумеется, у меня есть отец. Он есть у всех. Даже у тех, кто отродясь его в глаза не видел.

– И какие у вас с ним отношения?

– Сейчас? Никаких. Мы с ним даже граждане разных держав. Хотя… Именно на встречу с ним я отправлюсь из этого чудесного заведения. В другое, не менее чудесное заведение. Я, Артём, старше тебя, потому у меня с отцом никаких отношений. Я вижусь с ним раз в год. В лучшем случае.

– А мой мне звонит постоянно и поучает, поучает! Я же с ним даже не живу, а снимаю квартиру! Как говорится, не учи меня жить, лучше помоги материально! Ваш, когда вам было двадцать лет, тоже вас доставал?

– Нет. Мой отец меня никогда не доставал. У меня замечательный отец, и он даже играл со мной в шахматы. Ровно до тех пор, пока я у него не выиграла. Помнится, мне было лет двенадцать. Давай счёт, Артём.

– Вы уже уходите?!

Он так искренне разочарован… Он что, полагал, что я буду сидеть тут, пока у него не закончится смена?

– Ухожу, Артём.

– Я думал, вы задержитесь, пока не уйдут эти тётки. Мне показалось, они вам интересны.