Папа Соломатина Татьяна

Викина мама особо не спорила, потому что ей с некоторых пор стало не до того. Её близняшка как раз лежала в онкодиспансере. В очередной раз. Когда она впервые обратилась к врачу, что-то радикальное с захватчиком её человеческого организма делать было уже поздно. У человеческого организма близняшки были отвоёваны раковыми клетками уже слишком большие территории – печень, лёгкие, кишечник, головной мозг. И на этих территориях раковые клетки уже организовали свои колонии-метастазы. Ещё немного – и самый бессмысленный из агрессоров – раковая клетка – полностью уничтожит близняшку, завершив вместе с её гибелью бесчисленные циклы клонирования себя самого.

Близняшка гримёрши умирала. Гримёрша старалась сделать умирание близняшки максимально комфортным и безболезненным. Не из любви. Не из сострадания. Просто в близняшке умирала значительная часть самой гримёрши. Или даже так: она сама. Так что максимальный комфорт и как только возможно большее количество морфина были не для близняшки. А как бы для себя самой.

А Вика в это время училась в нархозе на факультете «Планирование производства». На том самом факультете, который в своё время закончила её умирающая сейчас тётя.

После тётиных похорон Вике было непросто. Мама впала в тяжёлую депрессию, а папа был в рейсе.

– Это понятно! – говорили соседи, знакомые, жёны моряков и все кому не лень. А не лень было многим, потому что молодая женщина умерла. Это вам не то же самое, что молодая женщина родила. Ну, родила и родила. Пару раз вспомнят, мол, девка с первого подъезда в подоле родителям принесла, надо было лучше воспитывать, и забудут. А тут молодая женщина умерла. Двоих малых деток оставила на мужа. Муж-то сразу бабу найдёт, не смотри, что смотреть не на что! А деткам – горе, грусть-тоска. Мачеха со свету сживёт, будет в голоде-холоде держать. А у той молодой, что умерла, сестра-близняшка. Слегла сразу после поминок, да так и лежит на постели, ни рукой, ни ногой пошевелить не может. Дочь её даже подмывает. Во как срубило!

– Это понятно! – говорили все кому не лень. – Близнец в гробу! На собственном отпевании постоять, себе на крышку гроба ком земли бросить, на собственных поминках себя самого помянуть, глядя на своё фото с траурной лентой. Себя похоронить – это самый сильный сляжет!

И тут они, языкатые, были правы. Близняшка и гримёрша были копиями друг друга. Если другие близнецы стараются как-то отличаться, подрастая, – так им надоедает быть одинаково одетыми в родительском доме, – то гримёрша и близняшка наоборот. Не сговариваясь, они красили волосы в один цвет, цветовая гамма макияжа давно и прочно была выбрана единая для них обеих гримёршей. А с тряпками и того проще. Викин папа давным-давно привозил из рейса всего женского тряпья по две пары – жене и близняшке жены. Жадным он не был.

И хотя близняшка сильно похудела, но гримёрша похоронила себя. Просто сильно похудевшую.

Похоронила и слегла.

Папа успел прийти ко вторым похоронам. И похоронил ещё раз уже похоронившую себя жену. Для него это были первые похороны жены. А для жены – вторые похороны себя. Но как ничего не помнила о своей поездке в сумке в возрасте девяти месяцев Вика, так ничего не знала мама-гримёрша о своих вторых похоронах. И слава богу. Ей на всю недолгую, оставшуюся после первых похорон самой себя жизнь хватило впечатлений. Настолько хватило, что через край перехватило, и у неё как будто сгорели предохранители. Она, не вставая с постели, буквально за месяц похудела до состояния близняшки в гробу. И, похудев до близняшки, гримёрша сразу умерла.

Викин папа очень сильно горевал. Нет, он не кричал страшным голосом, не кидался в могилу, не бился головой об крышку гроба. Он спокойно делал всё, что нужно. Организация похорон, поминки, бесконечные соболезнования друзей, приятелей, знакомых. Он стоял и кивал. Благодарил за сочувствие. И никто не заметил, как Викин папа горевал. Жёны моряков экипажа судна даже перешёптывались между собой, мол, смотрите, какой спокойный! Аж противно! Вот так ждёшь их месяцами… Годами! Всё для них, всё ради них, а сдохнешь – спокойно закопает, не проронив ни слезинки. Чуть не улыбается, скотина! И только жена капитана, даже на кладбище дымя своей вечной иностранной сигаретой, рявкнула шептуньям, что они тупее ста подвалов. А в том южном приморском городе присказка «тупой, как сто подвалов!» – это даже не диагноз, а приговор. Жёны моряков экипажа тут же замолчали. Капитанша рявкнула! Никто из жён моряков не хотел, чтобы её муженёк вылетел из экипажа. Капитанша имела на капитана такое влияние, что начальник Черноморского морского пароходства и рядом не стоял. Капитан вот уже тридцать лет был без ума от своей супруги – и в подробностях начинал мечтать о ней ещё на подходе к отечественным территориальным водам. И если кому-то что-то – из членов экипажа – было надо, он не шёл к капитану. Он отправлял к жене капитана свою жену.

Капитанша, в отличие от прочих жён моряков экипажа, даже не подошла к помполиту. Ей было невыносимо думать о том, чего ему стоят эти кивки, эти благодарности за соболезнования, эти «почти улыбки» – растянутые протоколом губы. Неужели же взахлёб рыдающая жена четвёртого механика на самом деле думает, что она из-за смерти гримёрши страдает больше, чем вдовец?

– Примите мои соболезнования! – всхлип, рыдания, платочек у глаз. – Тушь потекла, и некому теперь толково подправить, как же мы без неё-о-о-о-о…

Вдовец кивает. Вдовец говорит рыдающей жене четвёртого механика: «Спасибо за соболезнования» и растягивает побелевшие губы в «почти улыбке».

«Хорошо, что он не слышит, что они ему говорят», – думает капитанша, даже на похоронах дымящая иностранной сигаретой. Хотя нельзя. Нельзя курить на похоронах. Кто-то что-то такое придумал. Потому капитанша не курит у гроба. Она, кусая губы до крови, курит на соседней аллее. Она не может смотреть, как хоронят гримёршу. Милую, славную, добрую девочку-гримёршу. Как это ужасно – закапывать милых, добрых и славных. Как это невыносимо жестоко: закапывать тела милых, добрых и славных девочек или кого бы то ни было. Пепел к пеплу куда милосерднее и чище, чем прах к праху. «Прах к праху» – ещё одна дубовая формулировка. Даже традиция. Традиции – это невыносимо. Капитанша, дымя своей вечной иностранной сигаретой на соседней аллее, думает о том, что надо бы как-то нетрадиционно. Если вдруг сама. Никто не вечен. Все умрём рано или поздно, так или иначе. И потом дубовая жена какого-то по счёту механика или помощника будет говорить твоему ватному он непонимания и неприятия мужу: «Не у кого теперь узнавать, когда и на какой прича-а-а-а-ал…» Нет, только не так. Капитан такого не перенесёт. В нём нет столько мужества, сколько в этом славном золотом помполите.

«Держись, мужик! – думает капитан. – Твоя выдержка не раз и не два выручала всех нас, славный ты мой, золотой ты мой помполит. Пусть твоя выдержка выручит тебя самого».

