Формула преступления Чиж Антон
В родительском доме Ванзаров оказался ближе к полуночи. Вид имел слегка взбудораженный, словно выиграл на скачках миллион, а костюм — в пятнах необъяснимого происхождения. Во всяком случае, объяснить матушке, откуда заявился писаным красавцем, отказался. Его не стали бранить, а незаметно обнюхали на предмет водочных паров. Кроме ненормального блеска в глазах, улик загула не обнаружилось. Даже проницательная тетка Мария не смогла вынюхать. А уж она-то прошла школу двух мужей, любой женщине сто очков вперед даст.
Сияя, как начищенный пятак, Родион оценил ситуацию. Судя по грозовым тучам, среди которых вспыхивали отдаленные молнии, сестры перемывали косточки любимому сынку-племяннику, подыскивая достойную кару забывателю престарелых родственниц. У тетки желание дать хорошенькую взбучку подогревалось половиной графинчика наливки. Ее пустой половиной, разумеется.
Женский гнев дело такое — вспыхнет, как порох, и тухнет, стоит вовремя подуть. Но действовать надо решительно. Со всего размаха, бухнувшись на колени, Родион аккуратно рванул пиджак на груди и в лучших традициях провинциальных трагиков сообщил: он — негодяй и подлец, который не заслуживает прощения и снисхождения. Сбитые напором дамы не нашлись, что сказать. Не сбавляя оборотов, а ругая себя что есть сил, «пропащая головушка» и «неблагодарный отпрыск» готов был снести любое наказание, включая отказ от варенья. А чтобы наказать себя как следует, вот прямо сейчас сядет за полный стол и крошки не возьмет, хотя с утра ничего не ел.
Тетка Маша охнула и потребовала от сестры не издеваться над ребенком. Она не в обиде, очень мило прогулялась. Подумаешь, Русский музей оказался какой-то выставкой. Кто там, в Саратове, разберет. Искусству все едино.
Ванзаров скроил такую умильно-виноватую физиономию, с такой скорбью рассматривал коврик в прихожей, что сердце матери не выдержало. Она приказала мыть руки и марш за стол. Но этого Родиону оказалось мало. Не вставая с колен, он заявил, что искупит вину перед обожаемой родственницей, приглашая на настоящее открытие вернисажа. Для чего и взял отгул. Тут даже матушка размякла, утерла слезинку и… Пришлось снести бурю поцелуев растроганных женщин. На что не пойдешь, чтобы поесть по-человечески хотя бы раз в день.
Прощенный и обласканный, Родин набивал живот чуть не до часа ночи. Ему предложили рюмочку ликера, но от этого он решительно отказался, чтобы не потерять форму перед вернисажем. Как объяснил.
А утром, в час назначенный, уже при полном параде, Родион галантно предложил тетке ручку. Светский щеголь — нечего сказать. Всю дорогу тетка Мария, раскусившая не одного мужа, пыталась разгрызть племянника: с чего это молодому человеку понадобилось таскаться со старухой по вернисажам, хоть и со следами былой красоты. Но Родион держался молодцом, возмутился подозрениям, дескать, обязан загладить вину перед обожаемой родственницей и все такое. Мария Васильевна не поверила ни единому слову, но поймать «малыша» не смогла. Куда ей до сыскной полиции.
Стоило добраться до Общества художников, как тетка забыла о подозрениях. Атмосфера праздника захватила. Столько приятных господ, в каждом из которых прячется гений — непаханое поле для старой кокетки. Выпустив руку племянника, она принялась фланировать и рассматривать живописную общественность. А Родион проверил наличие молодых талантов, выделявшихся хмурым и похмельным видом.
Господин Музыкантский умело подогрел ожидание, не разрешая открывать главный зал. Сам же летал вокруг репортеров, которых отводил в потаенную комнату, служившую буфетом для избранных, откуда мастера пера возвращались довольные жизнью и французским шампанским.
Пробило полдень. Павел Наумович громогласно потребовал тишины. Как только смолк последний шорох, он картинно хлопнул в ладоши трижды. Створки сами собой распахнулись.
— Милости прошу! — провозгласил он.
Толпа хлынула, слегка помяв Павлу Наумовичу бока. Мария Васильевна ринулась в первых рядах и от усердия заехала ему локотком под дых. Но такой ажиотаж был в радость. Пропуская всех, Родион вошел в зал последним.
В экспозиции мало что изменилось. Только одно место завешивала таинственная черная ткань. Быть может, так изящно закрыли пятно на стене. Тетка Маша осматривала картины с видом знатока, прислушиваясь к суждениям и запоминая красивые слова. В провинции пригодится. При этом старалась не упускать из виду происходящее. Ей показалось, что публика, словно потоком омыв ряды картин, медленно, но верно стекается к картине, завешанной тканью. Вот уже добрая половина зрителей толкалась у этой картины и чего-то ждала. Дамское любопытство не хуже компаса указало маршрут. Для приличия погуляв мимо разнообразных картинок, Мария Васильевна кинулась в толпу и решительно протиснулась в первый ряд. Даме в летах уступали дорогу.