Далеко не все члены экипажа, не говоря уже об их жёнах, знают, сколько раз помполит выручал моряков – Викин папа кое в чём таки почётный лоцман и стольких удачно провёл коварным проливом под названием «Загранка не светит», что те жёны столько слёз не пролили, не смотри, что они жёны моряков. Далеко не все члены экипажа, не говоря уже об их жёнах, знают, какая выдержка у этого мармеладно-металлического «рубахи-парня», – мало кто видел, что именно он не растерялся, когда в Красном море матросу-такелажнику стальным тросом снесло голову. Именно Викин папа решил проблему с трупом судового врача, когда они стояли на рейде в Индийском океане почти сорок дней, потому что у современных индийцев был какой-то религиозный праздник, а когда у современных индийцев какой-то религиозный праздник, то им хоть не рассветай. Никаких разгрузочно-погрузочных работ! Никаких причалов! По всей стране гудят, и всем на всё плевать. Ну, то есть не гудят, а медитируют, или что там делают современные индийцы?.. А судовой врач помер ещё в нейтральных водах, алкаш проклятый! И только Викин папа смог-таки вызвать хоть какие-то «власти» и как-то заставить их пристроить тело судового врача в морг и добиться вскрытия и – главное! – протокола вскрытия, и переправить тело покойного на родину в цинковом гробу. Гроб прилетел сперва в столицу Индии, затем – в столицу нашей необъятной родины и только оттуда оправился, наконец, в южный город-порт. При жизни наплавался, после смерти – налетался. Может, не сказки вся эта загробная жизнь? И загробные «власти» определили судового врача-пропойцу в отряд ангелов и устроили ему ещё в гробу тренировочные полёты – в качестве проверки на профпригодность?.. Жена судового врача чуть не сошла с ума. Но она точно бы сошла с ума, если бы не получила гроб с телом своего алкаша. Даже капитан уже орал благим матом, что давайте его выкинем за борт, к ебеням, по старой морской традиции! Зашьём в простыню – и по старой, к такой-то матери, судовой традиции! Есть хоть у кого-то на этом сраном пароходе Библия, атеисты херовы?! Нет?! Капитан может и женить, и отпевать, и крестить, потому что на судне капитан – Царь и Бог! И этот самый Царь и Бог ни черта не может сделать с трупом, потому что у современных индийцев какие-то религиозные праздники, видите ли! Ничего не может современный Царь и современный Бог! Потому что «власти»… И «властям», у которых религиозные праздники, плевать на то, что это же против не то что всяких правил, но даже против здравого смысла – хранить тело судового врача-алкаша в холодильнике с продуктами! Но зато своим собственным «властям» резко станет не плевать, если в рейсе судовой врач умер, а тело его по старой доброй морской традиции рыбам скормили. Вот тут и присядем всем экипажем в места куда более прохладные, чем Индийский океан. Но помполиту, в отличие от судового Царя и Бога, удалось с «властями» договориться – и на рейд таки пришёл ржавый, неопрятный, вонюче дымящий, предсмертно агонизирующий катер. Несмотря на какой-то религиозный праздник, во время которого ни один современный индиец не работает, чтобы не портить себе карму. На страшном катере были какие-то страшные современные индийцы, не владеющие даже хиндиш-инглиш, даже пенджаб-инглиш, хотя все современные индийцы всё ещё продолжают впитывать исковерканный вариант английского языка с ещё сильно траченным колонистами молоком их матерей. Это были какие-то сильно неприкасаемые индийцы, и Викиному папе-помполиту пришлось с ними объясняться языком жестов. В одиночку. Потому как и капитан, и старпом уже даже по-русски не могли сказать что-то, кроме «бля!», к тому моменту, как на рейд подошёл сильно ржавый, шибко вонючий катер с какими-то неприкасаемыми современными индийцами. Но они всё-таки пришли, несмотря на долгосрочный религиозный праздник! Вероятно, Викин папа как-то религиозно и напугал «власти», сказав, что если не будет решён вопрос с трупом советского моряка, то крепкие славянские боги так подпортят всем современным индийцам карму, что никакие Будды её уже не выправят. Так что, ребята, выбирайте: или вы сами творцы своей иншаллы, или вам всем старый добрый славянский гроссен pizdets! Про сильный этот самый понимают все, и даже язык жестов тут ни при чём. Про это понимают где-то на уровне не то кармы, не то надпочечников. Про это у всех сразу чёткие конкретные выводы прямо в солнечном сплетении оформляются.

Именно Викин папа, а вовсе не капитан, договаривался о «левых» рейсах между Америками Северной и Южной, пока все сходили с ума от безделья, изнывая в ожидании разнарядок. Львиный кусок бабла в валюте пойдёт, разумеется, высшему чиновничьему составу ЧМП, но и экипаж нехило заработает. Заработные платы советских моряков, ходящих в загранку, были, разумеется, куда выше жалованья советских инженеров, не отходящих от своих кульманов, но всё ещё ничтожно малы для нормальной жизни. Если бы не джинсы с бубль-гумом, поражающие жителей сверхдержавы поголовно счастливого детства круче, чем стеклянные бусики дикарей, – то и «плавать»-то особо незачем. Разве что из любви к острым ощущениям и «мир посмотреть» – как его иначе подсмотришь? Правда, на старости лет за этот подсмотренный мир придётся расплачиваться вибрационной болезнью со всеми её прелестями, ну да ладно. Иначе-то мир, будучи гражданином Союза Советских Социалистических Республик, не подсмотреть никак. Так что во время жутких болей – симптома облитерирующего эндартериита – будешь радоваться воспоминаниям о том, что подсмотрел мир из предбанника борделя Сан-Франциско. В нью-йоркскую Метрополитен-опера как-то никто не рвался. Или, там, в казино Лас-Вегаса. Припортовые дешёвые магазины да автокладбища – вот и весь подсмотренный мир.

Именно Викин папа, когда мужики обалдевали от бесконечного риса, бесконечной кукурузы и прочего скудного из-за долгих переходов и простаивания на рейдах пайка, знал, где и как договориться, чтобы на тот самый рейд «подвезли» мясо, кур, сосиски, тушёнку, макароны и прочие малые, милые сердцу русского человека радости.

Именно Викин папа бросился с голыми руками, улыбкой и ямочками наперевес между одним членом экипажа с ножом и другим членом экипажа с ножом – двадцать один день перехода, томление, этим самым по столу и радости совместного существования мужиков на перенасыщенном андрогенами ограниченном пространстве. Он как-то всегда чуял, что происходит с каждым. И даже предвосхищал. Наблюдал очень внимательно за всеми – потому и предвосхищал. Никто и не думал, что сегодня Иванов с Петровым решат выяснить, какая марка Wisky лучше, именно с помощью таких вот аргументов – холодного оружия. Иванов же с Петровым по жизни кореша! Чего бы это пожизненным корешам кидаться друг на друга с ножами из-за какого-то дурацкого спора, который даже на матерщину не тянет, не то что на поножовщину! Так это он в нормальных условиях не тянет. А на двадцать втором дне перехода в условиях ограниченного пространства, перенасыщенного андрогенами, да «на сухую» – потому что во время перехода ни-ни! – и выяснение, что тут кому Wisky, а что – голимая сивуха, могут до цугундера довести. И ладно ещё до цугундера – до цвинтара! Одного из корешей – попроворней да поудачливей, до цугундера, а другого – до цвинтара. А весь экипаж хором станет невыездной, и будут они все вместе из-за этих мудаков – Иванова и Петрова – поперёк борща на ложке плавать. Почему весь экипаж из-за двух мудаков станет невыездной? Чисто на всякий случай. Такие правила в этой стране, где всё на благо человека. Потому и кинулся Викин папа между этими пожизненными корешами, готовыми потыкать друг друга во всякие жизненно важные органы за всё про всё и за счастливое детство, и за тяжкий труд вдали от родных, и, разумеется, за марку Wisky. И даже ни одна ямочка ни на секунду не стала менее обаятельной, когда не то Иванов, не то Петров Викиного папу ножом таки чиркнул. Не сильно. Так… оцарапал. Очередной судовой врач-алкаш «царапину» зашил одиннадцатью швами, и вот уже только после этого Викин папа-помполит из мармеладного стал металлическим и начистил харю отдельно Иванову, отдельно – Петрову. А потом выдал всем «наркомовский» паёк. Для разгрузки нервных оболочек, так сказать. Из культфондовского запаса. И себе, разумеется, тоже. И, тоже разумеется, эта история не нашла отражения ни в судовом журнале, ни во врачебных протоколах, ни в рапортах «куда следует».

Вот такой это был человек, моряк и помполит.

Потому никто и не заметил, как сильно он горевал. Кроме, разве что, капитанши и капитана.

Даже Вика не заметила. Потому что находилась в некоторой прострации. Человек всегда находится в некоторой прострации, когда привычный ему мир вдруг рушится. Просмотр развалин привычного мира частенько приводит человека к ещё большей прострации, и так человек некоторое время и живёт – как через вату, – цепляясь сознанием за реперные точки. Например, за пятно на обоях. Мама расписывала чернильную ручку. Замечательную иностранную чернильную ручку – в иностранных буковках и с золотым пером. Ручка никак не хотела расписываться, и мама пару раз её встряхнула – и на толстых рифлёных белоснежных обоях тринадцатиметровой кухни появилась чернильная клякса. Обои были моющимися, но от чернил не отмоешь ни одни моющиеся обои. Капля чернил, попав на пористую поверхность толстых рифлёных моющихся обоев, моментально разбегается по ней стремительным паучком. Очень стремительным, но время его бега ограничено. Шмяк! – секунда жизни стремительного паучка – и вот он уже навсегда ограничен ничтожно малым пространством. Сами толстые рифлёные моющиеся белоснежные обои всё так же бесконечны, куда ни кинь взгляд, но на них уже чернильное пятно. Свежее чернильное пятно. Свежая могила секундой прежде стремительного чернильного паучка. Ещё мгновением раньше бывшего каплей чернил.

Мама-гримёрша только рассмеялась. А тётя-близняшка страшно расстроилась. Она тогда как раз была в гостях, и мама именно для неё расписывала эту красивую заграничную чернильную ручку в иностранных буковках и с золотым пером. Подарок. Очередной подарок. Чтобы тётя-близняшка писала свои отчёты элегантной фирменной ручкой, а не страшными пластмассовыми, поперёк себя раскручиваемыми отечественными, стержни которых частенько «текут», оставляя несмываемые пятна на подкладках иностранных близняшкиных сумок, тоже подаренных гримёршей.

Близняшка так кричала на гримёршу, что та – безалаберная и заляпала чернилами такие дорогущие белоснежные обои, а мама только смеялась и целовала тётю.

А потом Вика с мамой частенько придумывали, на кого похоже это чернильное пятно. Иногда оно было похоже на слонёнка, а иногда – на облачко. И только теперь, когда на кухне молча друг напротив друга сидели Вика в прострации и папа, который сильно горевал, пятно почему-то стало похоже на свежую могилу. Вика и папа молча встали и молча поехали на кладбище.

Вначале они ездили на кладбище очень часто – чуть не каждый день. После сорока дней папа собрал мамины вещи и сказал Вике:

– Надо отдать близня…

И вдруг осёкся и зарыдал.

Он рыдал, как рыдают только бабы. Он выл белугой и катался по ковру, и царапал себе лицо, захлёбываясь в слезах и соплях. Человек, не растерявшийся, когда в Красном море такелажнику тросом гильотинировало голову – и тело такелажника снесло за борт, а окровавленная голова с ещё живыми недоумевающими глазами, в которых застыло выражение: «чё это было, пацаны?!» – покатилась по палубе, и веки прищуривались, как прищуриваются они не когда человек умирает, а когда какой-нибудь Иванов хочет сказать какому-нибудь Петрову что-то типа: «шутку понял…», – сейчас прижимал к себе заграничные женские тряпки и бился головой о мебель, и до крови кусал руки.

И Вика вдруг вышла из прострации. Она спокойно пошла в ванную комнату, спокойно налила холодной воды в эмалированное двенадцатилитровое ведро, в котором мама-гримёрша мариновала огурцы, – будь прокляты реперные точки! – и размеренным чётким движением, как будто всю жизнь только тем и занималась, что выплёскивала двенадцатилитровые вёдра воды, спокойно окатила папу.

Папа сел, отряхнулся как пёс, отшвырнул от себя заграничные женские тряпки и сказал:

– Ни фига себе! Где это ты так научилась?! Я бы так чётко тельняшку не порвал!

И они почему-то рассмеялись.

Потом они прибрались, свернули отяжелевший от воды ковёр и вынесли его сушиться во двор. Потом долго сидели на кухне и вспоминали, и плакали, и смеялись, и даже выпивали – папа выпил бутылку Wisky, а Вика – три рюмочки ликёра. Вике от ликёра стало горячо в груди и зашумело в голове. И даже как-то немного отяжелели ноги. Папа открыл вторую бутылку Wisky и распечатал четвёртую пачку сигарет. Вика с трудом встала, вытряхнула фарфоровую супницу, доверху наполненную окурками, в мусорное ведро, сварила папе кофе и сказала:

– Спокойной ночи! Ты тоже ложись. Я тебя люблю, – и поцеловала его.

– И я люблю тебя. Я больше никогда не буду тебя пугать. Всё будет хорошо. Мы всегда будем вместе, дочка. Жизнь продолжается. И, кроме друг друга, у нас в этой жизни никого больше нет. Помни об этом.

– Я помню, папа, – сказала Вика.

– Всегда помни об этом! Пообещай, что будешь помнить! Скажи мне, что, кроме друг друга, настоящих любимых у нас в этой жизни никого больше нет и не будет! – настаивал Викин папа.

– Я всегда помнила, помню и буду помнить об этом, папа! Кроме друг друга, настоящих любимых у нас в этой жизни никого больше нет! И не будет! – пообещала и сказала Вика.

Через четыре года Викин папа привёл домой молоденькую девушку. Чуть старше дочери. Высокую, стройную, с нулевым размером груди, элегантным разворотом широких плеч и маленькой попой.

И он ещё очень долго продержался!

Близняшкин вдовец – ни кожи, ни рожи, сто двадцать рублей в месяц, двое детей – привёл в свою трёшку на Поскоте дородную бабищу ровно через четыре месяца со дня похорон. И дородная бабища принялась, как не в себе, заботиться о вдовце и детях. И дети, сперва устраивавшие дородной бабище всевозможные пакости вроде запускания в ветреную погоду воздушного змея из её гигантского лифчика, хамства и обливания её вареньем, спустя некоторое время стали относиться к ней уважительно, а через год и вовсе полюбили. Близняшкиным детям, можно сказать, очень повезло, как бы кощунственно это ни прозвучало. Дородная бабища оказалась на поверку очень доброй, мягкой и умной женщиной, и у неё не было своих детей. Не было и быть не могло: «Операция!» – как односложно объяснила она им. И близняшкины дети сразу поняли, что операция – это серьёзно. И что даже немного жаль, что у дородной бабищи не будет своих детей. Так они ей и сказали:

– Даже жаль, что у тебя не будет своих детей!

– Вы – мои дети! – схватила дородная бабища в охапку близняшкиных круглую девочку и тощего мальчика и заплакала. И они заплакали. И, поплакав, долго говорили обо всём на свете. О том, что они никогда не будут называть её мамой. И о том, что надо бы купить собаку. А ещё лучше – притащить домой бобика из соседнего подъезда, мама не разрешала! И о том, что надо бы папу заставить переклеить обои, мама столько раз ругалась – и никак! И о том, что русичка придирается. И дородная бабища дала слово, что никогда от них не потребует называть её мамой; и что за бобиком из соседнего подъезда они сейчас пойдут все вместе; папу, чего может – заставим, чего не может – сами сделаем; и что в школу она сходит и выдерет ту русичку, как сидорову козу! И слово дородная бабища не только дала, но и сдержала. Все свои слова.

Хорошо, правда, что дети не знали, что дородная бабища вот уже несколько лет как была любовницей их папки – ни кожи ни рожи, сто двадцать рублей в месяц.

Близняшка, к слову, знала. И даже собиралась развестись. Но не успела – заболела. А о том, что те овощные супы и паровые рыбные котлетки, которые муж таскал ей в больницы, готовила эта дородная бабища, не знала. Не знала и о том, что дородная бабища сперва готовит и только потом чуть не насильно заставляет любовника навещать его больную жену со словами: «Её сестра уже с ног падает! Можешь ты хоть пару раз в неделю женщину навестить?! Она же только после операции!» Близняшка очень удивлялась такому мужниному поведению и особенно тому, что он, оказывается, умеет готовить. И даже грустно шутила, мол, для того, чтобы заслужить заботу и внимание мужа и открыть в нём кулинарный талант, надо всего лишь заболеть раком. Такая, право, малость…

А вдовец гримёрши – только через четыре года. Зато такую, какая тому, у кого ни кожи ни рожи, а только сто двадцать рублей, не светит.

– Вика, это моя будущая жена! – представил он девушку Вике.