Взявшись за шелковый шнурок, скрытый в складках ткани, господин Музыкантский проверил, чтобы никого не осталось по углам, и призывно прокашлялся.
Воцарилось молчание.
— Господа! Настал самый важный момент сегодняшнего дня. Запомните его и сохраните память о нем навсегда…
В актерском таланте распорядителю не было равных. Особенно в умении подогреть интерес. Потянув еще время высокопарными словесами и уловив момент, когда напряжение достигло пика, он сказал:
— Итак, имею честь представить настоящий брильянт нашего вернисажа. Вы — его первые зрители. Это великая честь. Перед вами творится история искусства. В наш мир приходит шедевр…
И дернул за шнурок.
Шелк опал взмахом черного крыла.
У картины не было рамы. Ее повесили, кое-как зацепив за деревянную рейку, видно, сильно спешили. Но это было неважно. Потому что…
…Луч света падал откуда-то сверху, выхватывая из тьмы клавиши старенького пианино и его лицо. Он замер, будто вслушиваясь в мелодию, что слетела прямо с небес. Записал ли верно? Ничего не выдумывая и не сочиняя. Как доступно только избранным, без смысла и справедливости. Еще звучат отголоски инструмента, а он вглядывается в будущее, словно угадывая, что будет после. А после будет свет, любовь и радость, одна только радость, которую дарил всем. Он знает, что осталось немного, реквием готов, и вскоре заказчик потребует плату. Он знает, что остались считаные часы. И целая вечность. Потому что его музыка победила смерть. Потому что гений, не подвластный логике и расчету, в драном камзоле и грязных панталонах, в парике набекрень, полуголодный и осмеянный, взлетит над серостью, чтобы зажечься вечной звездой. От которой свет небесный. Он знает и не боится смерти. Он уже победил смерть. Смерть, где твоя сила? Ад, где твое жало?.. С наивной верой Моцарт ждет свою участь. Он готов испить чашу…
Казалось, зал опустел, всякое дыхания затихло. Ни одного критического замечания. Толпа оглушенных перед великим и необъяснимым.
Мария Васильевна не заметила, как по щекам потекли ручейки. Со всей искренностью, какую не найти в столичных сердцах, она упивалась новым, незнакомым потрясением. Впервые узнав, что искусство есть. Редко, но есть. Эмоции настолько переполнили даму, что она совершила непростительный для выставки поступок — хлопнула в ладошки. Сухой звук с хрустом разорвал тишину и замер. Никто не посмел шикнуть. Уже не владея собой, тетка Мария принялась аплодировать, как было, когда к ним в Саратов приезжал Шаляпин. И крикнула «браво!».
Прожженные и циничные господа с носорожьей шкурой, всё видевшие и всё знающие, не засмеяли провинциалку, а подхватили, сначала робко, потом все сильнее. Лавина нарастала, пока зал не захлебнулся восторженной овацией. Такого на выставках не случалось. Толпа аплодировала картине неизвестного художника.
Бил в ладоши Глазков. Шилкович остервенело хлопал. А Коля Софрониди кусал губы, не сдерживая слез. Аплодировал раскрасневшийся Сергей Гайдов. Хлопали мелкие репортеришки, сам великий Лев Данонкин сдирал кожу с рук и орал во все горло «браво!». Восторгались критики и заказчики. Даже Музыкантский аплодировал в искреннем порыве.
— Ваш племянник победил смерть. Настал его триумф, — тихо сказал Ванзаров.
— Это чудо, — шепотом ответил Михаил Иванович, хотя кругом грохотало и кричало. — Как вам удалось найти картину… У меня не хватит слов благодарности, чтобы выразить… То, что вы сделали, это… Это великолепно. Вы великий сыщик!
Они стояли чуть в стороне. Отсюда казалось, будто Моцарт возносится над толпой. Рост Гайдова позволял видеть картину, не поднимаясь на цыпочки. Родиону не так повезло.
— Никакого чуда, только логика, — скромно ответил он.
— Где же вы нашли ее?
— Вам действительно интересно?
— А как же иначе! Вы спасли Макара от забвения, само его творение. Я хочу знать все подробности этого подвига! Прошу вас, раскройте тайну!
— Раз настаиваете… — Родион постарался отыскать взглядом тетку, но родственница утонула в восторге, и шляпка вместе с ней. — Это очень простая история. Когда докопаешься до косточки, то есть зерна. Надо задавать простые вопросы, тогда ответы будут простыми.