Вот так вот, безо всяких предварительных разговоров «на тему». Ничто, как говорится, не предвещало. Ласковый заботливый папа, все четыре года приходивший домой только из рейса и только с чемоданами подарков, пришёл домой со своей будущей женой. Тот самый папа, что когда-то был одним целым с женой-гримёршей и дочерью Викой. Тот самый папа, которого Вика четыре года назад окатила холодной водой из двенадцатилитрового ведра. Тот самый папа, взявший с Вики слово о друг друге.

Бывает. Жена так жена. Квартира большая. Жизнь – ещё больше. У Вики характер – к ране прикладывать.

Потому она улыбнулась, перетерпела протокольный обед и только ночью позволила себе поплакать в подушку. И даже не потому, что папа решил жениться на молодой. Папа – молодой и красивый. Вика сама бы вышла замуж за такого мужчину, как её папа. Плакала она потому, что молодая девушка, хоть и будущая, но ещё всё-таки не жена, во время протокольного обеда на кухне сказала эдаким полноправно-хозяйским голосом:

– Что это у вас за уродливое пятно тут на обоях?! Да и сами обои уже пожелтели. Их надо переклеить! И вообще, всё здесь поменять!

– Да-да, дорогая, конечно! – ответил Викин папа.

Вот из-за этого Вика рыдала ночью в подушку. Потому что они с папой как раз договорились, что никогда не будут переклеивать эти обои с этим чернильным пятном. И никогда ничего не будут менять на маминой кухне.

Утром папа вернулся домой – и на том спасибо, что пока не здесь! – и за утренним кофе сказал Вике извиняющимся тоном:

– Я очень любил твою мать, ты знаешь.

Вика знала. Только её ранило, как ножом, то, что он сказал: «твою мать», а не «мою жену». Любил, твою мать!

– Я очень любил твою мать, ты знаешь. Но…

– Что «но»? – спросила Вика. И не дождавшись ответа, продолжила: – Папа, не надо никаких объяснений, прошу тебя. Я всё понимаю, и всё нормально. Только давай всё-таки не будем переклеивать обои, ладно?

– Ладно! – папа улыбнулся и заиграл ямочками.

Обои папина жена всё равно переклеила. Папа был в рейсе, и Вика ничего не могла с ней поделать. Такой уж у Вики был характер. Вот подружка-с-первого-класса, та бы с воплем «Война – фигня! Главное манёвры!» устроила тут масштабное ледовое побоище, пометала бы в папину жену небьющейся японской посудой, вылила бы папиной жене на голову банку чернил. И, в общем, как она говорила, учась на первом курсе своего вуза, где преподавали всё про человека: «Не это самое, так хоть согреемся!»

Но у подружки-с-первого-класса своя жизнь, свои дела, она ещё на втором курсе съехала от родителей и вся в учёбе-работе, и, говорили, что даже замуж вышла и тут же развелась.

А Вика тихо себе училась, следила за домом и не только не это самое пока, но даже ни с кем не встречалась. И даже не потому, что дала папе слово про друг друга – они оба тогда были под стрессом, а под стрессом чего только не наговоришь и не наобещаешь, – а просто потому, что у них на курсе мальчиков особо не было. Да и тех немного заветренных и занудных очкариков, что были, всех немедля расхватали. А Вике не нужен был заветренный и занудный очкарик. Она хотела такого же яркого и умного, как её папа. Но, кроме института и дома, никуда не ходила, нигде не бывала. Хотя первый год после школы подружка-с-первого-класса её постоянно куда-то пыталась вытащить. Но Вике тогда было не до того. Не искать же теперь подружку-с-первого-класса и не говорить ей: «Вот, папа женился, а я уже превращаюсь в старую деву. Я же не знала, что оно так выйдет. Так что ты теперь давай, выручай меня!» У всех свои жизни и начинания. И каждый сам в ответе за продолжение.

Папа пришёл из рейса. И впервые с тех пор, как она себя помнила, Вика не участвовала во встрече парохода. Потому что у папы уже была жена. И значит, почётное место на газоне ожидания под Вакуленчуком уже по праву – этой жены. Жены моряка. И Вика не её дочь. Так что всё согласно табели о рангах. Пока он был вдовцом – Вика созванивалась с капитаншей и жёнами старпома и стармеха. И далее передавала по цепочке предполагаемое время, предполагаемый порт и всё, что положено. А теперь, когда у моряка-вдовца появилась жена, то его дочь от прежней жены – свободна. И очень даже может быть, и, скорее всего, так оно и будет, – скоро у папы появится новая дочь моряка от новой жены моряка. И эта новая жена моряка будет тащить по штормтрапу сумку с девятимесячной дочерью моряка. Новой дочерью от новой жены. Живой жены. Мёртвая жена – уже ничья жена. Жена моряка – должность для живых жён.

Придя из рейса, папа сказал Вике:

– Ты должна жить отдельно.

– От тебя? – удивилась Вика. – А как же твоё «всегда рядом»? – чуть не впервые в жизни позволила она себе возмущение.

– Ну, «отдельно» не значит быть врозь! – заулыбался папа и заиграл ямочками. – Просто ты – молодая женщина, у тебя должна быть своя жизнь, а мы тебе только мешаем!

– Папа, ты от меня съезжаешь?! – ужаснулась Вика, не веря в то, что папа всё это всерьёз.

Папа замялся. Как-то неловко закурил. Даже как будто покраснел, хотя был всегда загорелый. Да и привычки краснеть за ним не водилось.

– Всё немножко не так, – наконец с трудом выговорил папа. И продолжил легко, почти что скороговоркой. – Она беременна, и ты же понимаешь, какие беременные бывают нервные.

Вика не понимала, потому что ни сама никогда не была беременной, ни с беременными женщинами не общалась. Она хотела об этом сказать папе, но папа продолжал своё скорословие, не глядя на Вику, а уставившись взглядом в ту точку новых обоев, где на прежних было чернильное пятно.

– И беременных с привычного места нельзя срывать. Да и к тому же зачем тебе одной такая большая квартира – убираться только с утра до ночи!

Надо же, эта квартира уже, оказывается, привычное место для новой молодой беременной жены моряка, и даже тени из прошлого совершенно не тревожат – нет уже никаких чернильных пятен, коробки с гримом и маминой одеждой отправлены на помойку, а папа ничего про грим и одежды даже и не заметил. Как прежде не замечал, что Вика совершенно спокойно убирается в этой квартире вовсе не с утра до ночи, а строго раз в неделю по отработанному ещё мамой-гримёршей удобному и быстрому алгоритму. А в остальное время просто не мусорит, в отличие от новой молодой беременной жены моряка. Удивительной неряхи! Никогда ни Вика, ни тем более покойная мама-гримёрша не оставляли после себя в ванной комнате такого погрома, как эта новая жена моряка. У мамы и Вики с этим всё было чётко и профессионально отработано. Мама-гримёрша мыла все окна в квартире, включая огромные окна застеклённых лоджий, за три часа. Эта новая жена моряка одно-единственное кухонное окно мыла неделю. И в конце концов у Вики нервы не выдержали спотыкаться о тазик с прокисшей водой, и она вымыла окна во всей квартире. За три часа. Ни маме-гримёрше, ни Вике и в голову бы не пришло закинуть огрызок от яблока под торшер, а кожуру от банана – за диван. А этой, новой, и в голову не придёт, что огрызок от яблока или кожуру от банана надо закидывать в мусорное ведро. А само мусорное ведро опорожнять, не когда оно осклизлое и воняет, а каждый вечер. У Вики в голове вертелась притча, рассказанная ей подружкой-с-первого-класса в начале первого курса:

Где-то высоко в горах, у хижины просветлённого даоса приземлилась летающая тарелка. Из летающей тарелки вышел инопланетянин и зашёл в хижину просветлённого даоса. Просветлённый даос занимался тем, что созерцал жестяное ведро, наполненное говном, и даже не заметил инопланетянина.

– Человек! – обратился к нему инопланетянин. – Человек! Что ты готов отдать, человек, за разгадку всех тайн вселенной?!

– Вот это жестяное ведро с говном! – ответил инопланетянину просветлённый даос, не отвлекаясь от созерцания.

– Жестяное ведро с говном?! Человек! Я предложил тебе узнать разгадку всех тайн вселенной, но ты готов отдать за это всего лишь жестяное ведро с говном?! Но почему?!! – воскликнул шокированный инопланетянин.

– Потому что в хижине просветлённого даоса не место жестяному ведру с говном! – ответил просветлённый даос инопланетянину.

В тот же день инопланетянин, владеющий разгадкой всех тайн вселенной, стал учеником просветлённого даоса.

Вике вдруг стало смешно. Она вспомнила, как подружка-с-первого-класса в начале первого курса сердилась на Вику за то, что Вика сказала ей после притчи: «И что?» «Ты ни черта не поняла, что ли?! – заорала на Вику тогда подружка-с-первого-класса. – Да… Верно, что для слепца «синий» – всего лишь слово. Ровно до тех пор, пока слепец не прозреет…»

Сейчас вдруг, в какое-то из мгновений посреди бурного течения папиной речёвки, Вике показалось, что она прозрела достаточно и поняла рассказанную ей подружкой-с-первого-класса притчу о жестяном ведре с говном.

Папа так быстро что-то тараторил, что не замечал всех этих Викиных дум. Потому что человеку вообще свойственно не замечать думы других людей. Особенно если думы этих других людей… Просто другие думы. Других людей. Других. Не одного целого с этим человеком.

– В общем, я помогу тебе снять квартиру и буду, разумеется, оплачивать до тех пор, пока ты не станешь на ноги или не выйдешь замуж, или и то и другое! – Вика включилась только в самом конце папиной большой, но быстроходной речи. Включилась и посмотрела на него. Он в ответ улыбнулся и заиграл ямочками.

– А как их снимают, эти квартиры? – только и спросила Вика. Потому что поняла, что спрашивать что-то ещё – бессмысленно. Так же бессмысленно, как доказывать аксиому о параллельных прямых. Есть факт, и факт этот непреложен и в доказательствах и прочих бесплодных умствованиях не нуждается. Лучшим доказательством любого факта является сам факт. Параллельные прямые параллельны. Точка. Папа выставляет её, Вику, за дверь. Точка. И пусть сколько угодно аксиома о параллельных прямых неочевидна для Эвклида, но факт её наличия в учебнике очевиден для Ирины Теодоровны, и поэтому не надо лишних движений. Пусть сколько угодно то, что папа выставляет её, Вику, за дверь, неочевидно для Викиного сердца и Викиной души, но факт выставления папой Вики за дверь настолько очевиден для Викиного папы, что он уже даже краснеть перестал и ответил:

– Вика! Только не надо никаких лишних ментальных движений. Ты моя дочь и всегда ею будешь. Я люблю тебя и всегда буду любить тебя. Я очень любил твою мать.

– Про «твою мать» я уже слышала! – как-то нехарактерно для неё усмехнулась Вика и в этот момент была интонационно похожа на свою-подружку-с-первого-класса, когда та начинала над кем-то издеваться.

Папа впервые за весь разговор посмотрел своей дочери в лицо. Удивлённо посмотрел. И, немного помолчав, твёрдо, металлически, совсем обойдясь на сей раз без мармелада, добавил:

– Но я люблю и эту женщину. И буду любить нашего с ней ребёнка.

И прежде единая твёрдая любовь опала отдельными, изолированными друг от друга осколками и перестала быть любовью, как перестаёт хрустальный бокал быть хрустальным бокалом, разбившись на всего лишь отныне осколки хрусталя. А в хижине ли, в квартире ли, в доме ли – не место для осколков хрусталя. Порезаться можно – за разгадками тайн вселенной с жестяным ведром к инопланетянину не ходи!

Год спустя Викина подружка-с-первого-класса сидела на крыше морвокзала в компании своих однокурсников. Они что-то отмечали – не то успешно сданный государственный экзамен, не то просто бьющую через край юную бесшабашность. В противоположном углу ресторанного зала сидело семейство армянских евреев. Дородная властная старая женщина, дородная властная пожилая женщина. Шумный, неистово жестикулирующий бурдюк преклонных лет. Шумный, неистово жестикулирующий бурдючок примерно вдвое моложе преклонного бурдюка. Бабушка, мама-папа и сын. Ничего необычного. В южном приморском городе полным-полно армянских евреев. Викина подружка-с-первого-класса недавно была на одной сильно научной конференции, хотя всё ещё оставалась всего лишь студенткой. Но даже в студенчестве она не утратила желания доказывать аксиомы. Именно благодаря этому своему качеству она, будучи ещё всего лишь студенткой, имела возможность посещать научные конференции, хотя и просто профессора, и профессора, заведующие кафедрами, и даже не просто профессора, а члены-корреспонденты и действительные академики, лоббируя приглашение всего лишь студентки на сильно научные конференции, регулярно сообщали ей, что ум человеку дан не для того, чтобы над кем-то издеваться. Но иногда Викина подружка-с-первого-класса, теперь всё ещё всего лишь студентка, об этом забывала и начинала горячо издеваться над кем-то. Но только не над тем армянским евреем, что был на той недавней сильно научной конференции. Потому что он был очень умный дядька и к тому же заместитель министра здравоохранения Республики Армения по вопросам материнства и детства. И потом, после всяких сильно научных заседаний, когда Викина подружка-с-первого-класса лихо отплясывала с этим самым армянским евреем, он в каком-то из медленных танцев сказал ей, что армян в самой Армении всего лишь три миллиона человек, а по всему миру – страшно подсчитать. Возможно, по инвазированию Ойкумены армян переплюнули только евреи. Но что касается армянских евреев, то тут и отдельно взятые армяне, и сильно отдельно посчитанные евреи дружно варят ягнёнка в молоке его матери. Викина подружка-с-первого-класса согласилась с заместителем министра Республики Армения по материнству и детству. Потому что у неё в однокурсниках был армянский еврей – и это было что-то с чем-то. Викина подружка-с-первого-класса на том банкете после сильно научной конференции даже подумывала, а не провести ли ночь с этим хоть и толстеньким, но весьма забавным, образованным и обаятельным армянским евреем? Но он сам всё испортил. Он ехидно прищурился и спросил Викину подружку-с-первого-класса:

– А знает ли нынешняя молодёжь, что такое Ойкумена?

– В контексте того, что вы сказали, «Ойкумена» – это населённая Земля. И я поняла, что в Антарктиде армянских евреев нет, – прошипела Викина подружка-с-первого-класса в заместителя министра здравоохранения Республики Армения. – Но раз уж вы решили позволить себе не только трогать меня за задницу, но и несколько свысока проэкзаменовать, то я отвечу вам как самая что ни на есть девочка-паинька, она же – синий чулок: грек Анаксимандр представлял Землю в виде отрезка колонны или цилиндра, на одном из двух оснований которого и живёт человечество. Середину Земли занимает суша в виде большого круглого острова – «Ойкумены». Ойкумену окружает океан. Внутри Ойкумены находится морской бассейн, делящий её на две приблизительно равные части: Европу и Азию. Греция же – родина Анаксимандра – расположена в центре суши. А город Дельфы – в центре Греции. Так что пупом, дорогой заместитель министра здравоохранения Республики Армения, Земля обзавелась гораздо раньше вашего рождения. И пупом этим был город Дельфы! – дошипела она в него как раз к окончанию медленного танца.

Викина подружка-с-первого-класса очень не любила, когда кто-то издевался над ней. Ну, пусть не издевался, а немного высокомерничал, позволяя себе сомневаться в сумме её знаний, помогающей ей доказывать любые аксиомы.

Впрочем, хорошо, что какая-то древнегреческая Ойкумена спасла Викину подружку-с-первого-класса от пересыпа хотя бы с заместителем министра здравоохранения Республики Армения. Он немного побегал за ней до конца банкета, немного поругал себя, да и пошёл спать. Викина подружка-с-первого-класса долго не спала, потому что ещё танцевала, выпивала, а потом полночи что-то строчила в свой очередной вечный блокнот. Если бы Викина подружка-с-первого-класса сохраняла все свои вечные блокноты, то ко времени, когда она увидела в противоположном углу ресторана на крыше морвокзала компанию армянских евреев, у неё была бы уже целая библиотека вечных блокнотов. Но она их теряла, рвала, выкидывала в мусор и даже иногда сжигала. Потому что в её вечных блокнотах была настолько эклектичная свалка, что реши даже она сама что-то упорядочить, у неё ничего бы не получилось. Да и чёрт с ними! В конце концов, рукописи не горят и всё самое важное – навсегда в хранилище твоего серого вещества. Там даже неважное, вроде заместителя министра здравоохранения Республики Армения по материнству и детству.