— Не способен их задать…
— Вот первый простой вопрос: как можно украсть большую картину? Двумя способами: вырезать с подрамника или вынести целиком. В первом случае останутся рейки с ошметками холста. Но их не было. Выносить целиком — большой риск. Могут заметить и спросить. Есть ли еще способы?
— Вы меня спрашиваете? — удивился Михаил Иванович.
— Нет, логику.
— И каков ее ответ?
— Разумеется, есть. Самый простой способ — вынести краденое в соседнюю квартиру, к господину Софрониди. Но, к сожалению, там ее не было. Что же еще придумать? Наверное, надо найти простое и изящное решение. А именно: никуда не выносить картину вовсе.
Гайдов даже тросточкой помахал:
— Это невозможно. Комната слишком маленькая, я бы заметил. А вы — тем более.
— Даже в чулане можно спрятать так, что найти будет трудно.
— Но как?
— Благодарю за простой вопрос. Единственный ответ: сделать так, чтобы картину видели все, но не видел никто. Для этого есть все необходимое. В комнате сколько угодно подготовленных холстов, составленных в ряд. Любой посмотрит на них снаружи. Но никто не заглянет с другой стороны. Зачем? Что там может быть? Расчет очень точный. Я сам попался. И если бы не гвоздик…
— Какой гвоздик, Родион Георгиевич?
— Гвоздик среди мусора. В виде загнутой скобки, какой ткань прибивают. Стоило рассмотреть боковины картин, как обнаружилась странность. У всех рам очень ровно и тщательно прибит холст: гвоздики посажены буковкой «м». А на одном — набивка вкривь и вкось. Пришлось заглянуть с обратной стороны. Преступник спрятал картину наилучшим образом. Расчет точный: он сможет вынести ее без хлопот, когда пройдет время. Вернее — когда придет время.
Михаил Иванович пребывал в глубоком изумлении:
— Да, сразили наповал… Значит, негодяй оторвал холст и перебил его обратной стороной…
— Именно так.
— И никто ничего не слышал?
— Нижнего соседа, господина Глазкова, не было. Это было известно наверняка. И ничто не мешало стучать.
— Ловко… Но позвольте, а кто это сделал? Кому хватило прыти?
— Прыти хватило убийце Макара Николаевича. Обычно вор и убийца несовместимы. Но не в этот раз.
— Вы знаете, кто он?
— Догадываюсь.
Лицо Гайдова стало белее мрамора:
— Назовите его…
Достигнув зенита, овация медленно, но верно затихала, рассыпаясь осколками. Даже шедевром тяжело наслаждаться долго. Слаб человек перед великим искусством, ему бы что попроще.
— Зачем вам это? Смерть официально признана самоубийством. Подозрения — не доказательства, никто не станет открывать дело.
— Уж сам решу, как с ним поступить…
— Хотите отомстить? Восстановить справедливость, на какую не способен закон? Это бесполезно и ни к чему не приведет.
— Просто назовите… Где его найти?
— В этой толпе. С ним опасно связываться. В его характере точный расчет, холодный рассудок и огромное самообладание.
— Кто он… Умоляю… Хорошо, обещаю пальцем не тронуть, просто в лицо посмотрю.
— Ну, раз обещаете… — Ванзаров помедлил. — Только логические предположения. Не более.
— Я слово дал…
— Хорошо… Начать надо с причины убийства. Она так проста и очевидна, что ее трудно было понять сразу. Преступление задумывалось давно и тщательно готовилось. Чудесное появление бутылки водки у дворника это доказывает. Для чего кто-то подбросил ему выпивку? Чтобы ранним утром Данила спал мертвецки пьяным. Убийце необходимо было прийти очень рано, наверно, в половине восьмого. Он захватил с собой бутылку вина и два бокала, чтобы отметить окончание трудов. Я почти уверен: Макар должен был умереть от яда. Это логично: художник скончался накануне выставки. Скорее всего, яд был редкий и трудно установимый, быть может, какой-то алкалоид, который действует не сразу. При идеальном стечении обстоятельств Макар должен был упасть замертво здесь, в зале, когда развешивали картины…
Родион помедлил, словно заглядывая в прошлое:
— Была открыта бутылка и наполнены бокалы. Пример Сальери вдохновлял убийцу. Гость в который раз просит Макара показать картину, ожидая отказа. Но художник соглашается. Черная ткань снята, убийца видит картину. И происходит непредвиденное: его охватывает такая злоба, что, не помня себя, он наносит удар в висок. Макар падает замертво. Убийца понимает: разрушена суть плана. Гайдов должен был умереть без насилия. Тогда картина становилась бесценным произведением искусства с легендой. А теперь — замазана криминальной драмой. Есть и другие сложности: нельзя оставить картину на виду, она изобличает убийцу. Но и вынести нельзя. Времени у него мало, не более получаса. Какой вывод? К восьми утра Гайдов был уже мертв. Чтобы исполнить блестящую идею, убийце пришлось трудиться изо всех сил, при этом отвечать друзьям, которые пришли будить Макара. Это несложно: за дверью голоса не разобрать. Я проверил.
— Кто! Имя!
— Позвольте логике закончить свое дело. Что же было на картине? Видите, в левом углу изображена дверь из комнаты Моцарта?.. Именно там… Из нее выходит заказчик, который приходил за реквиемом. Он держит массивную трость с набалдашником в виде свернувшейся змеи. Знаете, что это? Орудие убийства, которое пробило висок. Идеальное оружие. Трость не надо прятать, как молоток или топор. Стереть кровь, и иди куда хочешь. Потом ее следует спрятать — и все, следов не найти. Но, увидев на полотне свою трость, гость понял: отныне на него указывает сам автор. И хоть на персонаже средневековый костюм, его узнает тот, кто будет искать убийцу. Преступление словно заранее угадано художником. Но убийце нанесена еще и пощечина: Макар изобразил его в образе «черного человека» и самого… Сальери. Изящная шутка: заказчик реквиема и Сальери — одно лицо. Ирония причинила боль самолюбию того, кто пришел под утро. Он потерял контроль над собой и нанес удар. Змея пронзила висок. Яд остался невостребованным.
— Кто убил Макара?!
— Так вы и убили, — спокойно ответил Родион.
Михаил Иванович презрительно фыркнул:
— Что за дичь? Я любил Макара, как родного сына, у меня алиби — сотни людей меня видели в «Пивато». Я уехал оттуда в полдень! Как мог оказаться у Макара?
— И зачем такое несокрушимое алиби именно на момент, когда вас могли заподозрить? Если разобраться, оно недорого стоит. Кто под утро бурной вечеринки вспомнит, был или не был Михаил Иванович за столом? А от «Пивато» — ровно пять минут до Гороховой. Никто не обратил внимания, как вы ушли и вернулись. Мало ли — человеку надо подышать воздухом. Даже бутылку с бокалами заготовили, чтобы на ресторан никто не подумал. Выдало совсем не это…
— Неужели?
— Вы привыкли опираться на крепкую палку с массивной рукоятью. А новая трость — легкая и неудобная. Не знали, куда ее деть. Мучились с ней, но носили. Зачем? Чтобы всем показать, что у вас тросточка безобидная.
— Вот как, значит, повернули…
— Еще подвела дружба с Данилой. Если бы соседи-художники собирались прикончить Макара, им бы не понадобилось спаивать дворника. Они же живут в этом доме. Это надо только тому, кто должен прийти снаружи. Еще косвенный факт: живописью занимались, значит, умеете холст натягивать. Но самое главное: только вы после смерти Макара получите его нехитрое имущество. И великую картину, как ненужный хлам, чистый холст на подрамнике.
— Но зачем мне убивать племянника?
— Ради него, конечно, — Родион указал на портрет. — Вы коллекционер. Владеть шедевром для вас — смысл жизни. Особенно если создать его по своему расчету. Ради такого ничего не жалко. Наверняка подсказали племяннику сюжет. Подозреваю, что Макар все-таки показывал вам незаконченное полотно. Оценив, сколько оно может стоить, начали готовить тихую смерть. Но Макар, словно предчувствуя, дописал заказчика реквиема. Это заметно: краска совсем свежая. Он раскусил: вы — черный человек. Гений серости и расчета, который побеждает, но все равно проигрывает. Жаловались, что для вас, господин Гайдов, не осталось правды на земле. Вот и решили побороть несправедливость своими руками.
— А вы, как погляжу, наш маленький Моцарт, — в задумчивости проговорил Михаил Иванович.
— Не имею чести, всего лишь чиновник полиции.
Толпа редела, распадаясь на отдельные группки, всеобщий восторг разбивался на частные разговоры. Отыскав племянника, Мария Васильевна порадовалась, что «малыш» не сбежал, и наградила одной из самых теплых улыбок, на какую способно теткинское сердце.
— Родион, ты доставил мне чудовищное удовольствие. Это как дернуть водки с мороза под маринованный груздь… Нет, даже лучше… Пардон, а почему не представишь меня своему знакомому?
Тетка невольно оценила представительного мужчину на предмет… Ну, на какой предмет может оценивать мужчину одинокая женщина, похоронившая двух мужей.
— Господин Гайдов, — сказал Ванзаров. — Дядя художника, создавшего шедевр. Сам автор шедевра в некотором роде.
— Да что вы?! — Тетка не дождалась, когда назовут ее. — Великолепно! У вас в семье одни гении!
Мария Васильевна кокетничала искрометно, но Гайдов даже бровью не повел в ее сторону, не отрываясь от картины, словно не мог насмотреться. Прикинув, что эта магия не действует, тетка зашла с другой стороны:
— А где же ваш племянник, господин Гайдов? Отчего пропустил такой триумф? Какая жалость, не правда ли?