Но не из-за несостоявшейся случайной ночи с весёлым умным заместителем министра её тревожила компания армянских евреев в противоположном углу ресторанного зала. Викину подружку-с-первого-класса несостоявшиеся ночи тревожили ещё меньше состоявшихся. Да и состоявшиеся терялись, рвались, выкидывались в мусор и даже иногда сжигались. Потому что ничего личного, а лишь доказательство аксиом, в доказательствах не нуждающихся. Компания эта её тревожила лишь потому, что по левую руку от явно считающего себя пупом Земли шумного, неистово жестикулирующего бурдючка примерно вдвое моложе бурдюка преклонного, сидела её подружка с первого класса. Вика.

Вроде бы она. Но какая-то уж очень тихая. Даже для неё нехарактерно тихая. Можно даже сказать – пришибленная. И какая-то очень форматная. Даже для её данных – форматная. Если умножить Айседору Дункан на Ольгу Пикассо… Викина мама-гримёрша была колобком лёгким, юрким. Груди мамы-гримёрши и попа её, размером с корму сухогруза, нисколько не вредили ртутной живости Викиной мамы-гримёрши. Вика же – Вика ли? – сидевшая на крыше морвокзала за столиком с семейством армянских евреев, была как-то слишком тяжела. И не потому, что невысока и округла. А потому что как-то придавлена. Это ощущалось даже на расстоянии.

Викина подружка-с-первого-класса просто-таки гипнотизировала Вику взглядом. Вику ли? Но та так и не отрывала покорного взгляда от тарелки. После какого-то из бокалов вина Викина подружка-с-первого-класса не выдержала – встала и пошла к столику семейства армянских евреев.

– Вика?! – Она вопросительно уставилась на предполагаемую Вику.

Дородная властная старая женщина поджала губы. Дородная властная пожилая женщина пошевелила усами. Шумный, неистово жестикулирующий бурдюк преклонных лет вопросительно уставился на Викину подружку-с-первого-класса. Шумный, неистово жестикулирующий бурдючок примерно вдвое моложе преклонного бурдюка уставился на Викину подружку-с-первого-класса нагло.

– Мы – одноклассницы! – пояснила Викина подружка-с-первого-класса всей честной компании армянских евреев.

– Подружка-с-первого-класса! – радостно воскликнула Вика и даже подскочила со стула. И взгляд её из унылого стал ясным.

– Можно тебя на пару слов?

– Конечно!

В дамском туалете они обнялись, поцеловались, немного поговорили, и Викина подружка-с-первого-класса пригласила Вику к себе в гости.

– Завтра вечером! Обязательно! Только попробуй не прийти! – строго сказала Вике подружка-с-первого-класса.

– Конечно, я приду! Только я не могу прийти к тебе одна. Я приду с Артуром, ладно?

– Артур, как я полагаю, это то, что сидит по твою правую руку? – издевательским тоном уточнила подружка-с-первого-класса. – Ну, слава богу, что всего лишь Артур, а не Гамлет или, там, Байрон. Армяне так любят вычурные имена, что встретить дородную армянскую еврейку весом далеко за центнер по имени Офелия – вовсе не редкость.

Но Вика не заметила издёвки. Она искренне улыбнулась и сказала:

– Ты будешь смеяться, но маму Артура зовут Офелия.

– Ну не Одетта, не Одилия – и то спасибо! – совсем не рассмеялась Викина подружка-с-первого-класса. – Артур – муж? – Она скользнула взглядом по правой Викиной руке.

– Ну, почти! – смущённо ответила та.

– Ладно-ладно. Завтра! Завтра приходи со своим Артуром!

И Викина подружка-с-первого-класса вырвала из очередного вечного блокнота листочек со своим адресом и телефоном.

– Лучше сразу приходи, без звонка. Я живу в комнате коммуналки, и там не всегда зовут к телефону. Но завтра вечером я буду торчать дома и ждать тебя.

Вика с Артуром пришли в гости к подружке-с-первого-класса. Артур как-то сразу заполонил собой всё помещение, кривляясь, рассказывая анекдоты и хохоча. Между его тостами им никак не удавалось поговорить. Потом Артур напился и вёл себя совсем уж неприлично. Но Викина подружка-с-первого-класса всадила в него контрольный стакан коньяка, и он на некоторое время угомонился на диване в уголке.

– Зачем тебе это? – ткнула Викина подружка-с-первого-класса в сопящего и пускающего пьяные слюни армянского еврея.

– Нужен же мне хоть кто-нибудь, – пожала та плечами.

– Ладно. Рассказывай! – приказала Вике подружка-с-первого-класса.

И Вика рассказала ей и про папу, и про съёмную квартиру. И про то, что она, еле-еле окончив институт, сперва работала в пункте проката видеокассет, потому что институт закончила с формулировкой: «свободное распределение». Мало кому нужны сейчас экономисты, планирующие производство. Потому что производство разваливается, приватизируется и вообще скупается. Ну и слава богу, что не нужны. Потому что число  Вика понимает. Не настолько, конечно же, чтобы пойти тогда, после школы, на мехмат или физмат. Но всё-таки число 3,1415926535897932384626433832795 она понимает, а вот числа типа 2,1666666666666666666666666666667, частенько появляющиеся в курсовых по планированию производства, никак в её медленный ум не входят. И вообще, кажется, Викина-подружка-с-первого класса права и умные люди должны уметь не считать. Умные люди должны уметь думать. А толковых счетоводов умеющие думать люди себе всегда найдут. Вика не очень толковый. Не умеет прятать слагаемые в примере так, чтобы сумма оставалась неизменной. Она, как и прежде, решает примеры по шаблону, увы. В общем, есть диплом о высшем образовании, и хорошо. Вот с ним она и села на выдачу-приёмку кассет. Единицы возвращали перемотанными, ужас что за неаккуратные люди!

Жила в однокомнатной квартирке в центре. В самом центре. Тихой, уютной, чистой. Папа снял и оплачивал. Нам так всем удобнее. У них там маленький ребёнок. Зачем молодой девушке жить в такой суматохе? Ещё нянькой бесплатной сделают. Папа регулярно звонил. Спрашивал «какутебядела?» и, не дожидаясь ответа, начинал рассказывать, как его доченька Вита покушала, как его доченька Вита покакала, как его доченька Вита попускала пузыри и какое его доченька Вита сказала первое слово. Но чаще, конечно, он, как обычно, был в рейсе, и тогда, слава богу, никто её доченькой Витой не доставал, и…

– Подожди, подожди! – перебила Вику подружка-с-первого-класса. – Твой отец что, назвал свою новую дочь Викой? «Вита» – это же от Вики? Я помню, он тебя так в детстве называл.

– Ага. Ни ума, что называется, ни фантазии. Или ему просто нравится имя Вика. Артур, вон, говорит, что у евреев принято давать имя только умершего родственника и никогда – живого. Что ж, видимо, для папы я умерла. Вита умерла, да здравствует Вита!

– М-да… Офигенская игра слов в смыслы. Жизнь умерла, да здравствует жизнь!.. – Подружка-с-первого-класса было насупилась, но тряхнула головой, избавляясь от вечного азарта думания и игры в слова, и строго сказала: – Вы не евреи! Не мели чушь! Что значит умерла?! Только не для твоего папы! – строго сказала Викина подружка-с-первого-класса. Про себя подумав, что уж если и Викин папа такой, как большинство отцов, то… Что «то» – она не додумала. Потому что Вика продолжила свой рассказ, а Викина подружка-с-первого-класса продолжила слушать, а думы отложила на попозже.

– И жила я себе, не тужила. Только очень скучно. Ни с кем не встречалась. Никаких молодых людей. Как-то раз даже хотела тебя разыскать, потому что вокруг тебя навалом молодых людей.

– Да уж! – как-то горьковато усмехнулась подружка-с-первого-класса. – Можно сказать, в штабеля укладываю молодых людей. Складирую, что ту тушёнку из энзэ[6], на случай ядерной войны. Так чего не разыскала?

– Да как-то…

– Вот вся ваша жизнь – под хвост этому «да как-то…»! Страшный зверь этот ваш «да как-то…»! – разгорячилась Викина подружка-с-первого-класса. Хотя сердилась она, по правде говоря, не на Вику, а на себя. Потому что среди вихря учёбы, работы, дел нужных и не очень, учебников, книг, конференций и штабелей из молодых людей сама ни разу не задумалась о том, чтобы разыскать Вику. Точнее, задумывалась. Да как-то… Как-то то времени не было, то желания. И ещё раз времени не было. И Викиной подружке-с-первого-класса, в отличие от Вики, не было очень скучно. Ей как раз было очень не скучно. Даже, пожалуй, слишком не скучно. Так что и у неё был зверь «да как-то…». Просто другой породы. Не такой, как у Вики.

– Ну а потом в прокат зашёл Артур. Потом зашёл ещё раз. И ещё раз. И пригласил куда-то. Надо же было мне уже, наконец, девственность потерять. Да и вообще, живу одна-одинёшенька, никому не нужная. Так что… Он хороший, кстати. Просто шумный. Он уже был женат, и у него есть ребёнок от первого брака. Так что прямо сейчас он ни жениться, ни детей заводить не хочет. Живёт он с бабушкой и мамой-папой на посёлке Котовского, потому что квартиру оставил первой жене. Ну, то есть жил, потому что он сейчас ко мне переехал.

– Да уж. Хороший мужик. Отменный прям-таки, чего уж там! Ладно, дело твоё… Ну, а что твой отец вообще? Счастлив?

– Вроде да. Молодуха наша, что правда, ни разу с тех пор, как родился ребёнок, его из рейсов не встречала.

– Почему?

– Ребёнок маленький, – засмеялась Вика. – Ну вот и хорошо. Я зато на законных основаниях его те пару раз встретила. Одна. Там жизнь. Жёны моряков, и всё такое… А папин капитан повесился, – вдруг огорошила подружку-с-первого-класса Вика.

– Да ты что?! – охнула та. – Такой классный мужик был. Я его помню с какого-то детского твоего дня рождения, ну и по рассказам.

– У капитана умерла жена, пока он в рейсе был. Дети не стали телеграмму давать и звонить. А он пришёл и жены у трапа впервые за тридцать лет не увидел. И почернел. Дети машут ему руками с причала, внуков показывают. А он чернеет на глазах. Потому что на причале нет жены. Впервые видела, чтобы человек на глазах чернел. Кто бы рассказал – не поверила бы. Он прямо с борта детям орёт: «Где мать?!» – они ему улыбаются, мол, папка пришёл, сейчас выпьем-поговорим. А он им снова прямо с борта орёт: «Где мать, сукины дети?! Почему она мне не звонила?! Почему, когда звонил я, никто трубку не брал?! Где мать?!» Орёт и всех понурившихся жён моряков экипажа взглядом реферирует. И чернеет. Короче, все дела сделал, детей выслушал, послал, к ним встречаться-ночевать-беседовать задушевно не поехал. Вернулся прямиком к себе домой – и повесился. Ни записки, ничего… Кремировали. Прах развеяли над одним из причалов порта. Там, где его жена первый раз встречала. Там же, где и её прах развеян. Так она детям наказала перед смертью. А он просто повесился, ничего не наказав. Уж лучше так, как мой, ей-богу!

Викина подружка-с-первого-класса не думала, что так, как Викин, – лучше. Но и лишать себя жизни… Во всяком случае, Викина подружка-с-первого-класса не представляла себе, как надо любить человека, чтобы без него жизнь не имела смысла. Но жить надо, даже если жизнь бессмысленна! Психически здоровый человек себя жизни не лишит. И вообще, самоубийство – смертный грех. Ну да ладно. И об этом тоже думать не надо.

– А сейчас чеэмпэ на ладан дышит. Помполитов и судовых врачей вообще как класс сократили. Численность экипажей сильно порезали. Отец в рейсы пока ходит. Каким-то там помощником, далеко не первым. И то слава богу. Сказал, что постарается мне квартиру купить, прежде чем всё окончательно накроется медным тазом. И даже с каждого рейса откладывает по паре тысяч долларов тайком от молодухи. У меня. Я их храню в мамином «патронташе» вместе с кисточками. Только это и спасла от «новой метлы».

– Высокие отношения у него с молодой женой.

– Ну, не будь так категорична. Меня бы, наверное, тоже раздражало, что деньги из семьи уходят непонятно куда. На сторону. К чужому человеку. Я ведь ей никто.

– Тебя бы ничего не раздражало. Я даже не знаю, ты святая или дурная. Или просто добрая… Что в твоём случае одно и то же.

– Я больше всего на свете хочу ребёнка, – призналась Вика подружке-с-первого-класса.

– Зачем?! – удивилась та. – Зачем ребёнка так рано?!

– Знаешь, я как вспомню своё детство… Я никогда не была так счастлива. Я хочу снова быть с кем-то одним целы. Одним целым с ребёнком, его отцом и нашей любовью.

– Вот с этим такого не получится! – Викина подружка-с-первого-класса ткнула подбородком в сторону дивана с Артуром.

– Ну, хотя бы с ребёнком… Он недавно свою дочь на выходные брал. Мы так здорово катались на качелях-каруселях в Парке Ильича. Ты помнишь наши жуткие уроки физкультуры в Парке Ильича? – спросила Вика подружку-с-первого-класса, и они перестали говорить о папах, детях и любви и предались забавным школьным воспоминаниям. И очень здорово провели время.

Потом Артур проснулся, и они с Викой ушли из комнаты Викиной подружки-с-первого-класса в однокомнатную, чистую, уютную съёмную Викину квартирку.

Где-то через месяц они сходили в ресторан. Тоже втроём. И Артур стал хватать Викину подружку-с-первого-класса за всякие места, и это не понравилось ни Викиной подружке-с-первого-класса, ни самой Вике.

– Обязательно позвони! – сказала тогда, более двадцати лет назад, уходя из ресторана Викина подружка-с-первого-класса. – Давай увидимся без твоего Артура хоть раз. Обязательно позвони!

– Я обязательно позвоню! И постараюсь увидеться с тобой без него. Это сложно, потому что я работаю сейчас секретарём у его папы, так что вариант «задержалась на работе» не пройдёт. Но я обязательно что-то придумаю и обязательно позвоню! Давай на следующей неделе.

– Давай! Буду ждать звонка.

На следующей неделе Вика не позвонила подружке-с-первого-класса. Не позвонила она и на следующую после следующей недели. Ни в какую из недель того года, что был более двадцати лет назад, Вика не позвонила подружке-с-первого-класса. Потом, может, и звонила. Но к телефону коммунальной квартиры было некого звать. Потому что Викина подружка-с-первого-класса двадцать лет назад уехала из южного приморского города-порта.

* * *

– Наверняка у этой неумело накрашенной серой мыши есть страничка на Одноклассниках, и она там развешивает свои фотки с обрезанными ногами на фоне какого-нибудь третьеразрядного турецкого отеля. И бесконечно постит туда своих некрасивых детей, сидящих на идиотском «банане».

– Откуда столько злого сарказма у такого молодого человека, Артём?!

Бармен в ответ лишь пожимает плечами и вежливо-отстранённо уточняет:

– Может быть, ещё чего-то хотите, кроме текилы?

– Кроме текилы, хочу кофе.

Умный, но злой мальчик. Это нехорошо. Умные мальчики злыми не бывают. Хотя… Я вспомнила Викину подружку-с-первого-класса. Она была умная, но временами очень злая. И вот так же издевалась над теми, кто, на её взгляд, заслуживал издёвки. Но Викина подружка-с-первого-класса хотя бы хотела «двигать науку» и полагала издёвку чем-то вроде целебной вакцины, предохраняющей хороших девочек и мальчиков от инфекции обыкновенности, от мутации их из хороших девочек и мальчиков в обычных заёрзанных взрослых дядь и тёть. А что хочет двигать этот умный злой мальчик? Что он может двигать тут, за барной стойкой? И почему он так язвительно и зло отзывается о совершенно незнакомых ему женщинах, оставляющих деньги в заведении, где он служит? А та, с конским хвостом толщиной в руку, яркими голубыми глазами и рыжими веснушками, наверняка и ему лично щедро отсыпает чаевых. И ему, и официанту, и прочим злым мальчикам.