Отвечать какой-то сумасшедшей старухе Михаил Иванович не счел нужным. Одним движением сломав трость, кинул обломки к ботинкам чиновника полиции и быстро вышел. На него стали оглядываться. Господин Музыкантский вовсе изумился такому поведению мецената. А тетка замерла в недоумении:
— Что с ним?
— Скоропостижно скончался, — ответил Родион, думая о своем.
…Коля боялся шевельнуться.
— Что же случилось с Гайдовым?
— А что с ним должно было случиться?
— Но ведь он дал слово наказать убийцу…
Юношескую наивность Аполлон Григорьевич отметил смешком:
— Думаете, человека, убившего родного племянника, замучают угрызения совести? Вам еще, коллега, учиться, учиться и учиться психологии сыщика.
— Но как же закон, наказание…
— Наказание вышло куда страшнее полагаемого по закону. Какая пытка: видеть, как растет слава Макара, и не иметь сил ее остановить. Владея картиной, Гайдов не смог поднять на нее руку, это же не человек. При этом осознавать, что племянник, которого ненавидел, как бездарность ненавидит талант, и раздавил как муху, оказался сильнее. Испытание хуже каторги. У него срока давности нет.
— Так что же, он так и наслаждается жизнью?
— Возможно. Только не в столице. Вскоре Гайдов исчез. А куда, что — в полиции на этот счет сведений не имеется.
— Но как же «моментальный портрет»?
— А с ним что не так?
— Но ведь Гайдов не выходил убийцей! — в отчаянии вскричал Гривцов.
— Эх, юноша… Если б по одному портрету убийцу можно опознать… Нам бы пришлось искать другую работу. Вам — точно… Нечего отлынивать, подставляйте лоб, будем бить штрафной.
Звонкий щелчок, и из глаз Гривцова брызнули мириады звезд, так что он маленько закачался и увидел небо в алмазах. Аполлон Григорьевич руку имел тяжелую, а пальцы пластичные. Что составляет наилучшее сочетание для искрометного щелбана. Во всех смыслах.
Почесав место возмездия, Николя заявил:
— Готов отыграться.
Лебедев искренно поразился:
— Это как же понимать? Чтобы нашему дорогому, любимому и обожаемому Аполлону Григорьевичу — в лоб отвесить? Вот как дело повернули?
— Нет, нет… Так… Только на интерес… Имею я право историю рассказать?
В юном полицейском было столько обиды на несправедливость этого мира, что криминалист сжалился:
— Ну, валяйте, что у вас там припасено. На интерес…
— Мне про этот случай в участке рассказали… — начал Коля, запнулся и спросил, не скрывая подозрительности: — А вам он не известен?
— Многое мне известно из столичных происшествий… Какой именно?
— Про убийство барышни Водяновой.
Лебедев уставился на карниз, словно роясь в невидимой картотеке, и даже слегка шевелил губами:
— Водянова, Водянова… Что за фамилия мутная? Не припомню такой фамилии… Это когда случилось?
— Почти два года назад…
— Это по какому участку проходило?
— По 3-му Казанскому…
— По Казанскому… Да не просто Казанскому, а еще третьему… Ах да!.. Нет, не знаю этого происшествия. Видимо, без меня справились. Скорее всего — ничего интересного или сложного, да… А в чем там загвоздка?
Гривцов уже собрался проболтаться, но вовремя прикусил язык.
— А вот не скажу! — мстительно заявил он.
Аполлон Григорьевич смиренно потупил взгляд:
— Ладно, попробуйте… удивить меня. Если не справитесь, тариф известен — щелбан от всей души.
— Опять щелбан?.. За что?.. Договорились на интерес.
— Интерес ваш в том, чтоб изучить трудности жизни… В чем готов всячески помочь, да… И щелбаны в этом непростом деле — самая полезная наука. Но если не желаете…
— Нет… Я готов… — сразу выпалил Коля и добавил: — А вы точно не слышали про эту историю?
— Молодой человек!.. Кого подозреваете?.. Лебедева!.. Это основу и вершину всей криминалистической науки, альфу и омегу, ну и так далее…Чего смотрите, как барышня на взвод гренадеров… Начинайте уж, а то лопнете от избытка чувств.
Слизнув волнение, юный чиновник начал самым загадочным образом:
— Случилось это в конце декабря…
Откуда ты, прелестное дитя
Не сыскать дней беззаботнее Святок. Снег лежит плотным ковром, сверкая и искрясь, морозы встали, кончились метели, вышло солнышко, наступило Рождество, и на душе так светло и привольно, словно уже весна. Да она и не за горами. Вся столица погружается в праздничные гуляния. Важные государственные учреждения и те откладывают решения судеб Отечества и народного благоденствия в дальний ящик, чтобы окунуться в радостный водоворот.
Даже преступный мир, стесняясь нарушить закон праздника, отправляется на каникулы. Стихают карманные кражи, про грабежи не слышно, а если и случается происшествие, то по невоздержанности. С такой мелочью полицейские участки сами справляются, раз им не позволено отдыхать, как нормальным обывателям.
А вот сыскная полиция со спокойным сердцем наслаждается жизнью. Чего штаны протирать в присутствии, все равно дел никаких! Так что под конец двенадцатидневного веселья кое-кто из доблестных сыщиков еле жив. Требуется отменное здоровье, чтобы пережить Святки. Не каждому они под силу. Особенно юным чиновникам.
На третий день святочного безделья Родион открыл глаза и кое-как разглядел толстую стрелку, которая обогнала десятый час. Вместо того чтобы бодро вскочить и сделать утреннюю гимнастику (хотелось бы взглянуть на таких героев), он поступил как разумный человек, а именно: плотнее закутался в одеяло. Но в отличие от нас с вами, старающихся придавить лишний часок, стал лежа анализировать, до чего же докатился.
Мысленно загибая пальцы, Ванзаров счел пережитые испытания. Вскоре обнаружилось, что мысленных пальцев не хватит и придется добавлять новые. А все потому, что за последние дни он не отказался ни от одного приглашения и в результате умудрился побывать, кажется, у всех родственников и знакомых и даже знакомых их знакомых. Ну и за каждым застольем, без которого Святки не представить, конечно же…
Нет, совсем не то, что подумали. В напитках Родион меру знал. А вот в закусках… Только прикинув в самых общих чертах, какое количество холодцов, салатов, жаркого, заливных судаков, печеных поросят, кулебяк, тортов и прочих домашних изысков уничтожил, он немедленно пришел в ужас. Если, конечно, в ужас можно прийти вот так на диване. Со всей ясностью логической мысли Родион осознал: еще немного — и рискует потерять форму. Хотя было бы чего терять, честное слово! Но испытания на крепость духа и желудка еще не закончены: сегодня опять званый обед у матушки.
Перевернувшись на бок, Родион окинул себя мысленным взором и сделал неутешительный вывод: так жить нельзя. Иначе не только потеряет форму, нет, форма была, но отупеет. Что для сыщика, подающего надежды, совсем не годится. Короче говоря, надо отказаться от матушкиного обеда. Или хотя бы прогуляться перед ним. Решено и подписано.
С чувством выполненного долга Ванзаров прикрыл глаза на секундочку, чтобы поглубже осмыслить решение, а когда открыл, обнаружил, что проспал до одиннадцати. Это уже никуда не годилось. Выкинув себя с дивана, он прошлепал на кухню, где опрокинул ведро леденой воды на голову, завопил как ошпаренный, растерся жестким полотенцем и облачился в свежий костюм.
Сунув нос в стекло и продышав морозный узор, Родион открыл Садовую улицу в снежном блеске и праздничном безделии. Атмосфера манила прогуляться и насладиться январским днем. Упустить чудесный миг было преступно. А сыскная полиция борется с любыми преступлениями.
Выйдя на улицу, Родион вдохнул полной грудь и… наполнился чистой морозной радостью, какая бывает только на Святки. Не торопясь и наслаждаясь каждым мгновением, отправился в сторону Никольского рынка. Прогулка была столь чудесной, что он сам не заметил, как дошел до гранитной набережной Крюкова канала.
Праздник искрился и переливался на все лады. Вода скрылась под белой периной, расшитой следами веселых полозьев. Горят золотом купола Никольского собора. Сбитенщики перекрикивают друг друга, предлагая медовый отвар. Девахи в пестрых платках, румяные и озорные, гуляют парочками, смеются над симпатичными мужчинами, строят глазки военным. Мальчишки с ором носятся друг за дружкой. Снег хрустит под ногами. Редкие сани пролетают со свистом. В общем, так хорошо, что и сказать нечего, кроме: как хорошо!
Окинув взглядом запорошенные окрестности Коломны, Ванзаров ощутил легкий намек голода и уже собрался поворотить, как на той стороне канала заметил фигуру городового. В отличие от мрачного постового в черной шинели, который и в праздники тянет лямку, этот был также мрачен, притопывал и прихлопывал рукавицами. Только вот стоял не на должном месте. Рядом с ним согревалась еще парочка городовых. Промерзшие лица постовых были знакомы — все как один из 3-го Казанского участка. И хоть зевак, сколько хватало глаз, и в помине не было, узнать полицейское оцепление труда не составило.
Праздничное обжорство не смогло задушить любопытство. Родион ощутил позыв куда сильнее голода. Захотелось узнать, что же такого преступного случилось, когда в мире царят покой и благодать. Хоть глазком взглянуть. Ну что в этом такого: только узнает, что стряслось, и сразу на обед.