– Вы хотите сказать, Артём, что у вас нет странички на Одноклассниках и вы там не развешиваете свои фотки? И вы настолько не серая ни капельки не мышь, что в качестве фона вам подходят только перворазрядные отели Объединённых Арабских Эмиратов или водопад, струящийся по стене Трамп-тауэра? И если вы и сидели на «банане», то только по факту вашего на нём водружения он переставал быть идиотским?

Ну вот, опять из крупнокалиберного орудия – по маленькому воробью мальчишеского эго. Разозлилась. Зря. Всё равно целебная вакцина снова мимо холки, и её бесценные капли всего лишь стекают по лохматой шерсти.

Бармен забавно трясёт головой. Буйные кудри падают на лицо. Загребает их рукой со лба назад. Смеётся.

– Вы правы. Я дурак. У меня есть страничка на Одноклассниках. Есть фотки на фоне третьеразрядного турецкого отеля, и я машу рукой в объектив с идиотского «банана». И я не был ни в Объединённых Арабских Эмиратах, ни в Англии.

О! Это уже не просто абстрактный ум в вакууме. Это зачатки профессионализма – признание в том, что дурак.

– Трамп-тауэр в Америке, в Нью-Йорке. Не всё то Англия, что тауэр.

Дружелюбно улыбается, подаёт кофе. Но маленькая мальчишеская злость снова берёт верх и над умом, и над профессионализмом. Змеино-ласково шепчет, наклоняясь ко мне:

– Можно подумать, у вас нет странички на Одноклассниках!

– Подумать можно. Думать – одно из наивысших наслаждений, дарованных человеку. В шкале моих ценностей размещено сразу после оргазма и перед чтением книг.

Я всё ещё достаточно молода для того, чтобы нравиться двадцатилетним глупым щенкам, и всё же достаточно стара, чтобы рассчитывать на понимание, лениво бросая подобное бармену за пустой стойкой.

Слово «оргазм» не вышибло бармена из седла. Потому как принцип берёт верх даже над оргазмом.

– Так есть у вас страничка на Одноклассниках?

– Нет.

– Врёте?

– Если бы я врала, я бы обманывала.

– В чём разница?

– В элегантности. Слово «обман» куда элегантнее слова «враньё». Врать – ещё к лицу двадцатилетним мальчикам. Сорокачетырёхлетняя женщина во вранье будет выглядеть нелепо. Она может позволить себе только обман. И то лишь изредка. В качестве вечернего наряда в компании взрослых мужчин, уже давно знающих, что не всё то Англия, что тауэр. Так что вам, Артём, я не вру. И уж тем более – не обманываю.

Улыбаюсь.

Улыбается в ответ. Понимающе. Играет в понимание. Теперь наверняка будет говорить своим девушкам, а также щеголять перед пацанами фразочкой: «Не всё то Англия, что тауэр», не особо задумываясь над смыслов громадьём. А может, – чем чёрт не шутит? – станет-таки писателем – а кем ещё становиться в этом южном приморском городе, если не стал моряком? – и фразочка сделается крылатой, и критики будут писать об Артёме, де, не умерла южнорусская литературная школа, вот вам, пожалте! – новый ярчайший представитель! Хорошо им, в этом южном приморском городе. Сиди себе на скамеечке, закрыв глаза, и слушай, как волны накатывают на берег. Или стой себе за барной стойкой и запоминай про враньё с обманом и прочие не все те Англии.

Но он только улыбается. Викина подружка-с-первого-класса уже бы достала свой вечный блокнот и стала строчить в него обгрызенным карандашом.

– Но как же вы узнаёте о своих одноклассниках?!

Вот настырный!

– Никак не узнаю.

– Разве вам не интересно, что с ними стало?

– Не интересно.

– А мне жутко интересно!

– Двадцать лет назад, Артём, мне тоже было интересно. И я узнавала. Что правда, тогда ни у кого из них не было странички на Одноклассниках, и самое интересное узнавалось самым интересным из всех возможных способов – случайным.

– Ну-у-у… Случайно бывает так редко.

Вот! Какая, к чертям, скамеечка! В этом южном приморском городе можно сидеть на высоком табурете у барной стойки и бонусом от заведения за какие-то смешные триста пятьдесят текилы и чашку кофе получить перл: «Случайно бывает так редко».

Разумеется, жива южнорусская литературная школа.

Будь у меня, как у Викиной подружки-с-первого-класса, всегда под рукой блокнот, я бы немедленно это записала.

И доносящиеся с дамского шабаша словечки, выражения и диалоги записала бы. Они уже приняли достаточно, чтобы говорить громко. Но ещё не слишком, чтобы говорить невнятно. Будь у меня с собой блокнот, как у Викиной подружки-с-первого-класса, я бы срочно накатала туда круглым почерком вечно первого ученика:

– Говорю этому болвану-прорабу: «Лепнина должна быть в виде листочков!» Уточняет: «В виде дубовых или в виде берёзовых?» Я ему: «В виде сосновых!» И этот баран пишет себе в блокнот: «Лепнина в виде сосновых листочков!»

– Девки, мой пёс совсем-совсем мужчина! То повздыхает в «Уголке обиды», то пристроится в «Калошнице ожидания», то нервно взметнётся на «Подоконник надежды», а как дела сделает и поест – так безмятежно дрыхнет где ни попадя. Ходок и хулиган. А ещё крипторх!

– Это что ещё такое, порода?

– Ага. Порода. По-русски звучит как «одно яйцо – и то левое».

– Ну, те, у которых одно яйцо, и то левое, завсегда шибко ебливые. Чем ещё заниматься, если головы на плечах нет и руки из жопы?

 —Слушайте, мой бизнес-партнёр совсем долбанулся! Пригласил всех к себе в особняк, поляну накрыл, а посреди гостиной торчит какой-то дряхлый, вонючий, облезлый сундук. Он его оглаживает любовно, чуть взасос не целует. Тост поднимает за этот сундук. Все ему, мол, мы, конечно, за твоё барахло выпьем, – нам вообще пофигу за что, кроме дефолта, – только не пора ли тебе в санаторию какую швейцарскую скататься, отдохнуть, голову подлечить? Так он на всех зверем смотрит, зубы скалит, вот-вот кусаться начнёт. И говорит, мол, что вы понимаете, жалкие бездуховные личности! На этом сундуке Индира Ганди рожала! Я за него, знаете, сколько отвалил? Купить ту санаторию в Швейцарии хватило бы. Ну, все многозначительно промолчали. Ну, чисто из уважения к юродивому. А он всё буйствует. Говорит, мол, буду под этот сундук строить новый особняк. Представляете? Из-за какого-то облезлого сундука, где Индира Ганди рожала какого-то там хер его знает Муслима Ганди, у чудака крышу снесло. Так вы будете смеяться, он построил. И посреди того Тадж-Махала теперь торчит этот облезлый сундук, а в красном углу икона висит. Я ему на обмывании этого всего и говорю: «Лоханулся ты, братан! Сундук Индиры Ганди – отстой! Голова Иоанна Крестителя рулит форева!» Теперь он по аукционам и коллекционерам рысачит. Ищет голову Иоанна Крестителя. Вероятно, копию. Оригинал-то давно известно где. А я ему тем временем годного психиатра подыскиваю.

– Мне начальник запрещает ходить на работу в ярком. «Вы, – говорит, – секретарь! Секретарь в сером значительнее, чем в ярком!»

– Я всегда очень нравилась мужчинам. К сожалению для меня. Мне всегда очень нравились мужчины. К сожалению для них.

– Весь свой эротический пыл он растратил на рифмы. До секса и поэзии дело ни разу не дошло…

– Она так ленива, что мужа не выгоняет только потому, что для этого надо хоть раз проснуться раньше полудня, а уснуть – позже девяти вечера. Она не может его выгнать, потому что давно с ним не виделась – он всё время на работе, когда она не спит.