Недолго думая, вернее, не думая вообще, Ванзаров съехал, как мальчишка, по ледяной горке гранитного спуска к самому каналу, пересек лед и вышел к другому берегу, к большому неудовольствию городовых. Начальству, хоть и мелкому (по чину, но не по фигуре), лениво отдали честь, но что случилось, ответить не могли. Или не пожелали. Их дело маленькое: вызвали и поставили.
Снаружи охраняемый домик выглядел мирной обителью, в которой не может случиться ничего страшнее разбитой чашки. Двухэтажный особнячок, какие попадаются только в этой части столицы, был построен в начале века, но вид имел ухоженный и чистенький. Как праздничный тортик. Внутри выглядел не менее опрятным, чем снаружи. Уют семейного особнячка жарил от натопленной печки. Аккуратные половики, начищенные зеркала и даже люстра в чехле говорили о пристойном достатке владельцев.
Отряхнув ботинки, Ванзаров снял шляпу, чтобы поздороваться, но вежливость пропала зря. В комнате вроде большой гостиной с широкими креслами имелось три двери. На второй этаж вела дубовая лестница. И нигде ни одной живой души. Словно обитатели вымерли — ни хозяев, ни прислуги. Быть может, кто-то прятался на кухне, к которой вел тесный коридорчик с одежной вешалкой. Только уж очень тихо сидят, ни звона посуды, ни шипения самовара. Прямо-таки мертвая тишина.
Родион прошелся по пустой зале. Каждая вещь сверкала чистотой. Так идеально хозяйство вести трудно. В семье обычно кто-нибудь или вещь бросит, или мусор оставит, или беспорядок наведет. А тут образцово правильно, не по-домашнему. Как в дорогой гостинице.
И правда: на скромной конторке, притиснутой в уголок, нашлась книга регистрации постояльцев. Вернее — постоялиц. Чистенький домик служил пансионом дамам, которые не любили меблированные комнаты или гостиницы, а желали получить хорошее обслуживание и уединение. Подобный комфорт стоит дорого, не каждая дама сможет позволить себе такой пансион. Да и постояльцев много не поместится. Судя по редким записям — лишь четыре гостьи изволили остановиться. Только где же они все?
Порядок дошел до того, что ступеньки отказались скрипеть. Родиону даже не пришлось красться, как сыщику. Поднявшись на второй этаж, Родион увидел вычищенный пол с новыми коврами, свежие обои, аккуратные картиночки с пейзажами в рамках, хрустальную люстру и запертые двери по обеим сторонам коридора. Зато прямо перед любопытным гостем распахнулась створка, завешанная изнутри плотной гардиной. Отодвинув ткань, пахнувшую едким букетом духов, Родион заглянул внутрь.
— Это что такое? — спросили грозным тоном. — Кто позволил? Ну-ка попрошу отсюда… Ах, это вы, Ванзаров… Очень мило, но я сыскную не вызывал…
— Здравствуйте, Иван Васильевич, — нежно ответил юный чиновник, проскальзывая внутрь. — Я не по службе, а так, по интересу. Мимо проходил, думаю, дай-ка загляну к коллегам, посмотрю, что стряслось, и немножко согреюсь…
— Согрелись? Ну и идите себе, куда шли…
Радушный прием чиновника Разуваева на этом не кончился. Развивая гостеприимство, он добавил, что вот, дескать, кому праздники и веселье, а кто-то, не разгибая спины и не видя родных деток, должен трудиться… В общем, вылили все, что накопилось в душе. Действительно, не повезло человеку: все праздники пришлось дежурить по участку.
Понимая душевную травму соседа с первого этажа, Родион растекся коварным обольстителем, полив рану сладкой патокой. Рассказал, как уважает господина Разуваева, как ценит его знания, мечтает поучиться у опытного и мудрого товарища и, если позволят, лишь одним глазочком взглянуть на происшествие. Лесть такой грех, который никогда не остается безнаказанным. Разуваев размяк, оказалось, что и он давно наблюдает за успехами юноши и, так и быть, изволит натаскать его уму-разуму. Ну, как же иначе…
— Что же тут случилось? — спросил Родион, озираясь. На первый взгляд ничего трагического в чистенькой комнатке не нашлось. Не считая странного запаха… Но мало ли чем может пахнуть в комнате дамы.
— Загляните-ка сюда, коллега, — широким жестом предложил Разуваев, указывая на диванчик, развернутый цветастой спинкой ко входу.
На шелковых подушках лежала барышня в сером платье с глухим воротничком под самое горло. Волосы черного отлива туго затянуты в пучок, лицо бледного землистого оттенка с большими синяками под глазницами, в общем, не красавица. На вид — не более двадцати двух, но выглядит глубоко замученной жизнью. Глаза голубоватого отлива, тусклые, как у русалки. Шея неестественно изогнутая, подбородок прижат к груди. Девушка лежала неудобно, скособочившись и сжавшись. Одна рука подвернулась под спину сломанной тростинкой, правая свешивалась безвольно. Диванчика хватило, чтоб целиком спрятать от случайного взгляда щуплое тельце. К тому же окончательно мертвое.
— Ну, как вам гостинец к празднику? — Иван Васильевич горестно усмехнулся, выражая накопившуюся обиду и ожидая законного сочувствия. Что за нелепость — тратить на расследование праздничные дни, вместо того чтобы проводить время с женой и детишками. Он ведь не великий сыщик, как некоторые, а мирный обыватель.
— У вас уже есть версия, что здесь произошло? Я прямо в растерянности, не знаю, что и подумать! — Родион старался быть предельно вежливым, не позволяя себе умничать перед старшим товарищем.
Разуваев покровительственно хлопнул по плечу:
— Эх, Ванзаров, вам еще многому надо учиться… Все в облаках витаете. А ведь жизнь, она, знаете ли, проще… Тут произошел самый заурядный факт любовной драмы. Взыграли страсти, и вот результат.
— Не понимаю, Иван Васильевич, раскройте загадку!
— Ну, так и быть, учитесь основам ремесла. Сегодня утром к этой барышне…
— Личность ее установлена?
— Некая Водянова Дарья Иванова…[12]
— Имя по паспорту выяснили?
— Паспорт?.. При чем тут паспорт! В книге регистрации пансиона записана, с начала марта месяца проживает… Так, о чем я?.. Ванзаров, не перебивайте!
— Извините…
— Еще раз встрянете — отправлю за дверь… Ну так вот, к ней заявился сердечный гость. Слово за слово, взыграла ревность, посыпались обвинения и упреки, потом — выстрел, и вот вам труп на праздничек. После чего убийца хладнокровно бросает оружие и выходит из комнаты… Вся история. Кажется, ищи теперь ветра в поле?
Словно не расслышав, Родион принялся так старательно оглядывать ковер вокруг дивана, что заподозрить его в быстроте и сообразительности было трудно.
— Ничего не пойму… Где же убийца пистолет оставил? Ох, помогите…
— Не там смотрите, правее берите… Вон у печки валяется.
— Ну надо же! А я не приметил…
Действительно, рядом с чугунной дверцей духового отверстия лежал револьвер с длинным стволом. Издалека можно ошибиться, но, скорее всего, хорошо знакомая американская модель. Прямо скажем: не новая. Револьвер был немного младше Родиона, его история подходила к концу, но оставался еще на вооружении кавалерии и, бывало, попадал в частные руки. Вещица тяжелая и очень опасная.
— Полагаете, тип оружия указывает на мужчину? — спросил любознательный юноша.
Чиновник гордо хмыкнул:
— Еще как полагаем!.. Только револьвер тут ни при чем. Горничная видела, как убегал наш голубчик.
— Она смогла его описать?
— Ни к чему описания, говорит: часто здесь бывал… Только имени не знает.
— Большая удача, поздравляю.
— Именно так. Дело пустяковое, считай, преступник уже пойман… Вот разберусь с бумагами и возьму его тепленьким.
Согласившись, Ванзаров все же аккуратно спросил:
— Иван Васильевич, я вот понять не могу: зачем убийца так странно бросил оружие?
— Что же тут, по-вашему, странного?
— Оставил на виду такую улику. Зачем-то пошел к печке, которая в другой стороне от выхода. С чего это? Неужели не подумал…
Чиновник самодовольно улыбнулся:
— В том-то и дело, что в таких моментах обычно не думают. Не до того, голубчик, было в мягких муромах у нас… Хо-хо!.. Выхватил револьвер, стрельнул, испугался, что натворил, бросился к печке, оружие выронил и был таков. Глупейшее убийство. Сразу видно: дилетант с порывом.
— Так, по-вашему, убийство не было запланировано?
— Нет, это все нервы шалят… А вы что, предполагаете злой умысел?
Родион помедлил, чтобы подобрать дипломатичные словечки:
— Приехать в гости к любовнице с таким револьвером — довольно странно. Девушка хрупкая, вид болезненный, если было желание с ней покончить — можно задушить тихо и быстро. А тут — оружие, каким лошадь с пятидесяти шагов завалить можно. Огромная убойная сила, три сосновых доски прошивает, насколько помню. Калибр 10,67, судя по стволу…
— Ай, глупости! — отмахнулся опытный чиновник. — Кто в порыве страсти думает про убойную силу? Ну, держал под рукой на всякий случай.
— Полагаете, убийца опасался чего-то?
Читать бесплатно другие книги:
